Die practische Überwindung der Moral.

In Zarathustra 4 ist nöthig: genau zu sagen, weshalb jetzt die Zeit des großen Mittags kommt: also eine Zeitschilderung, durch die Besuche gegeben, aber interpretirt von Zarathustra.

In Zarathustra 4 ist nöthig: genau zu sagen, weshalb das “ausgewählte Volk” erst geschaffen werden mußte—es ist der Gegensatz der wohlgerathenen höheren Naturen im Gegensatz zu den Mißrathenen (durch die Besucher charakterisirt): nur an diese kann sich Zarathustra über die letzten Probleme mittheilen, nur ihnen kann er die Thätigkeit zu dieser Theorie zumuthen (sie sind stark und gesund und hart genug dazu, vor allem edel genug!) und ihnen den Hammer über die Erde in die Hand geben.

in Zarathustra ist also zu schildern:

In Zarathustra 6 die große Synthesis des Schaffenden, Liebenden, Vernichtenden

In Zarathustra 4: der große Gedanke als Medusenhaupt: alle Züge der Welt werden starr, ein gefrorener Todeskampf.

Sprachst du von dir oder von mir? Aber ob du nun mich oder dich verriethest, du gehörst zu den Verräthern, du, der Dichter!

— schamlos gegen das, was du lebtest, dein Erlebniß ausbeutend, dein Geliebtestes zudringlichen Augen preisgebend, dein Blut in alle trocken ausgetrunknen Becher eingießend, du Eitelster!

das Genie sieht Zarathustra wie die Verkörperung seines Gedankens

Endlich: öffne deine Augen, sieh die ganze Wahrheit: Sein oder Nicht-sein des höheren Menschen!!

“Dies nun, o Zarathustra ist dein Elend! Täusche dich nicht: der Anblick der Vielen machte dich düster, weil sie bescheiden und niedrig sind? Aber die Einsamen sind viel mehr mißrathen”—Dagegen führt Zarathustra die Gründe an

1) vom großen Fehlgriff des Mitleidens—man hat alles Schwache Leidende erhalten

2) man hat “gleich und gleich” gelehrt und dadurch die Einsiedler um das gute Gewissen gebracht—zur Heuchelei genöthigt und zum Kriechen

3) die herrschenden Stände haben den Glauben an den höheren Menschen schlecht repräsentirt, zum Theil vernichtet

4) das ungeheure Reich des Häßlichen, wo der Pöbel herrscht: da kleidet sich die vornehmste Seele in Lumpen und will lieber noch die Häßlichkeit übertreiben

5) Es fehlt alle Erziehung für sie; sie müssen sich verpanzern und entstellen, um etwas von sich zu retten.

in summa: der Nothschrei des höheren Menschen an Zarathustra. Zarathustra ermahnt sie zur Geduld, schaudert selber über sich: “es ist Nichts, was ich nicht selber erlebt habe!,” vertröstet sich seine Glückseligen und begreift: “es ist höchste Zeit.” Unmuth ausbrechend und Hohn über seine Hoffnungen in Betreff der Glückseligen. “Du willst uns nicht helfen? Verhilf uns zu einer großen Rache!” Du bist hart gegen die Unglücklichen!— Ziehen ab.

Mißtrauen und Angst bei Zarathustra zurück geblieben. Er sendet die Thiere aus.

Zarathustra 4. (Plan.)

Entwurf.

Wohin willst du? fragte er laut, und seine Stimme kam fremd und verwandelt zu ihm zurück.— “Ich weiß es nicht”

Und deine Thiere—wo sind deine Thiere?

Oh Zarathustra nun lebt keiner mehr, den du liebst!— er warf sich auf den Boden hin, und schrie vor Schmerz und grub seine Hände in den Boden.

Und Alles war umsonst!

Wenn mir etwas mißräth: bin ich deshalb mißrathen? Und mißrathe ich selber, was liegt an mir? Ist der Mensch deshalb mißrathen?

Das ist Krankheit und Fieber.

der lachende Löwe—“noch vor 2 Monden hätte dies zu sehn mir das Herz im Leibe umgedreht

Ihr kamt gerade noch vor dem Thorschluß meines Herzens: ich vergab es euch noch nicht, daß ihr in der 12^ten Stunde erst hinein wollt.

(sage ihnen, daß ich schon neue Freunde habe —

(du bist jünger als diese Kinder. Ist das die zweite Kindheit, von der man mir sprach? Zarathustra 6)

Also stand Zarathustra auf wie eine Morgensonne, die aus den Bergen kommt: stark und glühend schritt er daher—hin zum großen Mittage, nach dem sein Wille begehrte, und hinab zu seinem Untergange.

Der Löwe aber leckte die Thränen, welche auf die Hände Zarathustras niedertropften. Sein Herz war im Innersten bewegt und umgewendet, aber er sprach kein Wort. Man sagt aber, daß der Adler, eifersüchtig, dem Treiben des Löwen zugeschaut habe usw.

Endlich erhob sich Zarathustra von dem Steine, auf dem er geruht hatte: wie eine Morgensonne stand er auf, die aus den Bergen kommt, stark und glühend, zum usw.

— Dasselbe bezeugt auch der Löwe, aber nur zur Hälfte: denn er ist auf Einein Auge blind.

— und sie lachten beide aus vollem Halse. “Was wissen wir Dichter uns doch zu putzen und aufzustutzen! Ich meine usw.

— ein Trieb der Selbst-Zerstörung: nach Erkenntnissen greifen, die einem allen Halt und alle Kraft rauben

— wenn ihr das Gesetz von Lust und Unlust über euch fühlt und kein höheres: nun, wohlan, so wählt euch die angenehmsten und nicht die wahrscheinlichsten Meinungen: wozu bei euch Atheismus!

— so wie die niederen Menschen zu Gott aufsahen, sollten wir billigerweise einmal zu meinem Übermenschen aufsehen. Zarathustra 6.

— der Gegensatz von Atheism und Theism ist nicht: “Wahrheit” und “Unwahrheit,” sondern daß wir uns eine Hypothese nicht mehr gestatten, die wir Anderen recht gern noch gestatten (mehr noch!) Die Frömmigkeit ist die einzig erträgliche Form des gemeinen Menschen: wir wollen, daß das Volk religiös wird, damit wir nicht Ekel vor ihm empfinden: wie jetzt, wo der Anblick der Massen ekelhaft ist.

— wir stellen uns gefährlicher hin und geben uns vielmehr dem Schmerze, dem Gefühl der Entbehrung hin: unser Atheismus ist ein Suchen nach Unglück, wofür die gemeine Art Mensch gar kein Verständniß im Leibe hat.

Mittag und Ewigkeit.
Von
Friedrich Nietzsche.
Erster Theil: die Versuchung Zarathustra’s.

Bei abgehellter Luft, wenn schon des Thaus Tröstung zur Erde niederquillt, unsichtbar, auch ungehört —

— denn zartes Schuhwerk trägt der Tröster Thau,

gedenkst du da, gedenkst du, heißes Herz, wie einst du durstetest, nach himmlischen Thränen und Thaugeträufel versengt und müde durstetest?

— dieweil auf gelben Gras-Pfaden boshaft abendliche Sonnenblicke durch schwarze Bäume um dich liefen, blendende Sonnenblitze, schadenfrohe.

Der Wahrheit Freier du?—so höhnten sie—Nein! Nur ein Zauberer! Ein Thier, ein listiges raubendes, schleichendes, das lügen muß,

das wissentlich willentlich lügen muß, nach Beute lüstern, bunt verlarvt, sich selber Larve, sich selbst zur Beute —

Das—der Wahrheit Freier? Nein! Nur Narr! Nur Dichter! Buntes redend, aus Narren-Larven bunt herausschreiend, herumsteigend auf lügnerischen Regenbogen-Dunst-brücken —

nicht still gleich denen, die du sahst, starr, glatt, kalt, zum Bilde worden, zur Gottes-Säule, aufgestellt vor Tempeln, eines Gottes Thürwart —

nein, feindselig solchen Wahrheits-Standbildern, voll Katzen-Muthwillens, der durch jedes Fenster springt in jeden Zufall, in jeder Wildniß heimischer als vor Tempeln,

jedem Urwalde sehnlicher zuschnüffelnd, daß du drin mit lüsternen Lefzen liefest, gleich buntgefleckten Raubthieren sündlich-gesund und schön, selig-höhnisch und selig-blutgierig.

Oder dem Adler gleich, der lange starr in Abgründe blickt, in seine Abgründe, die sich hinab in immer tiefere Tiefen ringeln,

dann, plötzlich, geraden Zugs, gezückten Flugs, hinab auf Lämmer stoßen, jach hinab, heißhungrig, gram allen Lammsseelen und was nur blickt mit schafmäßigem krauswolligem Lämmer-Wohlwollen:

— also adlerhaft, pantherhaft sind des Zauberers Sehnsüchte, sind deine Sehnsüchte unter tausend Larven, du Narr! du Dichter!

Der du den Menschen schautest so Gott als Schaf: den Gott zerreißend im Menschen und das Schaf im Menschen zerreißend lachen —

Das, Das ist deine Seligkeit! Eines Panthers und Adlers Seligkeit! Eines Zauberers und Narren Seligkeit! — —

Bei abgehellter Luft, wenn schon des Monds Sichel grün zwischen Purpurröthen und neidisch hinschleicht,

— dem Tage feind, mit jedem Schritte heimlich an Rosen-Hängematten hinsichelnd, bis sie sinken, nacht-abwärts blaß hin-absinken:—

so sank ich selber einstmals aus meinem Wahrheits-Wahnsinn, aus meinen Tages-Sehnsüchten, des Tages müde, krank vom Lichte—sank abwärts, abendwärts, schattenwärts,

von Einer Wahrheit verbrannt und durstig:—gedenkst du noch, gedenkst du, heißes Herz, wie da du durstetest? —

daß ich verbannt sei von aller Wahrheit! Nur Narr! Nur Dichter! — —

Wer wärmt mich, wer liebt mich noch? Gebt heiße Hände, gebt Herzens-Kohlenbecken!

Hingestreckt, schaudernd, Halbtodtem gleich, dem man die Füße wärmt, geschüttelt, ach! von unbekannten Fiebern, zitternd vor spitzen eisigen Frost-Pfeilen —

von dir gejagt, Gedanke! Unnennbarer, Verhüllter, Schöpferischer! Du Jäger hinter Wolken!

Darniedergeblitzt von dir, du plötzlich Auge, das mich aus Dunklem anblickt

— so liege ich, biege mich, winde mich, gequält von allen ewigen Martern, getroffen von dir, grausamster ewiger Jäger, du unbekannter Gott!

