Wenn du nicht beten kannst, warum fluchst du nicht wenigstens? Siehst du nicht, daß wir ums Leben ringen?

Ich fürchte dich, weil du lachst, während wir um das Leben ringen: du siehst aus wie Einer, der seines Lebens gewiß ist.

Oder seines Sterbens—sagte Zarathustra.



Und wenn wir davon kommen, will ich sagen “es ist kein Gott—und Zarathustra hat mich’s gelehrt.”



Ich vergebe dir dein Mißtrauen ich gebe dir aber nichts für dein Vertrauen.



Ich fand einen Übermuth in allen Dingen, den hieß ich göttlich. Und weil ich diesen Übermuth auch in meiner Seele fand, heiße ich auch meine Seele göttl



Du glaubst an Wunder und Wundermänner; die rechte Noth würde dich auch noch beten lehren. Die alten Falschmünzer des Geistes haben auch deinen Verstand Falsch gemünzt.



Er legt auf Jahrtausende die Hand.

Vom Getümmel.

4. Als Zarathustra einst durch einen Schiffbruch ans Land gespien wurde und einst auf einer Welle ritt, wunderte er sich: “wo bleibt mein Schicksal? Ich weiß nicht, wo hinaus ich soll. Ich verliere mich selber.” Er wirft sich ins Getümmel. Dann von Ekel überwältigt sucht er etwas zum Trost—sich

der Fliegende (als Entdecker, der auf ein Jahrtausend seine Hand legt)

4. Von den Kleinen.
5. Krämer
usw.

Daß die Würfel gegen uns fallen können, ist dies ein Grund, nicht Würfel zu spielen? Vielmehr—hier ist der Pfeffer.

Zarathustra prüft mit schmerzlicher Erregung den Gewaltigen, den Narren, den Fliegenden, darauf ob er sich darin wieder findet—umsonst!

Erst nachdem er vom Tod der Freunde weiß

In keinem Menschen findet er sich—so sucht er die Thiere.

§ großer Hohn auf sich als Fürsprecher des Lebens

3. Erzählung des Steuermanns. Entsetzliche Nacht Zarathustras.

4. Heiterkeit.

Ich mag die düstern Duckmäuser und Molche nicht. Auch Irrlichtern bin ich gram und allem, was vom Sumpfe stammt.

Ist denn das Leben ein Sumpf?

Ein kleines Lied, aber ein großer Trost für den der es singen kann: und wahrlich ein guter Singvogel muß es sein!

Ein Überfluß an Leid war in ihm: das brach heraus und strömte hin nach einem Meer des Väterlichen.

Das Meer alles Väterlichen hieß er Gott—rechte Männer nannten ihn drob Gottesläster

Ach, meine Seele, wie wurdest du so hart gegen den der dich überreich geliebt hat!

selbstherrlich selbsthörig noch ungehört —und Held zugleich

Wenn Gold klingelt, da blinzelt die Hure. Und es giebt mehr Huren als Goldstücke. Wer käuflich ist, den heiße ich Hure. Und es giebt mehr Käufliche als Goldstücke.

Ich verachte das Leben am besten: und ich liebe das Leben am meisten: darin ist kein Widersinn—Widerspruch.



Herzensqual

§ Mein Kopf ist närrisch, aber mein Herz ist weise.



§ Alles geht und vergeht—alles kommt zurück.

— und das Gehen und Vergehen kommt selber zurück

Dieses jetzt da war schon—ungezählte Mal war es schon



Diese Lehre ward noch nie gelehrt. Wie? Ungezählte Male ward sie schon gelehrt—ungezählte Male lehrte sie Zarathustra.

Der Schmerz lehrt Hühner und Künstler gackern. Fragt die Weiber: man gebiert nicht, weil es Vergnügen macht.



Einen Scheiterhaufen sah ich gethürmt: mürbe und gedrückt wartete er des Funkens: seine eigene Schwere drückte ihn

Den Knaben blies er sein Verlangen zu: mit trockenem Gaumen röchelte er sein Wort, aber die Knaben hörten ihn nicht

Zu Knaben muß man schreien: mit Gewalt immer ihrer Ohren und Augen Thür aufreißen

In der dümmsten Welt hat schon eine kleine Vernunft unsägliches Vergnügen.

Ich weiß oft nicht mehr, was ich von mir weisen soll; ich stürze mich lieber hinein und Versuche mich.

