in dem ich emporstrebte gegen meine Last, verjüngte ich mich: und gerade als ich härter in mir wurde, lernte ich noch die Anmuth.



erfinderisch in den kleinen Schlauheiten und lüstern nach Käufern warteten sie: mit abgemagerten Seelen und arm an Hoffnungen.

Wild warf sich mein Strom in Irrnisse und unwegsame Schluchten: aber wie sollte es zugehen, daß ein Strom nicht zum Meere käme?

Einen See fand ich, einen Einsiedler und Selbstgenügsamen: aber mein Strom warf sich in diesen See (und) riß ihn mit sich zum Meere.

wie Cäsar. unbeweglich.

Ihr kennt mich nicht

Ich gab euch die schwerste Last—daß die Schwächlinge daran zu Grunde gehen—zur Züchtung.

Nicht Mitleiden!

Ich will mich und euch formen und verwandeln

wie ertrüge ich’s sonst!

als mein Ich euch träumte

Wehe dem Menschen und Übermenschen, der nicht eine Höhe hat, welche auch noch über dem Mitleiden ist!



Die kleinste Kluft steht zwischen mir und dir: aber wer schlug je Brücken über die kleinsten Klüfte!



Gespräch mit dem Höllenhund. (Vulkan)

Auf Asche schreite ich empor den Aschenberg gen Abend: lang und länger wird mein Schatten.

Im veilchenblauen Meer liegt fern ein Kahn: der Schiffer kreuzt sich, der mich schreiten sieht

Jetzt fährt zur Hölle Zarathustra—sagt er schaudernd: lange schon rieth ich auf dies Ende!

Du irrst, Fischer, ganz und gar! Der Teufel holt mich nicht: doch Zarathustra holt sich jetzt den Teufel.

deine Knie beten an, aber das Herz weiß nichts davon.



Erlösung zu bringen



Dort ist die Gräberinsel, dort sind auch die Gräber meiner Jugend: dahin will ich einen immergrünen Kranz des Lebens tragen.

Meiner Jugend gedachte ich heute ich gieng meine Gräberstraße auf Trümmern saß ich zwischen rothem Mohn und Gras—auf meinen eigenen Trümmern.

zur Insel der Abgeschiedenen fahrend auf schlafendem Meere

Noch lebst du, altes geduldiges Eisenherz: und in dir lebt auch noch das Unerlöste, Ungeredete meiner Jugend.

Jesus—wie ein süßer Geruch.



Die Erhaltung des Geschlechts ist garantirt: aber was liegt daran!



Erlöser
Philosophen. Erkennende. Wissenschaftler.
Genius
Freigeister.
Romantiker.
Künstler.
Eroberer “starker Wille” verhöhnt
Staatsmänner
Heilige:



Treue
Wahrhaftigkeit
Mitleid.
Gerechtigkeit.
Tapferkeit
Gehorsam.



Und wenn du kein Vogel bist, so hüte dich, dich über einem Abgrunde zu lagern.



Ich kann nicht mehr abwärts zu euch: mein Auge selber schwindelt und blindet, den Weg zu sehen, den ich aufwärts ging.

Schwarz und schwärzend ist die Kunst der Tarantel: Taranteln aber heiße ich die Lehrer der “schlimmsten Welt”

Dem Leben hatte ich abgesagt: zum Nacht- und Grabwächter war ich worden auf der Bergburg des Todes.

Da droben hütete ich seine Särge in dumpfen Gewölben: voll standen sie von solchen Siegeszeichen: aus gläsernen Särgen blickte mich das überwundene Leben an.



Ich selber bin wie der Wind der die Thore aus einander bricht zu Todtenkammern. Ich selber bin wie der Sarg voller bunter Bosheiten und Engelfratzen, ich selber bin das Gelächter des Lebens in mitternächtlicher Todtenkammer.

dieser jauchzt darob, daß Rache noch in der Gerechtigkeit geübt ist: und jener daß in der Rache noch Gerechtigkeit geübt werde. (Dühring und der Corse)



Wenn es Götter gäbe: wie hielte ich es aus, kein Gott zu sein! Aber es giebt keine Götter.

So geschah mir einst: ich träumte meinen schwersten Traum, und ich dichtete träumend mein düsterstes Räthsel.