Triff tiefer, triff Ein Mal noch! Zerstich, zerbrich dies Herz! Was soll dies Martern mit zähnestumpfen Pfeilen?

Was blickst du wieder, der Menschen-Qual nicht müde, mit schadenfrohen Götter-Blitz-Augen? Nicht tödten willst du? Nur martern, martern?

Der du auch des Nachts heranschleichst, mich eifersüchtig athmen hörst, mein Herz behorchst, in meine Träume einsteigst,

in meine Träume gespitzte Zweifel und Pfeile werfend, herz-zerstechende: allzeit bereiter Henker-Gott, wozu!

Wozu mich martern? Was willst du dir erfoltern? Was willst du, daß ich rede?

Oder soll ich dem Hunde gleich vor dir mich wälzen, hingebend-begeistert-außer-mir dir Liebe zuwedeln?

Umsonst! Stich weiter, grausamster Stachel! Nein, kein Hund—dein Wild nur bin ich, grausamster Jäger!

Dein stolzester Gefangner, du Räuber hinter Wolken! Sprich endlich, was willst du, Wegelagerer, von mir? —

Du Blitz-Verhüllter, Unbekannter, sprich, du mein Gedanke: was willst du, unbekannter—Gott? —

Wie? Lösegeld? Was willst du Lösegelds? Verlange Viel—das räth mein Stolz. Und rede kurz—das räth mein andrer Stolz!

Haha! Mich willst du? Mich—mich ganz? Haha! Und marterst mich, Narr, der du bist, zermarterst meinen Stolz?

Gieb Liebe mir—wer wärmt mich noch, wer liebt mich noch! Gieb heiße Hände, gieb Herzens-Kohlenbecken —

gieb mir dem Einsamsten, den Kälte selbst nach Feinden, nach Feinden schmachten lehrt—gieb, ja ergieb, grausamster Feind mir—dich!

— Ha! Davon! Da floh er selber, mein letzter einziger Genoß! mein großer Feind! Mein Unbekannter! Mein Henker-Gott!

Nein! komm zurück, mit allen deinen Martern! Zum letzten aller Einsamen—oh komm zurück!

all meine Thränenbäche strömen zu dir den Lauf! Und meine letzte Herzens-Flamme—dir glüht sie auf! Oh komm zurück, mein unbekannter Gott! Mein letztes Glück! — —

— wie der Hirt über die Rücken wimmelnder Schafheerden hinblickt: ein Meer grauer kleiner wimmelnder Wellen.

— knirschend schlage ich an das Ufer eurer Flachheit, knirschend wie eine wilde Woge, wenn sie widerwillig in den Sand beißt —

— süßliche schmeichelnde Hunde

— willfährig, lüstern, vergeßlich: sie haben’s alle nicht weit zur Hure.

— begeistert für grünes Gemüse, und den fleischlichen Freuden abhold

— diese Dinge sind fein: wie so dürftet ihr darnach mit Schafsklauen greifen? Jeglich Wort gehört nicht in jedes Maul: aber wehe über diese kranke sieche Zeit! Wehe über die große Maul- und Klauenseuche.

— “diese Dichter! sie schminken sich noch, wenn sie ihrem Arzte sich nackt zeigen!” (Und als Zarathustra hierauf nicht Nein sagte, sondern lächelte, siehe, da hielt der Dichter flugs seine Harfe schon im Arme und that den Mund weit auf zu einem neuen Liede.

— ein grüner Blitz von Bosheit sprang aus seinen Augen, er öffnete den Mund und schloß ihn wieder.

— der Abend kommt übers Meer: auf schweren grünen Wogen heranreitend wiegt er sich, der Sehnsüchtige, in seinen purpurnen Sätteln —

— an die Erde gelehnt, wie ein Schiff, das müde in seine stille Bucht einlief: da genügt’s, daß eine Spinne spinnt vom Lande zu ihm ihren Faden, keiner stärkeren Taue braucht es da noch!

— “Oh meine Thiere! Mein großes Glück macht mich drehen! Ich muß schon tanzen,—daß ich nicht umfalle!

— sie liegen auf dem Bauche vor kleinen runden Thatsachen, sie küssen Staub und Koth zu ihren Füßen: und frohlocken noch: “Hier endlich ist Wirklichkeit!”

— ihr redet mir von eurer Hoffnung? Aber ist sie nicht kurzbeinig und scheläugig? Sieht sie nicht immer um die Ecke, ob dort nicht schon die Verzweiflung warte?

— Und wer von euch sagt noch ehrlich für sein übermorgen gut? Wer—darf noch schwören? Wer bleibt noch fünf Jahr in Einem Haus und Einer Meinung?

— der Mensch ist böse: so sprechen noch alle Weisesten mir zum Troste: ach, wenn es nur heute noch wahr ist!

— weshalb kam ich doch hier auf diese Höhe! Wollte ich nicht endlich einen großen M sehen? Und siehe da, ich finde einen vergnügten alten Mann

— mürbe Gräber, welche ihre Todten nicht mehr halten können. Wehe, da wird es bald Auferstehungen abgeben!

— vom Honig: “ich bedarf deiner nicht, aber ich nahm dich an wie ein Geschenk des Lebens: als der Nehmende weihe ich dich

— daß ein Blitz in ihre Speise schlüge und ihre Mäuler lernten Feuer fressen!

— beharrlich und einem Bauern gleich so grob wie listig

— Menschen des “guten Willens”? Unverläßlich

— fragt die Weiber: man gebiert nicht weil es Vergnügen macht!

— man wird am härtesten für seine Tugenden bestraft.”

— “es ist kühl, der Mond scheint, keine Wolke steht am Himmel: es lohnt sich nicht zu leben, oh Zarathustra!”

— Mancher ward seiner selber müde: und siehe, da erst kam das Glück zu ihm, das auf ihn gewartet hatte von Anbeginn.”

— Bin ich denn eine Wetterscheide? Alle Wolken aber kommen zu mir und wollen eine Auskunft —

— ich sammle mich gleich einer wachsenden Wolke und werde stiller und dunkler: so thun alle, welche den Blitz gebären sollen.

— “ihr wollt euch an mir wärmen? Kommt mir nicht zu nahe, rathe ich euch:—ihr möchtet euch sonst die Hände versengen. Denn seht doch, ich bin überheiß. Mit Mühe zwinge ich meine Flammen, daß sie mir nicht aus dem Leibe brechen.”

— Man hat dir die Pfoten gebunden, du Kratz-Katze, nun kannst du nicht kratzen und blickst Gift mit deinen grünen Augen!

— mit ausgedorrten blitzblanken Schwertern, welche zu lange durstig an der Wand hiengen: sie funkeln vor Begierde sie möchten wieder Blut trinken

— und die Schwerter liefen durch einander gleich rothgefleckten Schlangen

— ich horchte auf Wiederhall, ach! und ich hörte nur Lob.

— Thut gleich mir, lernt gleich mir: nur der Thäter lernt.

— im Verehren ist mehr des Ungerechten noch als im Verachten

Bezauberer—ich weiß euch schon bunte Decken aufzulegen: und wer sich aufs Pferd versteht, versteht sich wohl auch auf’s Satteln.

— und wenn du dem Himmel gram bist, wirf deine Sterne hinauf in den Himmel—: das sei deine ganze Bosheit!

— steht nicht die Welt eben still? Wie mit furchtbaren Ringeln umwindet mich diese Stille!

— ihr wußtet euch gut zu bemänteln, ihr Dichter!

— er hat sich von der Tugend überwinden lassen: und nun nimmt all sein Schlimmes in ihm Rache dafür.

— hier bist du blind, denn hier hört deine Redlichkeit auf

— ich horchte auf Wiederhall, aber ich hörte nur Lob

— er warf sich aus seiner Höhe herab, die Liebe zu den Niedrigen verführte ihn—: nun liegt er mit gebrochenen Gliedmaaßen

— er redet viel von sich, das war sein Kunststück, sich selber zu verbergen.

— Heil! Wie kam es doch, daß die Wahrheit hier einmal zum Siege kam? Ein starker Irrthum kam ihr zu Hülfe.

— er ward mir gleichgültig, er machte mich nicht fruchtbar

— wie arm ist der Mensch! Man sagt mir, er selber liebe sich: ach, wie arm ist auch diese Liebe noch!

— mit diesen Schwertern zerschneide ich noch jede Finsterniß!

— und wer geboren hat, ist krank.

— ihr Schaffenden alle, an euch ist viel Unreinliches: das macht, daß ihr Mütter sein müßt.

— der Schmerz macht Hühner und Dichter gackern

— ein neues Kind, ein neuer Schmutz. Und wer geboren hat, soll sich reinigen.

— auf den Stelzen seines Stolzes

— wie wenn man Oel und Wasser durcheinander schüttelt

— was um euch wohnt, das wohnt sich bald auch in uns ein.

— die Selbständigen,—ihr müßt euch selber stellen lernen oder ihr fallt um.

— ich selber setzte mir diese Krone auf: keine Hand war sonst stark genug dazu

— mit Diebsaugen, ob sie schon im Reichthum sitzen. Und manche von ihnen nenne ich Lumpensammler und Aasvögel.

— krumm gehen alle großen Dinge zu ihrem Ziele und machen Buckel und schnurren vor Glück wie Katzen. Seht doch, ob ihr den Muth hättet, wie ein Strom krumm zu gehn.

— deine Tugend ist die Vorsicht der Schwangeren: du schützest und schonst deine heilige Frucht und Zukunft.

— ein Schiffbruch spie ihn wieder ans Land

Bezauberer—ihr werdet bald wieder beten lernen. Die alten Falschmünzer des Geistes haben auch euren Geist falsch gemünzt.

— er weiß nicht mehr, wohin? auf dem Lande regnet es Feuer, und das Meer speit ihn aufs Land zurück.

— heiter wie einer, der heimlich seinen Tod voraus genießt

— nur wer weiß, wohin er fährt, weiß auch, was sein Fahrwind ist

— wenn der Teufel sich häutet, fällt auch sein Name ab: der ist auch Haut.

— das Mütterliche verehrt mir. Der Vater ist immer nur ein Zufall.

— vergiß nicht deine Einsamkeit mit ins Gedränge zu nehmen

— du wolltest ihr Licht sein, aber du hast sie geblendet. Deine Sonne selber stach ihnen die Augen aus.

— nun brüllt die Unterwelt, alle Schatten zeugen wider dich und schreien: Leben—das ist Folterung!—und doch willst du dem Leben fürsprechen?

— lüsterne Augen und andre Zukost gallichter Seelen

— wo ich lange Finger machen sehe, ziehe ich’s vor den Kürzeren zu ziehen

— der Teufel hält sich von Gott fern, denn er ist ein Freund der Erkenntniß.