Die Kraft, in mich zu verwandeln, immer im Wachsen. Gesetzt, es gäbe einen Gott, so könnte die Welt gar nicht dumm genug für ihn gedacht werden.

großmüthig den Schmerz betrachten—oft wird das dritte Geschlecht erst mit unserem Schmerze fertig d. h. eine neue Kraft wuchs ihm.

großmüthig in Hinsicht auf die Zukünftigen—und das ist der Großmuth des Schaffenden, der sein Werk mehr liebt als sein Heute.

die Zufriedenen am meisten gefährlich (zufrieden mit den gegebenen Idealen) gar die zufriedenen Düsterlinge.

Kam ich denn, auf Laster zu lästern? Und vor Taschen- und Tagesdieben zu warnen?

Kam ich nicht, sie meine Reichthümer zu lehren und alle Übersehnsucht meiner Fülle

Von den Fürsten.
Von den Lehrern.
Von den Bösen.
Vom Ruhm.
Gespräch mit dem Blitze

Von der großen Sehnsucht.
Von göttlichen Begierden.
Von der Schwangerschaft.

meine Feinde hinter ihr Thor zu drängen und Blässe auf ihres Thores Wange zu malen



Der Weg durch alle 7 Einsamkeiten: endlich die Schlange

Lehrte ich dich nicht—den Übermenschen?

Was wißt ihr von der Wollust! Was könntet ihr von der Wollust wissen!

Ein Andres ist Wollust ein Andres Gebären. Fragt die Weiber: man gebiert nicht weil es Vmacht

Der Schmerz macht Künstler und Hühner gackern. Die Wollust schweigt—nun hört mein Wort vom Ruhm.



so wartet gesegneten Leibes, zufreud- und zufrieden, die Schwangere.

Hast du deine Tugend in den Ohren, so sieh zu wie du das lärmende Leben aushältst. Wir werden am meisten für unsere Tugenden bestraft.

Mein Schicksal, hüte mich vor allen kleinen Siegen! Spare mich auf, daß ich Einmal siege—groß wie das Schicksal.

Mit dir rede ich, Schickung meiner Seele, Schicksal

daß ich überrasche und nie erwartet werde, wie ein Geist erscheint

daß ich die Furcht nicht begreife, sondern der größten Gefahr bedarf um des Ekels loszuwerden, den das Leben einflößt.

Wie viel Höhlen hat das Leben!

Unsere Gewohnheit an Höhlen, unsere Sehnsucht darnach—ein Gang durch finstere Schläuche

Du Blitz, schneidender Demant, Gold-Zickzack! Antworte mir, daß ich sehe, ob du nur zum Schein schneidend und scharf bist.

Für einen Denker nahm ich dich oft—weil, gleich dir, der Gedanke durch Wolken geht: und gleich dir weckt der Gedanke den Donner auf, der hinter Wolken schläft und grollt.

Am wachen Tage lernte ich das Gehen: auf festen Füßen leicht durch den wachen Tag gehen.

Im Schlafen und Träumen—sag mir, was lernte ich, daß mir wohl zu Muthe ist auch im Schlafen und Träumen?

NB wenn ich hinauf die Joche ging
ein Herold aller Mittags-Brüder

Duckmäuser, Mausefallen



— Bin ich denn ein listiger Geld-Krämer und Klingelbeutel?



Auch in der alten guten Zeit brachte jeder Tag mir eine schlimme Zeitung



Diesen Übermuth der Weisheit fand ich in allen Dingen: daß sie alle Dinge auf den Füßen der Narren gehen heißt.

So wenig Vernunft als möglich: mehr nimmt sie nicht mit in ihrem Schnappsack, diese übermüthige Weisheit, wenn sie tagsüber ihr Feld bestellt und über Land geht.

So w V a m—das ist, artiger geredet: Zufall. Auf den Füßen des Zufalls laufen alle Dinge hinweg und zurück



Glück und Unschuld sind die schamhaftesten Dinge auf Erden: beide wollen nicht gesucht sein. Man soll sie haben—und man soll nicht einmal wissen, daß man sie hat.