Aber siehe, mein Leben selber deutete diesen Traum. Siehe, mein Heute erlöste mein Sonst und den in ihm gefangenen Sinn.

Und so geschah’s zuletzt auch: dreimal scholl Donner durch die Nacht zu mir, es heulten drei Mal die Gewölbe.

Alpa, rief ich, Alpa, Alpa. W t A z B? Welch überwundenes Leben kommt zu mir, dem Nacht- und Grabwä

Als ich euch träumte, tr ich meinen schwersten Traum.

Also will ich euer Schrecken sein—eure Ohnmacht und euer Wachwerden.

Preis der Kühlen Vernunft
der Schaffende preist Armut des Geistes und Skepsis
süßer Geruch
Hochsommer



Der Muth zum Fordern des Außerord ist seltener als der Muth, es zu leisten.



Stärke und Länge des Entschlusses und Genügsamkeit (Einsicht in die irdische Unvollk

Süß und matt wie der Geruch alter Mädchen ihr Gelehrten.



Ihr Erlöser, was versteht ihr denn vom Menschen!



Und warum wollt ihr nicht euch—zu mir ködern?



Aber keine Stimme antwortete.

Ach, ihr wißt nicht wie ich Einsamer den Stimmen gut bin, die von Menschen her ein Wind oder ein Vogel zu mir trug. Trunken bin ich worden noch über häßliche Stimmen.

Alpa! schrie ich, so rede doch Stimme. Alpa! schrie meine Furcht und Sehnsucht aus mir.

Wie leicht nimmt man die Last einer Entschuldig auf sich, so lange man nichts zu verantworten hat.

Aber ich bin verantwortlich.

Ihr Mitleidigen, wenn ihr euch aus der Höhe zu den Menschen herabwerft, was darf euch an gebrochenen Gliedmaßen gelegen sein!

Aber es schwieg, furchtbar und doppelt schwieg es. Ach, ihr kennt sie nicht, die doppelte Stille, die herzverschnürende!

Alpa! schrie ich. Alpa! Alpa! Die Furcht vor der doppelten Stille schrie aus mir.

Gebückt im dumpfen dunklen Schachte arbeiten, das ist den Gefangenen das härteste Loos.

Wohin er gieng? Wer weiß es?

Aber gewiß ist’s daß er untergieng.

Ein Stern erlosch im oeden Raum.



Das Unvergängliche—das ist nur ein Gleichniß, und die Dichter lügen zu viel.

Sie wissen auch zu wenig und sind schlechte Lerner: so müssen sie schon lügen.

Und am liebsten ist ihnen das Reich der Wolken: da setzen sie ihre bunten Bälge darauf und heißen sie Götter,

Und wenn sie in einem Garten liegen unter Bäumen oder an einem Felsenhang vor den Blumen einsam reden, so meinen sie ihre zärtl Empf sei Erkenntniß.

Sie glauben alle daß die Natur in sie verliebt sei und horchen immer herum auf ihre Schmeichelreden.

Wagt doch euch selber zu glauben! Wie soll man euch sonst glauben! Wer sich selber nicht gl lügt immer!



Wollen befreit!—so lehre ich euch F d Ws

Dies Lachen zerbrach mich, und zerriß mir die Eingeweide, und schlitzte mir das Herz auf.



Starker Wille? Einen langen Willen brauche ich, ein herzenshartes ewiges Entschlossensein.

Alles Schaffen ist Umschaffen—und wo Schaffende Hände wirken, da ist viel Sterben und Untergehen.

Und nur das ist Sterben und in Stücke gehen: ohne Erbarmen schlägt der Bildner auf den Marmor.

Daß er das schlafende Bild aus dem Stein erlöse, darum muß er ohne Erbarmen sein:—darum müssen wir Alle leiden und sterben und Staub werden.

Aber wir selbst sind die Bildner auch in dem Dienst seines Auges: oft erzittern wir selber vor der Schaffenden Wildheit unserer Hände.

Wer von euch Dichtern hat nicht seinen Wein verfälscht? Manch giftiger Mischmasch birgt sich in euren Kellern.



Wollt ihr den Regenbogen sehen und die Brücke des Übermenschen? Eben jetzt ist es Zeit.