— glückselig und wunderlich, einem Elephanten gleich, der versucht auf dem Kopfe zu stehen.

— es ist nicht genug, daß der Blitz nicht mehr schadet: er soll lernen für mich arbeiten.

— er redet ihnen ein, sie hätten den Weg verloren—dieser Schmeichler! Es schmeichelt ihnen, daß sie einen Weg hätten.

— er hat sein Ziel verloren: wehe, wie wird er seinen Verlust verscherzen und verschmerzen!

Bezauberer—es verräth dich, daß du nach Größe strebst: du bist nicht groß.

— die tiefste Liebe, welche ihren Namen nicht weiß und fragt: “bin ich nicht Haß?”

— im Leben todt, verborgen, vergraben, versteckt: oh Zarathustra, wie viele Male wirst du noch auferstehn!

— das klärte sich auf: nun geht es mich nichts mehr an. Hüte dich! einst könntest du über Zu-Viel aufgeklärt sein!

— nicht den freien Geist, sondern den neuen Geist hassen die Gebundenen mit ihrem besten Hasse.

— oh Glück, ich kam durch Haß und Liebe zu meiner Oberfläche: zu lange hieng ich in der Tiefe gleich allen Schweren und Schwermüthigen

— ich schlief mich lange aus, um mich länger—auszuwachen.

— ausbündig ungerecht, denn sie wollen gleiches Recht für Alle

— er brütet mit Recht so lange auf seinem Mißgeschick: in diesem häßlichen Ei verbirgt sich ein schöner Vogel.

— er möchte, daß endlich die Sternbilder seiner Tugend leuchten: dazu hat er seinen Geist verdunkelt und eine neue Nacht sich vorgehängt.

— unbehülflich wie ein Leichnam

— “und die vier Thiere sprachen: Amen”

— Auch der Heiligste denkt: “ich will leben, wie ich Lust habe—oder ich habe keine Lust mehr zu leben.”

— ihr überreichen, ihr tröpfelt gleich bauchichten Flaschen aus allzuengen Hälsen: solchen Flaschen brach man oft schon die Hälse, hütet euch!

— die kleine Wohlthätigkeit empört, wo kaum die größte verziehen wird.

— wo ich immer fürchtete, werde ich endlich noch wünschen! Man lernt es, zuletzt seinen Abgrund lieben.

— was mich an einem Weisen am meisten wundert, das ist, wenn er einmal klug ist.

— selig und müde, gleich jedem Schöpf er am siebenten Tage

Europäer—wo darf ich heimisch sein? darnach suchte ich am längsten, dies Suchen bleibt meine stäte Heimsuchung

— “wir kommen, um den frohesten Mann des Jahrhunderts zu sehen”

— er ist unerschütterlich; und wenn er klagt, thut er es mehr aus Nachsicht gegen euch als gegen sich.

— seine Härte vermäntelt durch leutselige Art

— lieber noch Händel als Händler!

— sie sagen von ihm: “er steigt”; aber er wird dem Balle gleich durch euch in seine Höhe gedrückt—durch eure und meine schwere Luft, daß er an euch leidet, das macht ihn steigen.

— hier ist selber der Ehrgeiz erdrosselt; es gelüstet sie eher noch die Letzten zu sein als die Ersten.

— ihr vergaßet die Zukünftigen, als ihr rechnetet: ihr vergaßet das Glück der Meisten.

— nun lebt keiner mehr, den ich liebe: wie sollte ich noch mich selber ertragen!

— in der Tugend giebt es nur Sprünge und Flüge: da soll Niemand —

— er suchte seinen Feind und fand seinen Freund

— ihr Leichen-Räuber, die ihr allen diesen Todten noch etwas abzustehlen wißt!

— eurem Willen ein Rückgrat schaffen

— dem Gottes-Mörder, dem Verführer der Guten

— voll tiefen Mißtrauens, überwachsen vom Moose der Einsamkeit, langen Willens, ein Schweigsamer, der Feind aller Lüsternen —

— und wer sie (am tiefsten) abgründlich verachtete, war er nicht eben dadurch ihr größter Wohlthäter?

— “in ihrem Kopfe ist weniger Sinn für das Rechte als in meiner linksten Zehe”

— mißtrauisch und geschwürig, bereit zu plötzlichem Wollen, ein Lauerer und Horcher

— ich wollte es nicht vorher; so muß ich es schon nachher wollen—alles muß ich also “gut machen.”

— ihr Käfiche und enge Herzen, wie wolltet ihr freien Geistes sein!

ihr Rauchkammern und verdumpften Stuben

Gewissenhafter—nicht für seinen Glauben wird er von innenher verbrannt, sondern daß er zu seinem Glauben keinen Wunsch finden konnte

— liebe ich denn die Menschen? Aber sie gehören zu meinem Werke.

— oh ihr Weisen, die ihr lerntet ob eurer Thorheit zu frohlocken! Oh ihr Armen, Geringen, überflüssigen, deren Joch leicht ist! Em 283

— als aber der Alte so sprach, griff Zarathustra nach seiner Hand, welche zitterte und küßte sie “Weiche von mir, mein Versucher,” sprach er dann und lächelte—denn mitten in seinem Schmerz kam ihm eine scherzhafte Erinnerung.

— die Eintags-Lehrer und andre Schmeiß-Fliegen.

— enge Seelen, Krämer-Seelen! Denn wenn das Geld in den Kasten springt, springt des Krämers Seele mit.

— Vielfraße oder Schmeckerlinge der Erkenntniß

— wo Gold klingelt, wo die Hure herrscht

— Geld und Wechsler soll man mit Handschuhen angreifen: und alles, was durch alle Finger geht.

— zum Eigennutz sind die Meisten zu dumm

— irgend eine Liebe ist ihr Wahnsinn; sie opfern Alles für Eins

— willst du diese kaufen, so biete nicht zu wenig: sonst sagen sie “Nein” und gehen gebläht davon, mit gestärkter Tugend, als die “Unbestechlichen.”

— mein Freund, die Tugend thut kein Ding mit “um” und “weil” und “damit”; sie hat kein Ohr für solche kleinen Worte.

— ihr Dichterlinge und Faulthiere, wer nichts zu schaffen hat, dem macht ein Nichts zu schaffen!

— leicht und fertig, ein flug-bereiter, ein göttlich Leicht-Fertiger

— was ich euch thun muß, das könntet ihr mir nicht wieder thun: es giebt keine Vergeltung!

— die Einsamkeit reift: aber sie pflanzt nicht.

— sie verfolgen mich? Wohlan, so lernen sie mir folgen. Aller Erfolg war bisher bei den Gut-Verfolgten.

— ich laufe flüchtig über euch hinweg, wie ein Blick über Schlamm.

— er sah meine tiefste Schmach, an dem Zeugen will ich allein meine Rache haben

— Gott, der Alles sah, mußte sterben: der Mensch ertrug es nicht, daß dieser Zeuge lebte.

— ein Schamhafter, den man dazu zwingen und nothzüchtigen muß, was er am liebsten möchte.

— ungeduldig wie ein Schauspieler: der, der hat keine Zeit, auf die Gerechtigkeit zu warten

— ihr Starken, nun blickt ihr gar noch begehrlich nach den Tugenden der Schwachen: aber an diesen hübschen Mägden sollt ihr streng vorübergehen!

— du fühlst nicht einmal, daß du träumst: oh, so bist du noch ferne vom Aufwachen!

— Bin ich nicht die Wetterscheide? Kommen alle Winde nicht zu mir und fragen mich nach meinem Ja und Nein?

Mann des Volks—er strebt ins Verbotene: das ist der Ursprung aller seiner Tugend.

— schnell genug reitest du zu deinem Ziele: aber dein lahmer Fuß sitzt auch mit zu Pferde. Wenn du vom Pferde springst—dort, auf deiner Höhe gerade wirst du stolpern!

— daran erkenne ich den überreichen: er dankt dem, der nimmt.

— einsame Tage wollen auf tapfern Füßen gehn

— ein neuer Frühling quillt in allen meinen Asten, der heißt Genesung. Ich höre die Stimme des Südwinds und schäme mich: nach dunklen dichten Blättern begehrt die Scham meines jungen Glücks.

— schwimmend in Billigkeit und Milde, ihrer Dummheit froh und daß Glück auf Erden so wohlfeil ist

— ausgetrunkne trockne Seelen Hefe auf dem Grund, und sandige Flußbetten

Heimatloser—wie sicher ist dem Unstäten auch ein Gefängniß! Wie ruhig schlafen eingefangene Verbrecher!

Bezauberer—solche, die man mit erhabenen Gebärden überzeugt, aber mit Gründen mißtrauisch macht

— erreglich an Hirn und Schamtheilen gleich Juden und Chinesen

— euer Glaube, an dessen Thür der Ehebruch Gottes steht

— zu nahe folgt ihr mir, ihr Zudringlichen und auf dem Fuße: unversehens werde ich euch einmal den Kopf eintreten! (spricht die Wahrheit zu dem Gewissenhaften)

— eures Friedens Sonne dünkt immer mich zu schwül: lieber noch sitze ich im Schatten meiner Schwerter

— einem Winde gleich, der alle Himmel hell und alle Meere brausen macht

— umhergewirbelt, umhergetrieben, ihr Unstäten; auf allen Oberflächen habt ihr einmal geschlafen, als Staub saßet ihr auf allen Spiegeln und Fensterscheiben

— er singt: da flog er wohl auch über sein Unglück weg, der f Vogel? Denn der Unglückliche schweigt.

— gebt mir zu rathen: mit eurem Bewei ermüdet ihr den Hunger meines Geistes.

— sie erfanden sich die heiligste Langeweile und die Begierde nach Mond- und Werkeltagen

— hier kreisen und drehen sich furchtbare Dinge, hier klafft der Abgrund hier kläfft der Höllenhund, der Zukunft heißt, hier wird die weiseste Seele schwindlig.

— ihr Sträflinge des Reichthums, klirren nicht eure Gedanken gleich kalten Ketten?

— ohne Weiber, übel genährt, Nabel-beschauerisch und Athemzüge abzählend, die Langweiligen: was konnten sie sich Besseres erfinden als die Wollust Gottes?

— in fernsten und kältesten Gedanken umgehend, wie ein Gespenst auf Winterdächern, zur Zeit, wo der Mond sich in den Schnee legt

— einer, bei dem Feinde wenig gut zu machen haben: denn er lacht zu bald wieder.

— wer in der Tugend zu Heim- und Hause ist, redet mit ihr vertraulicher spöttischer.