Ihre Gedanken stellen sich mir entgegen: ihr Sinn ist ein Wider-Sinn, ihr Witz ein Doch- und Aber-Witz—aber stehen und gehen sie nicht



Alles redet, alles verräth, und was heute noch röchelndes Gespenst ist, ist morgen schon ein Trompeter-Stück auf Märkten



Mein Fuß ist ein Pferdefuß: und ich trabe und trapple damit über Stock und Stein, bei Tag und Nacht kreuz- und querfeldein und bin des Teufels bei allem schnellen Laufen und vor Lust

Meine Hand ist eine Narrenhand: wehe allen Tischen und Wänden und wo sonst ein Platz gelassen ist für Narren-Wahrheiten

Mein Mundwerk ist des Volkes: fremd rede ich allen Federfüchsen und Tintenfischen

Vom Willen zum Leiden
Von der Seligkeit wider Willen.
Vor Sonnen-Aufgang
Von der Selbstverkleinerung.
Das Winterlied Vom Vorübergehen
Die Heimkehr des Einsamen.
Das andere Tanzlied.

Selbstsucht: ein Schmutz- und Schmähwort für die Art alles Lebendigen,—daß es wachsen und über sich hinaus schaffen will

daß jedwedes Ding Schwanger geht mit seiner Zukunft—das Gelüst der Schwangeren und sich selber oft ein Wunder in seinen Gelüsten ist

Sein Glück heißt der Mächtige Tugend—sein strömendes überströmendes Glück, sein herrschendes Schenken.

Alles redet, alles wird zerredet; und was heute noch zu hart für den Zahn der Zeit scheint, wird morgen schon zerschabt und zerschunden aus hundert Mäulern hängen.

Alles redet, alles wird überhört; man mag seine Weisheit mit Glocken einläuten, die Krämer auf dem Markte werden sie mit Pfennigen überklingeln.

Alles redet, Niemand will zuhören. Alle Wasser rauschen zum Meere, jeder Bach hört nur sein eignes Rauschen.

Alles redet, Niemand will verstehen. Alles fällt ins Wasser, Nichts aber fällt in tiefe Brunnen.

Alles redet, alles richtet zu recht. Unrecht wird verfolgt—gut verfolgt, aber schlecht erwischt.

Alles redet, nicht geräth, alles gackert, aber Niemand will Eier legen.

Oh meine Brüder! Daß ihr nicht Stille von mir lernt! Und Einsamkeit!

Alles redet, Niemand weiß zu sagen. Alles läuft, Niemand lernt mehr gehen.

Alles redet, Niemand hört mich singen: Oh daß ihr Stille von mir lerntet! Und das Leiden der Einsamkeit!

Mit den Göttern ist es lange schon zu Ende: sie haben sich selber todt—gelacht.

Dies geschah, als das gottloseste Wort von einem Gott selber ausgieng—das Wort: du sollst keinen anderen Gott haben neben mir: ein alter Grimmbart von Gott vergaß sich also.

So ärmlich war nie ein Gott in seiner Eifersucht, daß er gebot: “du sollst keinen anderen Gott haben neben mir!”

Und alle Götter lachten damals und wackelten auf ihren Stühlen und riefen: “Ist das nicht eben Göttlichkeit, daß es Götter, aber keinen Gott giebt?”

Du Schalksnarr Zarathustra, wie göttlich hast du zu dem letzten Menschen geredet, der noch an Gott glaubt!

Und als ich mein Schwerstes that und selig und müde meiner Überwindung Siege feierte, da schrien sie—unversehens hätte ich ihrer Eitelkeit auf die Zehen getreten.



Sie wollen Alle aus sich eine Satzung machen: und wer nur klettern kann, der gebeut: “du sollst nicht fliegen.”



Ich bin hart gegen mich: und oft nehme ich noch Rache für diese Härte, damit daß ich das Unrecht Anderer schone—ihr U gegen mich!

Und wenn es auch eure Schuld ist: ich nehme es auf mich und heiße es meine Schuldigkeit.

Und wie könnte ich dir dein Wollen ausreden, du Löwen-Williger! Denn ich lese all dein Wollen in deinen Augen.

Ich segne dich, oh Zarathustra, wie als ob du mit mir Eines Gottes und ein Kind gleicher Hoffnung wärest.

So wie ich dich sehe—wie könntest du Übles wollen? Ob ich gleich nicht deine Sprache verstehe

Das ist nun deine Sprache: und es nimmt mich Wunder, solltest du mit solcher Rede jemanden zu dir überreden—es sei denn Leichname und Possenreißer

Und eher glaube ich noch, daß du die Thiere zu dir überredest als die Menschen: sonderlich deine eigenen Thiere! diese häßliche Schlange da und den rauschenden Vogel!