Noch rauscht die Wetterwolke, aber schon scheint die Sonne wieder.

Prophezeiung.

Einst werde ich meinen Sommer haben: und es wird ein Sommer sein, wie in hohen Bergen.

Ein Sommer, nahe dem Schnee, nahe dem Adler, nahe dem Tode.

Das ist dein Unverzeihlichstes: du hast die Macht und willst nicht herrschen.

Siehst du denn nicht, wessen sie alle am meisten bedürfen. Das ist der, welcher befehlen kann.

Wille

Ihr seid hungrigen Geistes: so nehmt mir diese Wahrheit flugs zum Imbiß: das Unvergängliche—das ist nur ein Gleichniß.

der Übermensch völlig über die bisherige Tugend hinaus, hart aus Mitleid,—der Schaffende, der ohne Schonung seinen Marmor schlägt.

Zur letzten Rede Zarathustra’s.

Das große Spiel zu spielen—die Existenz der Menschheit dransetzen, um viell Etwas Höheres zu erreichen als die Erhaltung der Gattung.

Z l Red

ich erreiche euch spät—wie die griechischen Künstler jetzt erst.

Aesch

Gespräch mit dem Feuer-Hund
Hohn über sein Pathos
gegen die Revolution

Hohn über Revolutionen und Vesuve. Etwas von der Oberfläche

Euch treibt noch kein starker Wind und Wille

Zu steif seid ihr mir noch und zu gerade im Rücken

Ach, daß ihr erst gebläht und rund wie ein Segel über die See gienget, zitternd im Ungestüm eures Willens!

Dann sollt ihr mir schön heißen und recht gerüstet!

Nun ist die Zeit erhitzt, Brand ist ihre Luft—nun gehen alle nackend, Gute und Böse! ein Fest des Erkennenden ist diese Welt ohne Kleider.

Staaten zerbersten
Erdbeben
alles wird sichtbar
Taine
Was macht die Erde beben: die stillen Worte der Heiligen
Sturm-Bosheit.
Jauchzen, daß alles sichtbar wird und birst.
Es wird mir so wohl!
Ende aller Sitten und Heimlichkeiten.
Götterdämmer —
Es giebt nichts Ewiges!

Kalt strömt tiefe Erkenntniß, eiskalt sind ihre tiefsten Brunnen: so ist es Labsal heißen Händen und Handelnden.

Ich liebe das Brausen des schlechten Rufes, wie das Schiff die von ihm aufgeregte Welle. Ich gehe leichter, wenn um mein Kiel der Weg

Aber wie ich von euch aufwachte und zu mir kam, also sollt auch ihr von euch aufwachen—und zu mir kommen!



Erlöser? Binder und Bändiger nenne ich euch!



mit bescheidener Hand dem Quell zu nahen

Wahrlich, ich sage euch: wo immer Gräber sind, da waren auch immer Auferstehungen!



Rede dein Wort und zerbrich an ihm. Was liegt an dir!

Allem Reinlichen bin ich hold:

euch, den Mittlern und Mischern, euch Halb- und Halben sage ich das: ihr seid nicht reinlich

wie könnt’ ich euch Versöhnern hold sein!

Noch gab es keine Übermenschen. Nackt sah ich Beide, den größten und den kleinsten Menschen: und Beide fand ich noch—allzumenschlich!

Ihr spielt, und ihr wollt, daß man eurem Spiele zuschaut—euch Alle heiße ich Schauspieler.

Ob ihr euch Dichter oder Tänzer oder Diener des öffentlichen Nutzens und des Volkes Stimme nennt —

Ob ihr lehrt oder malt oder tönt oder “Schwarz auf Weiß” spielt:—einen Namen wollt ihr euch machen.

Mutter Eitelkeit

Der Gegensatz solcher, die ihren Namen auswischen und ihren Kopf verstecken möchten—daß ihre Aufgabe sie nicht sehe und an ihnen vorüberlaufe.

und nur wenn ich mir zur Last bin, fallt ihr mir schwer.

Es gab noch keine Übermenschen.

Lust als Mutter der Schmerzen.

Hauptlehre: die Natur ist wie der Mensch: irrt usw.
Vermenschlichung der Natur.