Zarathustra: man muß seinen Gott aus der Ferne sehen:

nur so nimmt er sich gut aus. Darum hält sich der Teufel von Gott fern, denn er ist ein Freund des schönen Scheins.

Der Bezauberer.

vor Tugenden und Entsagungen auf den Knieen, gleich dem Pöbel, sonderlich aber vor der großen Keuschheit: vor der betete ich und warf mich hin.

Was mir fremd war, was nie kennen durfte, sprach ich heilig: meine Nase roch am liebsten das mir Unmögliche

Zarathustra sagt: Viel Pöbels mag wohl in dir sein: wer da zu Heim- und Hause ist, redet vertraulicher, spöttischer

— diese Schwerfälligen Geängstigten, welche ihr Gewissen grunzen macht: denn sie leiden immer an ihrem inneren Vieh.

— bei bedecktem Himmel, wenn man Pfeile und tödtende Gedanken nach seinen Feinden schießt

— denkendere Zeiten, zerdachtere Zeiten, als unser Heut und Gestern ist

— diese Zeit: ist sie nicht wie ein krankes Weib, das rasen schreien schimpfen und Tisch und Teller zerbrechen muß, daß es endlich wieder Ruhe habe?

— hartnäckige Geister, fein und kleinlich

— oh wie traurig seid ihr Alle! Oh wie traurig sind eure Hanswürste noch!

— ihr Verzweifelnden, wie viel Muth macht ihr allen denen, die euch zureden!

— es steht schlimmer als ihr denkt: mancher meinte zu lügen und siehe, da traf er erst die Wahrheit!

— du bist zu reich, oh Zarathustra, du verdirbst zu Viele, du machst uns Alle neidisch!

— sie lieben ach! und werden nicht geliebt; sie zerfleischen sich selber, weil niemand sie umarmen will. “Ist denn Nichts an mir zu lieben?” so schreit ihre Verzweiflung.

— das ist so der Hang der kleinen Seelen: sie möchten das Große zu sich herabschmeicheln, daß es mit ihnen zu Tische sitze.

— ach, sie fallen zurück in die starken Worte und die schwachen Thaten! Ach, sie heißen sich wieder Tugendhafte!

— sie haben sich einst ihren Gott aus Nichts geschaffen: was Wunders, daß er ihnen zu nichte wurde

— Ihr sagt “Wehe! es ist alles Schein!” Aber es ist alles Lüge. Ihr sagt: “Alles ist Leiden und Untergehen!” Aber ihr sagt immer nicht genug: denn Alles will leiden machen und untergehen machen!

— ohne Gott, ohne Güte, ohne Geist—wir haben ihn erfunden, den häßlichsten aller Menschen!

— ach, meine Brüder! Wohin ist das Gute und der Glaube der Guten! Wohin ist die Unschuld aller dieser Lügen!

— ungeschickt und scheu, einem Tiger ähnlich, dem sein Sprung mißlang.

— er verlernte Fleisch essen und mit artigen Weiblein spielen, er härmt sich über die Maaßen

— einst—: ach wie fern dies Einst! Wie süß das Wort schon “Einst,” verirrten Glockenschlägen gleich, in dichten Wäldern —

— ja, Mensch, Mensch—das ist ein langer Strick, und Zarathustra heißt der Knoten, der hineingeknüpft wurde! (der Wahrsager)

Fabel—wie ein Wanderer der von fernen Dingen träumt unversehens auf einsamer Straße einen schlafenden Hund anstößt: wie Todfeinde fahren da die Beiden sich an, diese zwei zum-Tod-Erschreckten! Und doch im Grunde: wie wenig fehlte, daß sie einander streicheln und liebkosen!

— der Tag klingt ab, es ist Zeit und Überzeit, daß wir aufbrechen

— Distelköpfe, Tüftel-Tröpfe

— übereilig gleich springenden Spinnen-Affen

— zwischen Särgen und Sägespähnen

— Schwindhunde und schmächtiges Gezücht rings um mich

— ein kaltes Bad: willst du da hinein mit deinem Kopf und Herzen? Oh wie bald wirst du als rother Krebs dastehn!

— der Fleißige, Treuliche, dem der Tag goldhell und gleich herauffließt

— umringt von dämmernden Ewigkeiten, und über mir entwölktes Schweigen.

— der den Eseln Flügel giebt und aus seinen Anklägern seine Fürsprecher macht, der Löwinnen melkt die Wellen um mich steigen höher und höher: bald soll mein Nachen nicht mehr auf dem Trocknen sitzen.

— ihr habt mich mit Ketten gebunden, aber Henker und Folterer sind Gründe, mit denen man am besten überredet, wenn uns das Maul verbunden ist

— sie denken klein von mir: sie nehmen Rache darum daß ich sie größer machen wollte!

— zur Stunde, wo kein Hirt die Flöte bläst: denn der Mittag schläft auf den Fluren.

— ein Weib, das an dem, was es liebt, leiden will

freiwilliger Bettler—jene alte pfiffige Frömmigkeit, welche sprach “den Armen geben das ist Gott leihen: seid gute Bankhalter!”

Und wenn ich deines Glaubens wäre, so wollte ich auch deines Wandels sein.

denn sein Wille verlangte nach dem großen Mittage und nach seinem Untergange

— Ihr heißt mich einen Aufopfernden? Aber wer je Opfer brachte, weiß, daß es nicht Opfer waren, was er brachte.

— ein Ungeheuer von Überfluß und Vernunft, ein Verschwender mit tausend Händen, gleichgültig darin gleich einer Sonne

— es gab einst Einen, der sprach: “ich bin die Wahrheit,” und nie wurde einem Unbescheidenen höflicher geantwortet als ihm.

Dichter—mein Sinn und meine Sehnsucht geht auf Weniges und Langes: wie verachte ich eure kleinen kurzen Schönheiten!

— “nichts ist wahr, alles ist erlaubt,” so redet ihr? ach! also ist auch diese Rede wahr, was liegt daran, daß sie erlaubt ist!

— durch Bilder Tänze Töne und Schweigsamkeiten reden: und wozu wäre alle Welt da, wenn nicht alle Welt zu Zeichen und Gleichniß wäre!

— da stehen sie da, die schweren granitnen Katzen, die Werthe aus Urzeiten: wer vermag sie umzuwerfen!

— ein großer Mensch, ein Solcher, der um seiner Sache willen sein Mitleiden hinwirft und sein billiges Herz zu zerbrechen weiß: der es wagt und von sich erlangt, Viele und Vieles zu opfern, damit Er gedeihe —

— aufgerichtet zur Säule in der Wüste großen Unglücks, starr stier geworden und steinern

— still in seiner goldbraunen Traurigkeit, als einer, der zu viel Gutes geschmeckt hat

— mein Herren-Reich von tausend Jahren, mein hazar —

— weißt du das nicht? In jeder Handlung die du thust ist alles Geschehens Geschichte wiederholt und abgekürzt

ihr Sinn ist ein Wider-Sinn, ihr Witz ist ein Doch- und Aber-Witz

— eifersüchtig auch im Hasse: du willst deinen Feind für dich allein haben!

— wie wenig reizte die Erkenntniß, wenn nicht auf dem Wege zu ihr so viel Scham zu überwinden wäre!

— ihr liebt den Nutzen als das Fuhrwerk eurer Neigungen: aber ist nicht der Lärm seiner Räder auch euch noch unerträglich?

— der Schritt verräth, ob einer schon auf seiner Bahn schreitet: und wer seinem Ziel näher kommt, der tanzt.

— ihr redet von eurer Treue: aber eure bequeme Art ist es, die nicht will, daß ihr aus eurem Bette aufsteht.

— deine Tugend ward dir lieb: so heiße sie nunmehr auch nicht mehr Tugend, sondern deinen Geschmack—so nämlich will es guter Geschmack!

— aber Zarathustra, sagte die Schlange, du Kluger, wie konntest du so handeln! Das war eine Dummheit!— “Es ist mir auch schwer genug geworden.”

— dein böses Gewissen in dir: das ist die Stimme deiner ältesten Vorvordern, die dir zuredet. “Erbsünde,” mein Freund, das ist gewißlich ein Beweis deiner Erbtugend.

— was redet ihr doch von hohen Gefühlen! In der Höhe fühle ich mich tief und fest und endlich auf meinem Grund und Heim-Boden.

— ein Lehrer von Grund aus, ein Solcher, der alle Dinge nur um des Schülers willen ernst nimmt, und sich selber auch.

— Geist haben ist nicht genug: man muß ihn noch sich nehmen, und dazu gehört viel Muth.

— oh über den wunderlichen und grausamen Gott, den ihr als “die Liebe” preist! als der Gott entstand, war wohl alle Liebe noch wenig göttlich?

— kalte kühle Menschen, solche denen man ihre Thorheiten nicht glauben will

— wer von Herzen willig und wohl ist, der liebt auch die Seitensprünge: wehe aber allen den Unbedingten! es ist eine kranke Art.

— ist nicht das Loben zudringlicher als alles Tadeln?

— ohne Gründe habt ihr dies einst glauben gelernt: wie könnte ich wohl durch Gründe dies euch umwerfen!

— “ich liebe meinen Gott von Grund aus: wie dürfte ich wollen, daß er mich wieder liebte! Er soll nicht so thöricht sein an mich zu glauben! wie alle Liebenden thun.

— ihr Fieberkranken seht alle Dinge als Gespenster, und ihr Fieberlosen als leere Schatten: und doch braucht ihr Beide die gleichen Worte!

— mein Gedächtniß sagt: “das that ich,” mein Stolz aber sagt dazu “das konnte ich nicht thun” und bleibt unerbittlich. Zuletzt—giebt das Gedächtniß nach!

— er hat kalte vertrocknete Augen, vor ihm liegt jedwedes Ding entfedert nackt und farbenlos: und nun meint ihr, seine Ohnmacht zur Lüge sei “Liebe zur Wahrheit!”

— ihr saht schlecht dem Leben zu, wenn ihr den noch nicht schautet, der mit schonenden Händen—tödtet!

— er schüttelt sich, blickt um sich, streift mit der Hand über den Kopf—und nun heißt ihr ihn einen Erkennenden! Aber Freiheit vom Fieber ist noch nicht Erkenntniß.

— der Erkennende von heute, welcher lehrt: einst wollte Gott zum Thier werden: siehe das ist der Mensch:—ein Gott als Thier!

— die große Liebe will nicht zurückgeben und vergelten, im Meere der großen Liebe ist die Vergeltung ertrunken.

— lernt mir doch endlich: “jeglich schlimmes Ding hat gute Kehrseiten.”

— ihr Ertrinkenden alle, meint ihr, ich wüßte nicht, was ihr hier wolltet? euch an einen starken Schwimmer anklammern, der ich selber bin.