Also sprach der Einsiedler, denn er fürchtete sich vor den Thieren Zarathustras: und als die Schlange eben ein wenig den Kopf hervorstreckte, siehe, da machte er einen Sprung und entfloh.

Also schieden sie von einander wie 2 Klachen

Dies ist mein Wort das mich erwürgen wollt!!

Dies ist meine Schlange, die mir in den Schlund schlich

Mein Schwerstes lernte ich im Verborgenen thun: wer hatte Augen dafür, als ich allein in furchtbare neue Meere mich einschiffte?

Und als ich allen geliebten Götzen den Rücken wandte, wer sah mich gehn! Ungesehen schritt ich hinaus in den Brand der Wüsten.

Die Besiegelung

Und immer, wenn ich meiner Einsamkeit gedachte, immer war es doch, wenn ich aus der Ferne sprach “oh gute Einsamkeit!”

“Der Mensch ist Etwas, das überwunden werden muß”: das klingt meinen Ohren wie eine lachende tanzende Weisheit. Aber sie meinen, ich heiße sie,—zum Kreuze kriechen!

Freilich: bevor man tanzen lernt, muß man gehen lernen.

Um der Zukunft willen leben §
das Zerbrechen der Tafeln

Erlösung! Aus spie ich den Schlangenkopf!

Erlösung! Den Willen lehrte ich auch das Zurückwollen

stillste Stunde Zarathustra du bist reif—Löwin Tauben



Jedes Mal die Mitte wenn der Wille zur Zukunft entsteht:

das größte Ereigniß steht bevor!



Fülle und Liebsal

Oh Liebsal meines Herzens!

Oder fürchteten sie sich vor meinem Fluchen?— denn mein Fluch ist die Brüderschaft von Haß und Blitzstrahl



Kleine Vortheile haben sie klein gemacht—und nun lesen sie noch gar den Kehricht guter Zufälle aus!



Kaum hatte sie das Schicksal ein wenig angesäuert—da giengen sie auf und schwollen über alle Ränder



Dieser in kleiner verkrochner Gemeinde, Dunst und Dünkel aller Betbrüder

weich flüchtig bescheiden

Daß ich eine gute Handvoll Muth zum Leben habe: das macht, ich habe einen kleinen Schlüssel bei mir—der führt zum Nichts.

Daß ich eine gute Handvoll Muth zum Nichts habe—das macht: ich weiß, daß alles Nichts

Die Handvoll Kraft, mein Ich—der Spott vom All der Kräfte!

Was ich will?— Muth machen zum kleinen Schlüssel für die Mißrathenen

Muth den Wenigen, ihren Willen gegen die Viel zu Vielen durchzusetzen

Höheres zu dichten und Schaffen als der Mensch bisher war

völlig ohne Verantwortung, in das Sein zu schiffen, die Seligkeit zu lehren, welche sagt: ich will das noch Ein Mal um dieses Augenblickes

Ring der Ringe

Der Mensch ist Etwas das überwunden werden muß: das ist die Lehre vom Leben als der großen Selbst-Überwindung.

Ich bin ein Gesetzgeber, ich schreibe Neues auf meine Tafeln. den Gesetzgebern selber bin ich Gesetz und Tafel und Herolds Aufruf.

Bin ich der Fürsprecher des Lebens—nun, so muß ich auch noch seiner ewigen Wende Nicht-Fürsprecher sein! —

Eine Wiederkehr des Größten und Kleinsten und des ganzen Knäuels und Knotens von Grund und Folge.

Meine Klugheit gieng weg von mir, diese spröde Katze: mein Stolz rauschte in die Lüfte! der sucht sich Abenteuer.

Da sitze ich nun mit meiner Thorheit—die Welt still wie ein Garten, die Luft müde vor vielen Wohlgerüchen.

Welche liebe Noth macht mir meine Thorheit: sie will gar nicht stille sitzen und purzelt immer vom Stuhle—wird sie je ihrer selber müde werden?

Sie wird auch ihres Singens nicht müde: die Weise aber hat sie von den Kindern gelernt, Abends, wenn die purpurne Seligkeit am Himmel hängt.

Ich vergebe ihr, denn sie weiß nicht, was sie singt: und weil ich so allein bin, singe ich ihren Unsinn mit—verzweifelnd, wie oft sie dabei vom Stuhle fällt.