Also, schließe ich, ist der Glaube an die Zeit, gut für die Gesundheit. (Pessimisten zuletzt)



Drei Einsamkeiten giebt es: die des Schaffenden, des Wartenden und die der Scham.



Ich weiß das Wort und Zeichen des Übermenschen: aber ich zeige es nicht, ich zeige es mir selber nicht.



Was thatet ihr? (“Fest des Lebens”)— —“So ist es aus dem Geiste Zarathustra’s”



Die Lehre zuerst vom Gesindel gut geheißen, zuletzt von den höchsten Menschen.



Wir wollen wie Z leben, in Scham vor einer großen Wahrheit.

Zu 1). Er weigert sich. Endlich durch die Kinderchöre in Thränen.

Ein Narr!

2 Könige führen den Esel.

Zu 2) Als der Zug nicht weiß, wohin sich wenden, kommen die Gesandten aus der Peststadt. Entscheidung. Wie im Wald. Feuer auf dem Markte symbol Reinigung.

Vernichtung der Großstadt das Ende

ich will die Frommen verführen.

Zarathustra auf den Ruinen einer Kirche sitzend Act 4

der Mildeste muß der Härteste werden—und daran zu Grunde gehen.

Mild gegen den Menschen, hart um des Übermenschen willen

Collision.

anscheinende Schwäche.

er prophezeit ihnen: die Lehre der Wiederkehr ist das Zeichen.

Er vergißt sich und lehrt aus dem Übermenschen heraus die Wiederkehr: der Übermensch hält sie aus und züchtigt damit.

Bei der Rückkehr aus der Vision stirbt er daran

устремляясь ввысь и преодолевая тяжесть, я стал моложе; и когда я укрепился изнутри, я научился и грации.



изобретательные в маленьких хитростях и жадные до покупателей, они ждали — с отощавшими душами, бедные надеждами.

Бурно устремился мой поток в блуждания и непроходимые ущелья — но неужели может случиться так, что поток не достигнет моря? Озеро нашел я, отшельническое и самодостаточное, но поток мой ворвался в него и увлек за собою к морю.

неподвижен, как Цезарь.

Вы не знаете меня

Я дал вам наибольшую тяжесть — чтобы от нее погибли слабейшие — ради воспитания.

Не сострадать!

я хочу придать форму — и преобразить себя и вас

как иначе я вынес бы это!

когда моему Я снились вы

Горе человеку и сверхчеловеку, у которого нет высоты, которая выше сострадания!



Малая пропасть между мной и тобой, но кто перекидывал мосты через малые пропасти!



Беседа с адским псом. (Вулкан)

По пеплу восхожу я на пепельную гору под вечер; всё длиннее становится моя тень.

Далеко в фиалковом море плывет лодка; — лодочник крестится, завидев, как я иду

Вот направляется в ад Заратустра, — говорит он, содрогнувшись, — давно уже угадывал я этот конец!

Ты заблуждаешься, рыбак! Дьявол не унесет меня — но Заратустра унесет дьявола.

колени твои молятся, но сердце ничего не знает об этом.



Принести спасение



Там остров могил, там могилы моей юности; туда хочу я отнести вечнозеленый венок жизни.

Свою юность вспоминал я сегодня, я шел моей дорогой могил. На развалинах сидел я среди красных маков и травы — на моих развалинах.

плывя к острову усопших по спящим морям

Еще живо ты, старое терпеливое железное сердце, и в тебе живет еще неразрешенное, невыраженное моей юности.

Иисус—как сладкий запах.



Сохранение рода гарантировано—но что в том толку!



Спаситель
Философы. Познающие. Ученые.
Гений
Свободные духом.
Романтики.
Художники.
Завоеватели, «сильная воля», подвергающиеся насмешкам
Государственные мужи.
Святые:



Верность
Истинность
Сострадание.
Справедливость.
Смелость
Послушание.



И если ты не птица, остерегись устраиваться над пропастью.



Я больше не могу спуститься к вам: глаз мой плывет и не различает тропы, по которой я взбирался наверх.

Черно и очерняюще искусство тарантулов; тарантулами же называю я учителей «худшего из миров»

Я отрешился от жизни: ночным и могильным сторожем сделался я в замке смерти на горе.