— meint ihr, ich wollte es dem höheren Menschen leichter machen und bequemere Pfade zeigen? Immer mehr dieser eurer Art sollen zu Grunde gehn, und immer besser will ich selber darüber lachen lernen

— ihr würdet den Stärksten noch mit euch hinab in die Tiefe ziehn: so blind und blöde greift ihr nach einem Retter!

— ich lernte größeres Unheil sehen und bin darob, daß ihr schreit, nicht unlustig.

— was geht mich euer Elend an! Meine Sünde hieße: Mitleiden mit euch!

— meint ihr, ich sei da gut zu machen, was ihr schlecht machtet?

— nun werfe ich meine goldnen Angelruthen weit hinaus in dies dunkle Meer: schwirrend beißt ihr Pfeil hinein in den Bauch seiner Trübsal.

— nun ködere ich mir die wunderlichsten Menschen-Fische, nun will ich mein goldbraunes Gelächter darob haben, was alles da unten miß- und krummgeboren wird

— thue dich auf, du unreiner Schooß der Menschen-Narrheit! Du abgründliches Meer, wirf mir deine buntesten Ungethüme und Glitzer-Krebse zu

Ihr Miesler und Wunderlichen, ihr Mißrathenen, was gienge mich noch euer Elend an, wenn nicht auch daran es Viel zu lachen gäbe! Mitleiden mit euch—: so hieße die Eine Sünde, die mir noch übrig blieb

Ihr Ertrinkenden alle, meint ihr, ich wüßte nicht, was ihr von mir auf meiner Höhe wolltet: das Meer schlingt euch hinab: nun wollt ihr euch an einen starken Schwimmer anklammern?

Und wahrlich, so blind und wild greift ihr mit Arm und Bein nach einem Retter, daß ihr den Stärksten noch in eure Tiefe hinabzöget!

Dazu lache ich nun, ein starker Schwimmer, der keinen kleinen Finger euch mehr entgegenstreckt: denn, griffet ihr ihn, so würdet ihr auch noch Hand und Herz dazu nehmen.

Das ist euer Unbescheidnes, daß ihr leben, leben wollt, ob ich gleich an euch zu Grunde gienge

“Ihr Könige und du Einer Esel!”

das Haar Zarathustra’s schwarz werdend (Löwe und Taubenschwarm)

— es lief eine Sehnsucht durch die Lande und klopfte allen Einsiedlern an die Thür und sprach “Lebt denn Zarathustra noch?”

— Dem guten Frager ist schon halb geantwortet.

— Man muß seine Augen auch hinter dem Kopfe haben!

Gespräch mit den Königen

— “ich sehe Könige vor mir: aber ich suche den höheren Menschen.”

— Mit dem Schwerte dieses Wortes zerhaust du unseres Herzens Finsterniß

— wir sind nicht die Ersten und müssen es bedeuten: dieser Betrügerei sind wir zuletzt satt und ekel geworden

— lernt mir endlich doch: “jeglich schlimmes Ding hat zwei gute Kehrseiten”

— oh Zarathustra, in ihrem Kopfe ist weniger Sinn für das Rechte als in deiner linksten Zehe.

— unter solchem Gesindel erdrosselt sich der Ehrgeiz selber: hier gelüstet es einen mehr, den Letzten zu bedeuten als dieses Volkes Ersten.”

— dem guten Frager ist halb schon geantwortet.—

— seht doch, wie dies kam und kommen mußte: man muß sein Auge auch hinter dem Kopfe haben!

— ausbündig ungerecht: denn sie wollen gleiches Recht für Alle

— beharrlich, einem Bauern gleich so grob wie listig

— sie klammern sich an Gesetze an, und möchten Gesetze “festes Land” heißen: denn sie sind der Gefahr müde, aber im Grunde suchen sie einen großen Menschen, einen Steuermann, vor dem sich die Gesetze selber auswischen

— die große Maul und Klauenseuche—feine Dinge—sie greifen mit Schafsklauen darnach. Jeglich Wort gehört nicht in jedes Maul.

süßliche schmeichelnde Hunde, wenn sie verehren

ihre Weiber: willfährig, lüstern, vergeßlich—sie haben’s alle nicht weit zur Hure.

Und wer von ihnen sagt noch ehrlich für sein übermorgen gut? Wer—darf noch schwören und versprechen? Wer von ihnen bleibt noch fünf Jahr in Einem Hause und Einer Meinung?

Menschen des guten Willens, aber unverläßlich, und nach Neuem gelüstig, diese Käfiche und engen Herzen, diese Rauchkammern und verdumpften Stuben—sie wollen freien Geistes sein —

sie fühlen sich vom Pöbel nach Leib und Herzen und möchten das verstecken gerne das Vornehme an- und überziehn: Erziehung nennen’s—sie treiben’s eifrig

sie reden vom Glück der Meisten und opfern ihnen alle Zukünftigen

sie haben ihre Tugend, man kann sie nicht für jeden Preis kaufen. Biete nicht zu wenig, sonst sagen sie “Nein!” und gehen gebläht davon, gestärkt in ihrer Tugend. “Wir sind die Unbestechlichen!”

die Eintagslehrer und andre Schmeißfliegen

und oft sind sie gleich jener Schamhaften, welche zu dem, was sie am liebsten möchte, noch zwingen und nothzüchtigen muß.

— seines Friedens Sonne dünkte mich schwül und flau: lieber noch sitze ich im Schatten geschwungener Schwerter.

— schwimmend in Billigkeit und Milde, ihrer Dummheit froh und daß Glück auf Erden so wohlfeil ist

Das Abendmahl.

Also sprach der König und Alle traten auf Zarathustra zu und erwiesen ihm abermals ihre Ehrfurcht; Zarathustra aber schüttelte das Haupt und wehrte ihnen mit der Hand.

“Willkommen hier! sprach er zu seinen Gästen. Von Neuem heiße ich euch willkommen, ihr Wunderlichen! Auch meine Thiere grüßen euch, voller Ehre und voller Furcht: noch niemals nämlich sahen sie so hohe Gäste!

Doch seid ihr mir keine kleine Gefahr—so raunen mir meine Thiere zu. “Nimm dich in Acht vor diesen Verzweifelnden!” spricht mir die Schlange am Busen;—vergebt ihrer Liebe zu mir diese scheue Vorsicht!

Von Ertrinkenden spricht mir heimlich meine Schlange: das Meer zieht sie hinab—da möchten sie sich gern an einen starken Schwimmer anklammern.

Und wahrlich, so blind und wild greifen Ertrinkende mit Armen und Beinen nach einem Retter und Gutwilligen, daß sie den Stärksten mit in ihre Tiefe hinabziehn. Seid ihr—solche Ertrinkende?

Den kleinen Finger strecke ich euch schon entgegen. Wehe mir! Was werdet ihr nun noch von mir nehmen und an euch reißen!” —

Also sprach Zardthustra und lachte dabei voller Bosheit und Liebe, während er mit der Hand den Hals seines Adlers streichelte: der nämlich stand neben ihm, gesträubt, und wie als ob er Zarathustra gegen seine Besucher zu schützen hätte. Dann aber reichte er dem Könige zur Rechten die Hand, daß dieser sie küsse, und begann von Neuem, herzhafter noch als vorher:

Das Abendmahl.
Das Lied des Lachenden.

Die Begrüßung.
Das Abendmahl.
Die Improvisation.
Die Rosenrede.

Als aber Zarathustra seine Gäste dergestalt wieder fröhlich fand und durcheinander redend, verließ er sie und trat leisen Schrittes hinaus vor seine Höhle. “Sie sind glücklich, ich habe sie geheilt, sprach er zu seinem Herzen: wie gut will dieser Tag enden, der so schlimm begann! Da kommt schon der Abend über das Meer, heranreitend wiegt er sich, der Sehnsüchtige, in seinen purpurnen Sätteln. Der Himmel blickt klar dazu, die Welt liegt tief: oh all ihr Wunderlichen, die ihr zu mir kamt, ihr thatet Recht damit: es lohnt sich schon, bei mir zu leben!” —

Also sprach Zarathustra zu seinem Herzen und wurde immer stiller: inzwischen aber war Einer nach dem Andern von den Gästen Zarathustra’s aus der Höhle hinausgetreten; und das, was sie hier draußen sahen, machte endlich Jeden von ihnen stille. So standen sie bei einander, sich stumm die Hände reichend und hinausblickend: da aber kam aus der Tiefe heimlich der Klang jener alten schweren Brummglocke, jener Mitternachts-Glocke Zarathustra’s, deren Schläge er gerne abzählte und mit Reimen absang, und auch dies Mal kam sie schwer beladen mit Lust und Wehe:—da schauerte ihnen Allen das Herz.

Zarathustra aber, welcher Alles wohl errieth, sprach mit Bosheit sowohl als mit Liebe, ohne sie anzusehn, vielmehr wie Einer, der zu sich allein redet, wenig laut, aber deutlich genug: “Oh seht mir doch diese Verzweifelnden! Oh seht mir doch diese Verzweifelnden!”

— Sobald aber seine Gäste dies Wort hörten, wurden sie sich mit Einem Male ihrer Verwandlung und Genesung bewußt: da lachten sie über sich selber und Alle sprangen auf Zarathustra zu, dankend, verehrend und liebend oder ihm die Hände küssend, so wie es der Art eines Jeden zu eigen war: also daß auch Einige weinten. Der Wahrsager aber tanzte vor Vergnügen; und wenn er auch, wie Manche meinen, damals voll süßen Weins war, so war er sicherlich noch voller des süßen Lebens und hatte aller Lebens-Müdigkeit abgesagt. Zarathustra gab Acht darauf, wie der Wahrsager tanzte und zeigte mit dem Finger darnach: dann aber entriß er sich mit Einem Male dem Gedränge der Dankenden und Liebenden und nahm seine Zuflucht zu einer schroffen Klippe, an der er einige Schritte emporkletterte, indem er sich im Steigen einige Rosen und Rosenranken abriß. Von dieser Höhe her und, wie eben gesagt, mit Rosen in den Händen, nahm er an jenem Abende zum letzten Male das Wort: hinabschauend auf diese Schaar von Verzweifelten, welche nicht mehr zweifelten, von Ertrinkenden, welche auf gutem festem Lande standen, lachte er aus ganzem Herzen, wand die Rosen zum Kranze und sprach die Rede, welche man heißt:

Die Rosen-Rede.

Diese Krone des Lachenden, diese Rosenkranz-Krone: ich selber setze mir diese Krone auf, ich selber sprach heilig mein Gelächter. Keinen Anderen fand ich heute stark genug dazu.