Ich fand auf meinem Gange
seine langen Esels-Ohren —
Ich fand auch meine Schlange,
die hatte den Kopf verloren.

aufgespart hattest du alle deine purpurnen und smaragdnen Seligkeiten

Wetterleuchten meines Glückes

Dühring—ein M der durch sich selber von seiner Denkweise abschreckt und als ewig kläffender und beißlustiger Kettenhund vor seine Philosophie sich hingelegt hat.

der überwundene Mensch selber war der Vater des Übermenschen.

Also lehre ich und werde deß nicht müde: der Mensch ist Etwas, das überwunden werden muß: denn siehe, ich weiß es, daß er überwunden werden kann—ich schaute ihn, den Übermenschen.

“Habe ich Zeit, auf meine Thiere zu warten? Wenn es meine Thiere sind, so werden sie mich zu finden wissen” Zarathustras Schweigen

“bei mir dem Einsiedler sucht ihr Worte der letzten Ruhe: die letzte Ruhe der tiefen Welt—Ach, ist sie eines Einsiedlers Höhe?

Und wenn mir ihr Wort durch Ohr und Mark und Bein geht, sucht und findet sie also noch Freunde?”



Oh Zarathustra—sprach darauf der Einsiedler—das ist nur deine Sprache: die verstehe ich nicht:—und damit wirst du eher noch die Thiere überreden als die Menschen.

Wie viel Wärme verstehen wir—zurückzuhalten

Eins! Mitternacht hebt an—herauf aus tiefer Welt geht ihr Lied durch Ohr und Mark und Bein.

Zwei! Tief ist alles Weh, doch tiefer noch die Lust und legt die Hand dir auf die Brust—das geht durch Mark und Bein.

Denn welche Sonnen wären hinuntergegangen, die einst dir noch glühten auf der Höhe und der Unschuld deiner Gipfel!

Was dem Weinstock und dem Sturm gemeinsam ist, ein Unaussprechliches—darin sollst auch du Weinstock und Sturm sein.

verhungert beinahe an seinen Erwartungen,

auf dunklen Pfaden, über welchen mir die Hoffnung wetterleuchtet

3.
Ende

Если ты не можешь молиться, почему же ты хотя бы не проклинаешь? Разве ты не видишь, что мы боремся за жизнь?

Я боюсь тебя, потому что ты кусаешься, когда мы боремся за жизнь: ты выглядишь как человек, уверенный в своей жизни.

Или в своей смерти — сказал Заратустра.



А когда мы спасаемся, мне хочется сказать: «это не бог — этому научил меня Заратустра».



Во всех вещах я обнаружил дерзость и назвал ее божественной. А поскольку я обнаружил такую дерзость и в моей душе, то и душу свою я называю божественной.



Ты веришь в чудеса и в чудотворцев; истинная нужда научила бы тебя еще и молиться. Старые фальшивомонетчики духа отпечатали и твой разум фальшиво.



Он возлагает руку на тысячелетия.

О суете.

4. Когда Заратустра был выброшен кораблекрушением на берег, верхом на волне, он удивился: «где же судьба моя? Я не знаю, куда мне идти. Я теряю самого себя». Он бросается в суету. Затем, охваченный отвращением, он пускается на поиски какого-нибудь утешения — себя

летающий (как первооткрыватель, который возлагает свою руку на тысячелетия)

4. О малых.
5. Лавочники
и т.д.

Если кости выпадают не в нашу пользу, разве это причина не играть в кости? Напротив — в этом соль.

С болезненным возбуждением Заратустра испытывает силача, шута, летящего, пытаясь вновь обнаружить в них себя, — напрасно!

Лишь после того как он узнает о смерти друзей

Ни в одном человеке он не находит себя — и тогда ищет зверей.

§ великая насмешка над собой как защитником жизни

3. Рассказ кормчего. Ужасная ночь Заратустры.

4. Веселость.

Не люблю ханжей и саламандр. Терпеть не могу блуждающие огни и все, что исходит от болота.

Разве жизнь — это болото?

Маленькая песня, но большое утешение для того, кто умеет ее петь — поистине то должна быть прекрасная певчая птица!

Чрезмерное страдание было в нем — оно прорвалось и устремилось в отцовское море.

Отцовским морем назвал он бога — справедливые мужи прозвали его за это богохульником.

Ах, душа моя, как сурова ты с тем, кто больше всего любил тебя!

самовластный, зависящий только от себя — и при этом герой

Когда звенит злато — подмигивает публичная девка. А публичных девок больше, чем золотых монет. Кто продажен, того называю я публичной девкой. А продажных больше, чем золотых монет.