Там, наверху, под мрачными сводами охранял я ее гробы, полные трофеями побед; из стеклянных гробов смотрела на меня побежденная жизнь.



Я сам ветер, распахивающий ворота склепов. Я сам гроб, полный пестрой злобой и ангельскими гримасами, я сам хохот жизни в полночном склепе.

один ликует потому, что к мести прибегают и в справедливости, а другой потому, что и в мести прибегают к справедливости. (Дюринг и Корсиканец)



Если бы существовали боги — как вынес бы я, что я не бог! Но богов нет.

Вот что однажды со мной произошло: мне снился мой самый тяжелый сон, и во сне я сочинял мою самую мрачную загадку.

Но смотрите, моя жизнь сама объяснила этот сон. Смотрите, мое Сегодня освободило мое Иначе и попавшийся в него смысл.

И так наконец произошло: трижды ударил гром среди ночи, трижды заревели своды.

Альпа, — закричал я, — Альпа, Альпа. Что за преодоленная жизнь идет ко мне, стражу ночи и гробниц?

Когда я видел вас во сне, мне снился самый тяжелый сон.

И я хочу быть вашим страхом — вашим обмороком и вашим пробуждением.

цена холодного разума
созидающий прославляет бедность духа и скепсис
сладкий запах
Середина лета



Мужество требовать чрезвычайного встречается
реже, чем мужество его совершить.



Сила и длина решимости и нетребовательность (понимание земного несовершенства

Сладки и вялы, подобно запаху старых дев, вы, ученые.



Вы, спасители, что понимаете вы в человеке!



И почему вы не хотите приманить себя — ко мне?



Но никто мне не ответил.

Ах, вы не знаете, как добр я, одинокий, к голосам. Я стал пьян от ужасных голосов.

«Альпа! — закричал я, — говори же, голос. Альпа!» — кричали из меня мой страх и моя тоска.

Как легко берут на себя тяжесть извинения те, кто ни за что не ответственен.

Но я — ответственен.

Вы, сострадательные, когда вы бросаетесь к людям с высоты, — что вам до переломанных членов!

Но царило молчание, ужасное двойное молчание. Ах, вы не знаете ее, двойную тишину, вы, перевязанные сердца!

Альпа! — закричал я. Альпа! Альпа! Страх перед двойной тишиною кричал из меня.

Работать, согнувшись, в темных и душных шахтах — вот самый суровый жребий пленных.

Куда он ушел? Кто это знает?

Но он погиб — несомненно.

Звезда погасла в пустом пространстве.



Непреходящее — символ, сравненье, а поэты слишком много лгут.

Знают они слишком мало и учатся плохо — так что должны они лгать.

А всего милее им царство облаков — там рассаживают они свои пестрые чучела и называют их богами.

А когда они лежат под деревьями в своем саду или на скалистом склоне одиноко беседуют с цветами, они полагают, что их нежные ощущения и есть познание.

Все они верят, что природа влюблена в них и всегда только и прислушивается к их льстивым речам.

Осмельтесь верить в самих себя! Кто же иначе поверит вам? Кто не верит себе — лжет постоянно!



Воля освобождает! — так учу я вас.

Этот смех сломал меня, и разорвал внутренности, и распорол сердце.



Сильная воля? Долгая воля нужна мне, жестокосердная вечная решимость.

Любое созидание есть пересозидание — и где созидающие руки, там много смерти и умирания.

И только это умирание и распад; без сожаления ударяет скульптор по мрамору.

Чтобы освободить спящий образ из камня, он должен быть безжалостным; поэтому мы все должны страдать, и умирать, и становиться пылью.

Но мы все тоже скульпторы на службе у его глаза: часто мы сами дрожим перед созидающей дикостью наших рук.

Кто из вас, поэтов, не подделывал свое вино? Немало ядовитых смесей хранят ваши подвалы.



Хотите взглянуть на радугу и на мост сверхчеловека? Сейчас самое время.

Еще шумит грозовое облако, но уже снова светит солнце.

Пророчество.

Однажды будет у меня лето — такое лето, как высоко в горах.

Лето близ снега, близ орла, близ смерти.

Вот что самое непростительное в тебе: у тебя есть власть, но ты не хочешь править.

Разве не видишь, в ком они нуждаются больше всего? В том, кто может приказывать.