Wie gut doch, daß ihr zu meiner Höhe kamt, Dies zu schaun! Wie danke ich’s eurer Sorge und Sehnsucht, welche Berge stieg und am rechten Orte anfragte: “Lebt denn Zarathustra noch?”

Einem guten Frager ist halb schon geantwortet. Und wahrlich eine ganze gute Antwort ist das, was nur hier ihr mit Augen seht: Zarathustra lebt noch und mehr als je:

— Zarathustra der Tänzer, Zarathustra der Leichte, der mit den Flügeln winkt, ein Flugbereiter, allen Vögeln zuwinkend, bereit und fertig, ein göttlich Leichtfertiger—ich selber setzte mir diese Krone auf!

— Zarathustra der Wahrsager, Zarathustra der Wahr-Schweiger, kein Ungeduldiger, kein Unbedingter, einer der Sprünge und Seitensprünge liebt—ich selber setzte mir diese Krone auf!

Schüttelt mich zusammen mit allen Erden-Thränen und allem Menschen-Jammer: immer werde ich wieder obenauf sein wie Oel auf Wasser.

Und bin ich der Erde einmal gram: des Himmels Sterne reißt da meine Bosheit noch herab zur Erde—das ist so die Art aller Zarathustra-Rache.

Und wenn es auf Erden auch Moor und Trübsal giebt und ganze Meere schlimmen Schlammes: wer leichte Füße hat, läuft über Schlamm noch dahin—schnell wie über gefegtem Eise.

Und wenn ich Feinde brauche und selber oft mein schlimmster Feind bin: Feinde haben wenig bei mir gut zu machen, ich lache zu schnell wieder nach jedem Unwetter

Und ob ich schon in vieler Wüste war und Wüsten-Wildniß: zum Wüsten-Heiligen ward ich nicht, noch stehe ich nicht da starr, stumpf, steinern, eine Säule: vielmehr—ich schreite.

Der Schritt verräth, ob Einer schon auf seiner Bahn schreitet. So seht mich gehen! Wer aber seinem Ziele nahe kommt, der—tanzt!

Krumm kommen alle guten Dinge ihrem Ziele nahe, gleich Katzen machen sie da Buckel, sie schnurren innewendig vor ihrem nahen Glücke: alle guten Dinge lachen!

Welches war hier auf Erden bisher die größte Sünde? Das war das Wort dessen, der sprach: “Wehe denen, die hier lachen!”

Fand er zum Lachen auf der Erde selber keine Gründe? So suchte er nur zu schlecht: ein Kind findet hier noch Gründe. Oh daß er sich doch selber—gefunden hätte!

Der—liebte nicht genug, sonst hätte er auch uns noch geliebt, die Lachenden. Aber er haßte uns und höhnte uns nur; Heulen und Zähneklappern verhieß er uns, den Lachenden!

Wo man ihn nicht liebte, diesen Unbedingten, da wollte er gleich sieden und braten. Er selber liebte nicht genug: sonst hätte er weniger begehrt, daß man—ihn liebe.

Geht aus dem Wege allen solchen Unbedingten! Das ist eine arme kranke Art, eine Pöbel-Art. Sie sehen schlimm diesem Leben zu, sie haben schwere Füße und Herzen.

Erhebt eure Herzen, meine Brüder, hoch! höher! aber vergeßt mir auch die Beine nicht! Erhebt auch eure Beine, ihr guten Tänzer, und besser noch: ihr steht auch auf eurem Kopfe!

Es giebt auch im Glücke schweres Gethier, es giebt Plumpfüßler von Anbeginn. Wunderlich mühen sie sich ab, solche Glückselige, einem Elephanten gleich, der sich müht, auf dem Kopf zu stehn.

Besser aber noch, närrisch sein vor Glücke als vor Unglücke! Besser plump tanzen als lahm gehn! So lernt mir doch meine Weisheit ab: “Jedwedes schlimme Ding hat zwei gute Kehrseiten.”

So verlernt mir doch das Trübsal-blasen und alle Nachtwächter-Traurigkeit! Oh wie traurig dünken mich heute die Hanswürste noch! Dies Heute ist des Pöbels: so verlernt mir doch dies—Heute!

Dem Winde thut mir gleich, der hier aus seinen Berghöhlen herunter stürzt. Nach seiner eignen Pfeife will er tanzen, die Meere zittern und hüpfen unter seinen tanzenden Fußtapfen.

Der den Eseln Flügel giebt, der Löwinnen melkt: ehrt mir doch diesen unbändigen guten Geist, der allem Heute und allem Pöbel wie ein Sturmwind kommt, —

— der Distel- und Diftelköpfen feind ist und allen kleinen mürrischen Unkräutern, diesen wilden guten freien Sturmwind, der allen Schwer- und Schwarzsichtigen, Schwärsüchtigen Staub in die Augen bläst:

— der die Pöbel-Schwindhunde haßt und alles mißrathene düstere Gezücht: ehrt mir doch diesen Geist aller freien Geister, diesen lachenden Sturm, welcher über Meeren und Trübsalen wie auf Wiesen tanzt.

Hinaus, hinaus nun, du Wildfang und Unband! Von wem redest du doch? Fliege fern hinaus, du guter Brausewind! Wie ein Schrei und ein jauchzen fliege über weite Meere, bis du die glückseligen Inseln findest —

— grüße meine Kinder auf ihren Inseln, bringe ihnen den Gruß eines Nachbarn der Sonne, eines Nachbarn des Schnees, eines Nachbarn des Adlers, bringe ihnen zum Gruß die Liebe ihres Vaters!

Meine Kinder, meine Wohl-Geborenen, meine neue schöne Art: was zögern meine Kinder auf ihren Inseln?

Ward es nicht Zeit und höchste Zeit—so blase ihnen ins Ohr, du guter Sturmgeist—daß sie endlich zu ihrem Vater kommen? Warte ich nicht auf meine Kinder als Einer, deß Haar weiß und greis ward?

Hinaus, hinaus, du unbändiger guter Sturmgeist! Stürze hinab ins Meer aus deinen Berghöhlen, spute dich und segne vor Abend meine Kinder noch —

segne sie mit meinem Glücke, mit diesem Rosenkranz-Glücke! Wirf diese Rosen über ihre Inseln hin, wie ein Fragezeichen, welches fragt: “Woher kam solch Glück?”

— bis sie fragen lernen: “Lebt unser Vater noch? Wie, lebt unser Vater Zarathustra noch? Liebt unser alter Vater Zarathustra seine Kinder noch?”

Locke meine Kinder zu mir mit meinem besten Glücke! Ködere sie hinauf zu meiner treulichen goldbraunen Vater-Sehnsucht! Träufle auf sie den Honig einer langen langen Vater-herzens-Liebe!

Der Wind bläst, der Wind bläst, der Mond scheint,—oh meine fernen fernen Kinder, was weilt ihr nicht hier, bei eurem Vater? Der Wind bläst, keine Wolke steht am Himmel, die Welt schläft.— Oh Glück! Oh Glück!

Kaum aber hatte Zarathustra diese Worte gesprochen, da erbebte er bis in die Wurzel seines Herzens: denn er merkte, als er zu seinen Füßen hinabblickte, daß er ganz allein war. Er hatte seine Gäste vergessen—hatten seine Gäste auch ihn vergessen? “wo seid ihr? Wo seid ihr?” rief Zarathustra in die Nacht hinaus: aber die Nacht schwieg. —

“Wo seid ihr? Wo seid ihr, meine Thiere?” rief Zarathustra abermals in die Nacht hinaus. Aber auch seine Thiere blieben stumm — —

Das Lied des Zauberers.
Von der Wissenschaft.
Die Rosenrede.

Die Glücklichen sind neugierig.

Und wenn ihr mich euren Herrn und Meister nennt: so will ich’s euch in Reimen sagen, was dieser Meister von sich selber denkt.

Also nämlich schrieb ich einst über meine Hausthür, ich meine über den Eingang dieser Höhle:

Auf dieser Erde giebt es kein größeres Unglück als wenn die Mächtigen der Erde nicht auch die ersten Menschen sind. Da nämlich wird alles schief falsch und

Wenn aber alles falsch wird, was Wunders, wenn dann der Pöbel trachtet Herr zu sein? Dann spricht die Pöbel-Tugend “siehe, ich allein bin Tugend!

Solches geschieht zwischen Heut und Morgen: wie das aber kam und kommen mußte

ich will d und deutlich mit euch reden

Bis jetzt weiß ich wenig mit euch anzufangen—Das Beste ist noch, daß wir mit einander schmausen.

die 2 Könige
der freiwillige Bettler
der Zauberer
der Gewissenhafte
des Geistes
der häßlichste Mensch
der Papst außer Dienst
der Wanderer
der Mittags

Практическое преодоление морали.

В Заратустра 4 необходимо: точно сказать, почему теперь настает время великого полдня: то есть временное описание через рассказы о посещениях, но в интерпретации Заратустры.

В Заратустра 4 необходимо точно сказать, почему «избранный народ» должен быть сначала создан— это противоположность хорошо удавшихся высших натур по отношению к неудавшимся (охарактеризованным через гостей): лишь им Заратустра может поведать о последних проблемах, лишь у них может он предполагать способность к воплощению этой теории (они сильны, и здоровы, и достаточно тверды для этого, но прежде всего достаточно благородны!) и лишь им может он дать в руки молот над землей.

Итак, в Заратустре нужно показать:

В Заратустра 6 — великий синтез созидающего, любящего, уничтожающего

В Заратустра 4: великая мысль как голова медузы: все черты мира застывают, замершая агония.

Говорил ли ты о себе или обо мне? Но предавал ли ты меня или себя, ты будешь предателем, ты, поэт!

— лишенный стыда, что ты жил, эксплуатируя свои переживания, оставляя самое любимое назойливым взглядам, проливая кровь во все выпитые до дна бокалы, ты, тщеславнейший!

гений видит в Заратустре воплощение своей мысли

В конце концов: открой глаза свои, узри всю истину: бытие или не бытие высшего человека!

«Вот, о Заратустра, твоя беда! Не обманывай себя! вид многих сделал тебя мрачным, потому что они жалки и низки? Но одинокие намного более не удались» — Против этого Заратустра приводит основания:

1) о великой ошибке сострадания — из-за него сохранили всё слабое, страдающее

2) выбрали «равенство» и лишили отшельников чистой совести — принудив их к лицемерию и угодничеству,

3) господствующие сословия плохо представляли веру в высшего человека, частично уничтожили ее

4) огромное царство безобразного, где правит чернь: там самая благородная душа одевается в лохмотья и хочет преувеличить свое уродство

5) им недостает воспитания; они должны укрываться панцирем и притворяться, чтобы спасти что-то от себя.