Лучше всего презираю и больше всего люблю я жизнь — и нет в этом никакой глупости и противоречия.



сердечная мука

§ Голова моя глупа, но сердце мудро.



§ Все идет и проходит — и все возвращается.

— само это прохождение возвращается

Это Теперь уже было — бесчисленное количество раз было уже



Этому учению еще никогда не учили. Как? Бесчисленное количество раз учили ему — бесчисленное количество раз учил ему Заратустра.

Боль учит квохтать кур и художников. Спросите женщин: рожают не потому, что это доставляет удовольствие.



Я видел сложенный для сожжения костер: трухляв и подавлен, дожидался он искры — собственная тяжесть подавляла его

Мальчикам прошептал он жалобу свою, пересохшей гортанью прохрипел он ее, но мальчики его не услышали

Мальчикам нужно кричать — силой распахивать двери их глаз и ушей

В глупейшем мире и малый разум имеет несказанное удовольствие.

Часто и сам я не знаю, что следует мне отвергать; всего охотнее погружаюсь я и испытываю себя.

Претворять силу в меня, постоянный рост. Если допустить, что бог есть, то мир был бы придуман недостаточно глупым для него.

рассматривать боль с великодушием—нередко третье поколение завершается лишь нашей болью, т. е. в нем вырастает новая сила.

с великодушием в отношении грядущих поколений—и в этом великодушие созидающего, который любит свое произведение больше, чем сегодняшний день.

всего опаснее довольные (довольные данными идеалами), особенно довольные угрюмцы.

Разве я пришел поносить пороки? И предостерегать от карманных воров и лентяев?

Разве не пришел я учить их моим богатствам и тоске моего преизбытка

О князьях.
Об учителях.
О злых.
О славе.
Разговор с молнией

О великой тоске.
О божественном вожделении.
О беременности.

оттеснить моих врагов за их ворота и запечатлеть
красками бледность на щеках ворот их



путь через все семь — в конце — змея

Разве я не учил тебя — сверхчеловеку?

Что знаете вы о сладострастии! Что можете вы знать о сладострастии!

Одно дело — сладострастие и совсем другое — рождение. Спросите женщин: рожают не потому, что это доставляет

Боль заставляет квохтать кур и художников. Сладострастие молчит — слушайте же мое слово о славе.



так, с благословенным телом своим, радостная и довольная, дожидается беременная.

Если добродетель твоя в ушах, посмотрим, как ты выдержишь шумную жизнь. Наша добродетель наказывает нас больше всего.

Моя судьба, убереги меня от всех мелких побед! Сбереги меня для одной победы — великой, как судьба.

С тобой говорю я, рок души моей, судьба.

я внезапен и неожиданен, как явление духа

я не ведаю страха, а великая опасность нужна мне, чтобы избавиться от отвращения, которое внушает мне жизнь.

Как много пещер в жизни!

Наша привычка к пещерам, наша тоска по ним — путь сквозь мрачные ходы и лазы

Ты, молния, режущий алмаз, золотой зигзаг! Ответь мне, чтобы я увидел, вправду ли остры твои грани.

Я нередко принимал тебя за мыслителя — ибо мысль, подобная тебе, пробирается сквозь тучи и будит гром, шумно спящий за облаками.

Среди бела дня научился я ходить — твердыми ногами легко проходить день.

Во сне и в мечтах — скажи мне, чему я научился, если душе моей хорошо во сне и в мечтах?

NB когда я несу наверх ярмо
Герольд всех полуденных братьев

Лицемеры, мышеловки



— Разве я хитрый лавочник и звенящий кошелек?



И в старые добрые времена всякий день приносил мне дурную газету



Эту заносчивость мудрости обрел я во всех вещах, ибо она говорит всем вещам ходить на шутовских ногах.

Как можно меньше разума: больше она не вместит в свою небольшую котомку, эта заносчивая мудрость, когда днем обрабатывает поля и бродит по округе.

Как — это, точнее говоря: случай. За случаем по пятам взад и вперед следуют вещи — — —

Счастье и невинность — самые стыдливые вещи на земле: они хотят, чтобы их не искали. Нужно обладать ими — и даже не знать, что ими обладаешь.

Ваши мысли встали передо мной: их смысл — бессмыслица, шутка — глупость и сумасбродство, — но они не стоят и не ходят — — —

Все говорит, все выдает, и что сегодня еще хрипящий призрак, то завтра уже звук трубы на рыночных площадях.