Воля

Вы голодны духом — так хватайте же эту истину на закуску: непреходящее — символ, сравненье.

сверхчеловек, полностью за рамками нынешней добродетели, жестокий из сострадания,—созидающий, безжалостно бьющий по своему мрамору.

К последней речи Заратустры.

Играть в большую игру — ставя на кон существование человечества, чтобы, быть может, достичь чего-то большего, нежели сохранение рода.

К ресчи

я настигну вас поздно—подобно греческим художникам, настигшим вас только сейчас.

Беседа с огненным псом
Насмешка над его пафосом
Против революции

Насмешка над революциями и Везувиями. Нечто поверхностное

Вас пока не гонит ни сильный ветер, ни воля

Слишком скованы вы еще и прямы спиной

Ах, вы лишь недавно надуты и округленны, словно парус, проходящий по морю, дрожа от стремительности собственной воли!

Тогда вы должны красиво зваться и иметь хорошую оснастку!

Теперь время горячо, его воздух — пожар; теперь все голыми, добрые и злые! Праздник познающего — это мир без одежды.

Лопаются государства
Землетрясения
все видно
Тэн
Отчего сотрясается земля: от тихих слов святых
Злоба шторма.
Ликование, что все видно и все разрушается.
Мне становится так хорошо!
Конец всех обычаев и таинственностей.
Сумерки кумиров —
Ничто не вечно!

Холодно течет глубокое познание, словно лед его самые глубокие источники — отрада для горячих рук и поступков.

Люблю шум дурной славы, как корабль рожденную им волну. Легче мой ход, когда путь под килем —

Но как я был разбужен вами и пришел к себе, так и вы должны пробудить себя — и придти ко мне!



Спасители? Связывающими и укротителями называю я вас!



приблизиться к источнику со скромной рукой

Поистине, говорю я вам: только где есть могилы, есть и воскресения!



Скажи свое слово и разбейся о него. Что за дело до тебя!

Ко всем чистым благосклонен я:

вам, посредникам и путаникам, вам, половинным,

говорю я: вы не чисты

как мог бы я быть благосклонен к вам, примирителям!

Еще не было сверхчеловеков. Голыми я видел обоих — самого большого и самого малого человека, — и обоих нашел я еще слишком человеческими!

Вы играете и хотите, чтобы любовались вашей игрой — всех вас называю я актерами.

Называете ли вы себя поэтами, или танцорами, или служителями общественной пользы —

Учите ли вы, или рисуете, или музицируете, или играете в «черное по белому» — вы всегда хотите сделать себе имя.

Мать тщеславие

Противоположность тем, кто хочет стереть свое имя и спрятать свою голову — чтобы их задача не заметила их и пробежала мимо.

лишь когда я себе слишком тяжел, тяжелы мне вы.

Еще не было сверхчеловеков.

Наслаждение как мать болей.

Основное учение: природа — как человек: заблуждается и пр.
Очеловечивание природы.

Итак, заключаю я, вера во время полезна для здоровья. (Пессимистам в последнюю очередь)



Есть три одиночества: одиночество созидающего, одиночество ожидающего и одиночество стыда.



Я знаю слово и знак сверхчеловека, но не показываю его, не показываю себе самому.



Что вы делали? («Праздник жизни») — «Это в духе Заратустры»



Учение, одобренное сначала чернью, а в конце концов и высшими людьми.



Мы хотим жить как Заратустра, — в стыде перед великой истиной.

К 1) Он отказывается. В конце концов пение детского хора вызывает у него слезы.

Глупец!

2 короля ведут осла.

К 2) Когда процессия не знает, куда следовать, приходят посланники из чумного города. Решение. Как в лесу. Огонь на рынке — очищение.

Уничтожение большого города. Конец

я хочу соблазнить благочестивых

Заратустра сидит на руинах церкви Акт 4

самый мягкий должен стать самым жестким — и от этого погибнуть.

Мягким к человеку, жестким ради сверхчеловека

Столкновение.

мнимая слабость.

он предсказывает им: учение о вечном возвращении — это знамение.

Он забывает себя и учит из сверхчеловека вечному возвращению: сверхчеловек выдерживает его и этим карает.

Очнувшись от видения, он умирает