In summa: крик о помощи высшего человека к Заратустре. Заратустра призывает их к терпению и ужасается самому себе: «нет ничего, что я не пережил бы сам!» — надеется на своих блаженных и понимает: «настало время». Вызывает негодование и насмешки над своими мечтами о блаженных. «Ты не хочешь нам помочь? Помоги нам совершить великую месть!» Ты суров к несчастным! — Уходят.

Недоверие и страх остаются у Заратустры. Он отсылает зверей.

Заратустра 4. (План.)

Набросок.

Куда стремишься ты? — спросил он громко, и его незнакомый, изменившийся голос вернулся к нему. — «Я не знаю»

А твои звери — где твои звери?

О Заратустра, уже нет в живых ни одного из тех, кого ты любишь! — он бросился на землю, вскричал от боли и царапал пальцами землю.

И все было напрасно!

Если мне что-то не удалось, значит ли это, что — не удался я сам? А если я сам не удался, что толку во мне? Значит ли это, что не удался человек?

Это болезнь и горячка.

смеющийся лев — «если бы я увидел это еще две луны назад, моё сердце перевернулось бы в груди»

Вы успели прийти еще до того, как закрылись врата моего сердца; я даже еще не простил вам, что вы хотели войти в него лишь в 12^м часу.

(скажи им, что у меня есть уже новые друзья —

(ты моложе этих детей. Не второе ли это детство, о котором мне говорили? Заратустра 6)

И вот, встал Заратустра, как утреннее солнце, поднимающееся из-за темных гор; сильный и сияющий, идет он туда — к великому полудню, к которому стремилась его воля, и вниз, к своему закату.

А лев лизал слезы, падавшие на руки Заратустры. Сердце его глубоко взволновалось и перевернулось, но он не произносил ни слова. Но говорят, что орел с завистью смотрел на то, что делал лев и т.д.

Наконец поднялся Заратустра с камня, на котором сидел; он встал как утреннее солнце, поднимающееся из-за темных гор, сильное и пылающее, к и т.д.

— Это же подтверждает и лев, но лишь наполовину: ибо он слеп на один глаз.

— и оба рассмеялись во все горло. «Как же умеем мы, поэты, прихорашиваться и подпирать себя! Я думаю…» и т. д.

— инстинкт саморазрушения: прибегать к познанию, которое лишает всякой выдержки и силы

— когда вы чувствуете над собой закон удовольствия и неудовольствия и никакого более высокого закона, — ну что ж, так вы выбираете самые приятные, но не самые вероятные мнения; к чему вам атеизм!

— и как взирают на бога низшие люди, так вы когда-нибудь будете взирать на моего сверхчеловека. Заратустра 6.

— противоречие между атеизмом и теизмом заключается не в «истине» и «неистинности», а в том, что мы больше не позволяем себе использовать гипотезу, которой вполне охотно позволяем пользоваться другим (и даже более того!). Благочестие — единственная черта низшего человека, которую можно терпеть: мы хотим, чтобы народ становился религиозным: тогда мы не будем испытывать к нему отвращения, как теперь, когда вид массы отвратителен.

— мы притворяемся более опасными и легко предаемся боли, чувству нужды; наш атеизм — это поиски несчастья, понять которое обычный вид человека не в состоянии.

Полдень и вечность.
Сочинение
Фридриха Ницше.
Часть первая: искушение Заратустры.

Когда яснеет воздух и на землю, как утешение, роса нисходит стопой невидимой, неслышной —

— как всё несущее успокоенья сладость, ты вспомнишь ли, горячая душа, какою жаждою томилась ты когда-то по ниспадающим с небес слезам-росинкам, усталая, в изнеможенье жалком?

— под злыми взглядами спускавшегося солнца, спешившего тропинкой пожелтевшей, злорадно ослеплявшими лучами между дерев, черневших вкруг меня.

Ты истины жених? Ты? — тешились они. — Нет, чародей, и только! Ты хищный, лживый ползающий зверь, который должен лгать,

под маской хитрой жертву карауля, сам маска, мостик для себя —

И это — истины жених? О нет! Лишь шут, поэт, и только! Хитро болтающий под маскою затейной, ты, рыскающий вкруг, карабкаясь, вползаешь по ложным затуманенным мостам, по лживым радугам среди небес обманных,

ты не стоишь холодный, недвижимый, подобно тем, которых видел ты, как образ божества, спокойный, как изваяние его пред храмом, как врат Господних страж —

ты добродетельной устойчивости враг, не в храмах дома ты, а в дикой чаще, ты полн упрямого, кошачьего стремленья, рад выпрыгнуть в окно под всякий случай и лесу девственному рад кричать приветно, что в чаще непролазной ты носился, средь пестрых хищников в косматых шкурах, греховной красоты, здоровья полный, насмешливый в блаженстве кровожадном.

Порой, орлу подобно, с высоты уставив в глубину недвижный взгляд, в своё владенье, в пропасть смотришь долго, как, вглубь стремясь, она всё ниже, вниз змеится кольцами, спускаясь внутрь,

и вдруг затем в падении отвесном полёт, как меч, направив, в ягнят ударил ты, стремительно бросаясь с хищным жаром терзать ягнят со злобой против всех овечьих душ и яростно кипя на всё, что смотрит овцеподобно, ягнёноко и курчаво, с приветной тупостью ягнят молочных.

— вот так пантеры свойств, орлиных качеств исполнены стремленья чародея, они твои под тысячью личин. Твои, поэт и шут!

Ведь это ты, признавший в человеке так безразлично бога и овцу, и, божество терзая в человеке, в нём также и овцу терзаешь ты. Терзаешь, радуясь. —

Твоё блаженство в этом, блаженство злой пантеры и орла, блаженство чародея и глупца! — —

Когда яснеет воздух и луна серпом зеленоватым между тучек, среди полос пурпурных вдруг мелькнувши, прокрадётся завистливо, как враг, дневного света враг, —

она всё ближе, ближе подступает, подрезывая тайно, постепенно ковры из роз, гирляндами висящих, пока цветы с головкой побледневшей не опрокинутся в ночную тьму.

Так я упал когда-то с высоты, где в сновиденьях правды я носился — весь полный ощущений дня и света, упал я навзничь в тьму вечерней тени, испепелённый правдою одною и жаждущий единой этой правды. Ты помнишь ли ещё, горячая душа, как мы тогда томились этой жаждой, —

томились тем, что ты в изгнанье вечном, от всякой правды далеко, лишь шут, поэт, и только! — —

Кто в силах отогреть меня, кто еще любит? Горячие мне руки протяните и пламя рдеющих углей для сердца дайте.

Лежу бессильно я, от страха цепенея, как перед смертию, когда уж ноги стынут, дрожа в припадках злой, неведомой болезни и трепеща под острыми концами твоих холодных, леденящих стрел.

За мной охотишься ты, мысли дух, окутанный, творящий и ужасный! Охотник из-за туч!

Как молниею, поражен я глазом, что смотрит на меня из темноты,

— и так лежу я, извиваясь, согбенный, скрюченный, замученный свирепо мученьями, что на меня наслал ты, извечный и безжалостный охотник, неведомый мне бог!

Рази же глубже, еще раз попади в меня и сердце разбей и проколи! Но для чего ж теперь тупыми стрелами меня терзать? Зачем опять ты смотришь на меня, ненасытимый муками людскими, молниеносным и злорадным бога взглядом? Да, убивать не хочешь ты, а только мучить, мучить хочешь!

Ты по ночам крадешься тайно, ревниво слушаешь мое дыханье, прослушиваешь сердце, в мои вползаешь сновиденья,

в мои мечты сомнений острых стрелы пускаешь ты, мне сердце разрывая, божественный палач, на все готовый, зачем ты это делаешь, скажи?

Зачем меня терзать? Что выпытать ты хочешь? И в чем признаться должен я тебе?

Или я должен, как собака, валяться пред тобой, хвостом виляя и отдаваясь, вне себя от страсти, тебе в любви виляньем признаваться?

Напрасно трудишься, рази сильней! Какой укол ужасный! Нет, не ищейка я тебе — твоя добыча, безжалостный охотник! Я пленник гордый твой, за облаками скрывшийся разбойник! Скажи мне, наконец, чего, чего, грабитель, от меня ты хочешь?

О, мысль моя, что молниями скрыта, неведомый мне бог, скажи, чего ты хочешь?

Как? Выкупа? Какого же и сколько? Потребуй много, — так твердит мне гордость, и кратко говори, — другой ее совет.

Так вот как? Да? Меня? Меня ты хочешь? Меня всего, и всего? Ха! Так зачем же ты мучаешь меня, глупец, при этом? Зачем терзаешь душу униженьем?

Дай мне любви, кому меня согреть? Горячую мне руку протяни и пламя рдеющих углей для сердца дай мне, —

мне, одинокому в своем уединенье, — чей холод даже ко врагам стремиться научает. Ты сам отдайся мне. Необоримый враг, сам — мне!

— Ха! Прочь! Умчался прочь — единственный товарищ мой! великий враг! и чуждый мне опять божественный палач! Нет! Возвратись ко мне и с пытками твоими! К отшельнику последнему вернись!

мои все слезы льются за тобой, и для тебя вдруг загорелся снова огонь последний на сердце моем. Вернись, вернись ко мне, мой бог! Ты, счастие последнее мое! — —

— как пастух смотрит поверх спин кишащих овечьих отар: море серых, мелких, кишащих волн.

— со скрежетом бьюсь я о берег вашей пошлости, скрежеща как дикая волна, когда против собственной воли она впивается в песок —

— заискивающие, льстивые собаки

— услужливые, похотливые, забывчивые: все они недалеко ушли от блудницы.

— восторженные поклонники зеленых овощей, противники плотских радостей

— это тонкие вещи: как можете вы хвататься за них своими овечьими копытами? Не всякое слово ко всякому рылу — но горе этому больному, хилому времени! Горе заболевшим ящуром!

— «Эти поэты! Они красятся, даже когда показываются голыми своему врачу!» (И когда Заратустра не возразил на это, а улыбнулся, смотрите, поэт уже схватил в руки арфу и широко раскрыл рот для новой песни.)

— Злая зеленая молния свернула из его глаз; он открыл рот и закрыл его снова.

— Вечер опускается над морем; скача верхом на тяжелых зеленых волнах, он, полный тоски, качается на своих пурпурных седлах —

— жмется к земле, подобно усталому кораблю, вошедшему в тихую бухту; тогда достаточно, чтобы паук протянул от земли к нему свою паутину, — в более крепкой веревке нет надобности!

— «О звери мои! Мое великое счастье заставляет меня кружиться! Теперь я должен танцевать, — чтобы не упасть».