Моя нога — нога коня; на ней семеню я рысцой, ночью и днем, чрез камень и пенек, в поле вдоль и поперек и, как дьявол, радуюсь всякому быстрому бегу —

Рука моя — рука дурня: горе столам всем и стенам и всем тем местам, что оставлены дурням —

Уста мои — уста народа: чуждо говорю я для всяких лисиц пера и чернильных каракатиц

О воле к страданию
О блаженстве против воли.
Перед восходом солнца
О самоумалении.
Зимняя песнь О прохождении мимо
Возвращение одинокого.
Другая танцевальная песнь.

Себялюбие — позорное, грязное слово для всего живущего; а что оно может расти и творить превыше себя

что всякая вещь ходит беременная своим будущим: сладострастие беременных доходит иной раз до абсурда —

Его счастье зовется добродетелью властных — его льющееся и переливающееся через край счастье, его властное дарение.

Все говорит, все заболтано; и что сегодня еще слишком твердо для зуба времени, завтра уже будет висеть из сотен ртов, изгрызанное и обглоданное.

Все говорит, все пропускается мимо ушей; хоть в колокола звони про свою мудрость — торгаши на базаре все равно перезвонят ее звоном своих грошей.

Все говорит, никто не хочет слушать. Все воды стремятся к морю, всякий ручей слышит лишь свой собственный плеск.

Все говорят, никто не желает понимать. Все падает в воду, ничто больше не падает в глубокие колодцы.

Все говорит, все судит по справедливости. Несправедливость преследуют — хорошо преследуют, но плохо ловят.

Все говорит, ничто не удается; все кудахчет, никто не хочет откладывать яйца.

О, мои братья! О, если бы вы научились у меня тишине! И одиночеству!

Все говорит, никто не умеет сказать. Все бежит, никто больше не учится ходить.

Все говорит, никто не слышит, как я пою, — о, если бы вы научились у меня тишине! И страданию одиночества!

Богам давно уже пришел конец: они сами засмеяли себя — до смерти.

Это случилось, когда из уст одного из богов вырвалось самое безбожное слово — слово: у тебя не должно быть иного бога помимо меня; так забылся старый сердитый бородач.

Таким жалким в ревности еще никогда не был бог, как в этом своем завете: «у тебя не должно быть иного бога помимо меня»

И все боги смеялись тогда, покачиваясь на своих тронах, и восклицали: «Разве не в том божественность, что существуют боги, а не бог?»

Шут Заратустра, как божественно говорил ты с последним человеком, который еще верит в бога!

И когда я совершил самое трудное и в блаженной усталости праздновал победу моего преодоления, тут вскричали они — нечаянно задел я их тщеславие.



Все они хотят сделать из себя правило, а кто может лишь карабкаться, тот повелевает: «ты не должен летать».



Я суров к себе и часто мщу за эту суровость, чтобы пристыдить этим несправедливость других — их ведливость ко мне!

И даже если это ваша вина — я беру ее на себя и называю виновностью.

Как же мог бы я отговорить от этого твою волю, волю льва. Ведь я читаю всю волю твою в твоих очах.

Благословляю тебя, о, Заратустра, так, как если б ты был одного со мной бога и сыном одной надежды.

Такой, каким я тебя вижу, — как мог бы ты желать зла? Разве не сразу я понял твой язык

Вот теперь твой язык — и я бы немало поразился, если б смог ты кого-нибудь уговорить своей речью — разве что мертвецов и шутов

Уж скорее поверю, что уговорил ты зверей прежде, нежели людей: чудны звери твои! Эта безобразная змея и бьющая крыльями птица!

Так говорил отшельник, ибо боялся он зверей Заратустры; и стоило змее лишь слегка приподнять голову, как отпрыгнул он в сторону и убежал.

Так расстались они друг с другом, веселясь, словно дети.

Это моё слово, что хотело меня удушить!

Это моя змея, что заползла мне в глотку

Самое трудное научился я делать втайне: чьи глаза могли видеть, как отправлялся я в одиночестве по ужасным и новым морям?

И когда я повернулся спиной ко всем любимым прежним кумирам, кто видел, как я ухожу? Никем не замеченный, ушел я в выжженную пустыню.

Скрепление печатью

И каждый раз, когда я вспоминал о моем одиночестве, я говорил издалека: «о прекрасное одиночество!»

«Человек есть нечто, что должно преодолеть»: для моих ушей это звучит как смеющаяся танцующая мудрость. Но они думают, я говорю им — ко кресту!

Конечно, прежде чем учиться танцевать — нужно учиться ходить.

Жить ради будущего §
разбивание скрижалей

Спасение! Прочь выплевываю я голову змеи!

Спасение! Волю научил я волить вспять

Самый тихий час. Заратустра, ты созрел — львица, голуби



Каждый раз середина — когда возникает воля к будущему:

предстоит величайшее событие!



Полнота и сладость

О, сладость моего сердца!

Или страшились они моих проклятий? — ибо проклятие мое — братство ненависти и молнии



Мелкие преимущества сделали их мелкими — а теперь они еще роются в мусоре счастливых случайностей!



Едва подкисла их судьба — как они взошли и перелились через все края



В крошечной тайной общине своей, в темноте испарений всяких святош

мягкий, текучий, скромный

У меня пригоршня мужества для жизни: а в руках маленький ключик — он ведет к Ничто.

У меня пригоршня мужества для Ничто — я знаю, что всякое Ничто —

Пригоршня силы, мое Я — насмешка вселенной сил!

Чего я хочу? — Сделать мужество маленьким ключом для неудавшихся

Мужество у немногих: проводить свою волю сквозь слишком многих

Сочинять и созидать более высокое, чем до сих пор создал человек

плыть в бытие безо всякой ответственности, учить блаженству, которое говорит: хочу всего этого еще раз ради этого мига.

Кольцо колец

Человек есть нечто, что должно преодолеть: вот учение о жизни как о великом самопреодолении.

Я дающий законы, я пишу новое на моих скрижалях; и для самих дающих законы я закон, и скрижаль, и клич глашатая.

Если я защитник жизни — то это значит, что я не должен быть защитником ее вечных поворотов! —

Возвращение великого и малого и всех клубков и узлов причин и следствий.

Мудрость моя, гордая кошка, ушла прочь от меня, гордость моя упорхнула в воздух в поисках приключений!

Теперь сижу я наедине с моей глупостью — мир тих как сад, воздух утомлен благовониями.

Как мило заботиться мне о глупости: она не желает сидеть смирно и все норовит свалиться со стула; устанет ли она однажды от самой себя?

Не устает она и распевать песни, а мелодиям научилась она у детей, распевающих на вечерней заре, когда небо занавешено багряным блаженством.

Я прощаю ей, ибо она не ведает, что поет; а поскольку я одинок, то распеваю вместе с ней ее глупости — приходя в отчаяние от ее вечных падений со стула.

По дороге наткнулся я
на ослиные уши — «и-а!»
а вот и змея — увы,
моя, но без головы.

приберег ты все свои пурпурные и смарагдовые наслаждения

зарницы счастья моего

Дюринг — человек, которого пугают его собственные мысли и который улегся перед своей философией, словно вечно гавкающий и норовящий укусить цепной пес.

преодоленный человек сам был отцом сверхчеловека.

Так учу я и учу неустанно: человек есть нечто, что должно преодолеть, ибо я знаю, что он может быть преодолен — я видел его, сверхчеловека.

«Есть ли у меня время дожидаться моих зверей? Если это мои звери, они сами меня найдут». Молчание Заратустры

«у меня, отшельника, ищете вы слов последнего успокоения — последнего покоя глубокого мира — ах, разве в том высота отшельника?

И если слово ваше пройдет мне сквозь ухо, и мозг, и ноги, станете ли вы еще искать и найдете ли друзей?»



О, Заратустра, — сказал после этого отшельник, — это лишь твой язык, мне он неведом, а потому ты скорее убедишь зверей, нежели людей.

Как много теплоты умеем мы — держать при себе

Раз! Вздымается ночь — из глубин мира восходит её песнь сквозь ухо, и мозг, и ноги.

Два! Глубоко всякое горе. Но ещё глубже удовольствие, что кладёт тебе руку на грудь — проникая сквозь мозг и ноги.

Ибо какие бы закатились солнца, что некогда светили тебе с высоты, тебе и невинности вершин твоих!

Нечто несказанное одинаково присуще виноградной лозе и буре; в этом несказанном должен ты быть и лозой, и бурей.

изможден — ожиданиями своими,

на темных тропах, над которыми мне светят зарницы надежды

3.
Конец