— Они лежат на брюхе перед маленькими круглыми фактами, они целуют пыль и грязь у их ног и ликуют: «Вот, наконец, реальность!»

— Вы говорите мне о вашей надежде? Но разве не коротки у нее ноги и разве она не косоглаза? Разве не поглядывает она все время за угол — вдруг там притаилось отчаяние?

— И кто из вас еще честно называет свое послезавтра хорошим? Кому — позволено еще клясться? Кто еще остается пять лет в одном доме и при одном мнении?

— Человек зол: так говорили все мудрецы мне в утешение; ах, если бы это все еще было правдой сегодня!

— Почему пришел я сюда, на эту высоту? Не хотел ли я, наконец, увидеть великого — Но смотрите, я нашел веселого старика.

— Трухлявые гробы, уже не способные удерживать своих покойников. Горе, скоро начнут восставать из мертвых!

— О мёде: «в тебе я не нуждаюсь, но принимаю тебя, как подарок жизни; берущий благословляет тебя».

— Пусть молния ударит в ваши блюда и ваши пасти научатся пожирать огонь!

— упрямы и подобны крестьянину, грубы и хитры

— Люди «доброй воли»? Ненадежны.

— Спросите женщин: родят не потому, что это доставляет удовольствие!

— «Суровее всего наказывают за добродетели».

— «Прохладно, светит месяц, ни облачка на небе; не стоит жить, о Заратустра!»

— «Иной устал от самого себя — и смотри, только тогда пришло к нему счастье, что ждало его с самого начала».

— Разве я роза ветров? Но все облака приходят ко мне за советом —

— Я собираюсь, подобно растущему облаку, и становлюсь спокойней и мрачнее: так поступают все, кто должен родить молнию.

— «Вы хотите погреться о меня? Советую вам не подходить слишком близко — иначе я обожгу вам руки. Смотрите же, я перегрелся. С трудом сдерживаю я пламя, готовое вырваться из моего тела».

— Тебе связали лапы, хищная кошка; теперь ты не можешь царапаться и ядовито смотришь своими зелеными глазами!

— С иссохшими, сверкающими белизной мечами, что, жаждая, слишком долго висели на стене; они блестят от желания, они хотят вновь упиться кровью.

— И мечи сцеплялись с мечами, подобно змеям с красными пятнами.

— Я слушаю эхо, ах! но слышу только похвалу.

— Делайте, как я, учитесь, как я: лишь тот, кто действует, учится.

— В почитании еще больше несправедливости, чем в презрении.

Чародей — я умею расстилать пестрые покрывала: кто разбирается в лошадях, разбирается и в седлах.

— И ежели на небо злишься ты, зашвырни на него свои звезды; пусть это будет вся твоя злоба!

— Не замер ли мир? Словно ужасными кольцами обвивает меня эта тишина!

— Вы хорошо умели скрываться, вы, поэты!

— Он позволил добродетели преодолеть себя, и теперь все худшее в нем мстит ему за это.

— Здесь ты слеп, ибо здесь кончается твоя честность.

— Я слушал эхо, но слышал только похвалу.

— Он бросился вниз со своей высоты, любовь к низшим соблазнила его; и вот лежит он со сломанными членами.

— Он много говорит о себе; это было его уловкой, чтобы скрывать самого себя.

— Приветствую! Но как случилось, что здесь однажды победила истина? Ей пришло на помощь изрядное заблуждение.

— Я был к нему равнодушен, он не делал меня плодотворным.

— Как беден человек! Мне говорят, он любит сам себя; ах, как бедна и его любовь!

— Этими мечами я рассеку любой мрак!

— и кто родил, тот болен.

— вы, созидающие, во всех вас есть много нечистого: это потому, что вы должны быть матерями.

— боль заставляет кудахтать кур и поэтов.

— новый ребенок — новая грязь. И кто родил, должен очиститься.

— на ходулях своей гордости.

— как будто взбалтывают масло и воду.

— что живет вокруг вас, скоро обживется и в нас.

— самостоятельные,— вы должны научиться ставить себя сами, иначе опрокинетесь.

— я сам надел на себя эту корону: никакая другая рука не обладает для этого достаточной силой.

— с глазами вора, даже когда они купаются в богатстве. Иных из них я называю старьевщиками и стервятниками.

— кривыми путями идут к своей цели все великие вещи, и выгибаются, и мурлычут от счастья, словно кошки. Но смотрите, хватит ли у вас мужества идти кривым путем, подобно потоку.

— твоя добродетель — это осторожность беременной: ты защищаешь и бережешь свой священный плод и свое будущее.

— кораблекрушение выбросило его на берег.

Чародей — скоро вы снова научитесь молиться. Старые фальшивомонетчики духа сделали и ваш дух фальшивой монетой.

— он больше не знает, куда? на земле идет огненный дождь, а море выплевывает его обратно на берег.

— весел, как человек, тайно предвкушающий свою смерть.

— лишь тот, кто знает, куда плывет, знает и свой попутный ветер.

— когда дьявол меняет кожу, спадает и его имя: оно тоже кожа.

— почитайте материнское. Отец всегда лишь случай.

— не забывай захватить свое одиночество в толчею.

— ты хотел быть их светом, но ты ослепил их. Твое солнце выкололо им глаза.

— подземный мир ворчит, все тени свидетельствуют против тебя и кричат: жизнь — это мука! Но ты все же хочешь заступиться за нее?

— похотливые глаза и прочий гарнир желчных душ.

— когда я вижу нечистых на руку, то предпочитаю оказаться в проигрыше.

— дьявол держится вдали от бога, ибо он друг познания.

— блаженный и чудаковатый, точно слон, пытающийся стоять на голове.

— недостаточно, чтобы молния больше не вредила: она должна научиться работать для меня.

— он им внушает, что они сбились с пути—этот льстец! Он льстит им, говоря, что у них был путь.

— он утратил свою цель; горе, как отшутится и отмучится он от своей утраты!

Чародей—тебя выдает то, что ты стремишься к величию: ты не велик.

— глубочайшая любовь, не знающая своего имени и спрашивающая: «не ненависть ли я?»

— при жизни мертв, сокрыт, зарыт, запрятан: о Заратустра, сколько раз ты еще будешь восставать из мертвых!

— мне стало ясно: теперь меня ничто больше не касается. Берегись! Когда-нибудь тебе станет ясно слишком многое!

— не свободный, а новый дух ненавидят скованные всей силой своей ненависти.

— о, счастье, через ненависть и любовь поднялся я к моей поверхности: слишком долго висел я в глубине, подобно всем тяжелым и унылым.

— я долго высыпался, чтобы еще дольше—просыпаться.

— особенно несправедливые, ибо они хотят равного права для всех.

— он по праву так долго высиживает свое несчастье: в этом уродливом яйце скрывается прекрасная птица.

— ему хочется, чтобы наконец засияли созвездия его добродетели; поэтому он затемнил свой дух и повесил у себя новую ночь.

— беспомощный, словно труп.

— «и четыре зверя сказали: аминь».

— И самый святой думает: «Я хочу жить, как мне нравится, — или вовсе не жить».

— О, слишком богатые, вы истекаете подобно толстым бутылям с узеньким горлышком; берегитесь, нередко уже ломали горлышки таким бутылям!

— Мелкая благотворительность возмущает, в то время как очень большая едва ли простительна.

— Чего я всегда боялся, того, наконец, возжелаю! В конце концов научаешься любить свою бездну.

— Больше всего удивляет меня в мудреце то, что иногда он умен.

— Блаженный и усталый, подобно творцу на седьмой день.

Европеец— где могу я чувствовать себя дома? Дольше всего искал его я, и эти поиски остаются моим вечным наказанием.

— «Мы идем, чтобы увидеть самого веселого человека столетия».

— Он несокрушим, а если и жалуется, то скорее из снисходительности к вам, а не к себе.

— Его суровость скрыта за общительностью.

— Лучше уж ссоры, чем торговцы!

— Они говорят о нем: «он поднимается», — но это вы его, словно мяч, толкаете к высотам сквозь мой и ваш тяжелый воздух; он потому поднимается ввысь, что из-за вас страдает.

— Здесь душат даже честолюбие; они жаждут быть скорее последними, чем первыми.

— вы забыли о людях будущего, когда делали свои расчеты: вы забыли о счастье большинства.

— уже нет в живых ни одного из тех, кого я люблю; как же мне выносить самого себя!

— в добродетели есть только прыжки и полеты: здесь никто не должен —

— он искал своего врага, а нашел своего друга.

— вы, грабители трупов, умеющие еще украсть что-нибудь у всех этих мертвецов!

— создать хребет для вашей воли.

— убийце бога, искусителю добра.

— полный глубокого недоверия, обросший мхом одиночества, с длинной волей, молчаливый, враг всех сладострастных —

— и кто презирал их (глубже всего) бездонно, разве не был он тем самым их величайшим благодетелем?

— «в их голове меньше чувства справедливости, чем в самом левом пальце моей ноги».

— недоверчивый язвенник, готовый к внезапному волению, всматривающийся и вслушивающийся.

— я не хотел этого раньше времени и поэтому должен хотеть задним числом — мне приходится все «исправлять».

— вы, клетки и узкие сердца, как же вы хотите быть свободными духом!

вы, коптильные камеры и душные комнаты.

совестливый: не за свою веру сгорает он изнутри, а за то, что не мог найти для своей веры ни одного желания.

— люблю ли я людей? Но они часть моего труда.

— о, вы, мудрые, что учились ликовать из-за вашей глупости! О, вы, бедные, ничтожные, лишние, чье бремя легко!

— но когда старик произнес это, Заратустра схватил его за руку, которая дрожала, и поцеловал ее. «Отойди от меня, мой искуситель», — сказал он и улыбнулся, ибо, несмотря на боль, пришло ему в голову смешное воспоминание.

— учителя одного дня и другие навозные мухи.

— узкие души, души лавочников! Ибо когда деньги прыгают в сундук, прыгает следом и душа лавочника.

— обжоры или лакомки познания.

— где золото звенит, где властвует блудница.

— к деньгам и менялам надо прикасаться в перчатках, — а также ко всему, что проходит через множество пальцев.

— большинство людей слишком глупы для корыстолюбия.

— их безумие — какая-нибудь любовь; они жертвуют всем ради одного.

— если хочешь купить их, не предлагай слишком мало, иначе они скажут «Нет!» и, надувшись, удалятся, укрепленные в своей добродетели «неподкупных».

— мой друг, добродетели нет дела до словечек «ради», «так как» и «чтобы»: она не слышит их.

— вы, стихоплеты и лежебоки, кому нечего создавать, тому ничто найдет занятие!

— легкий и ловкий, готовый к полету, по-божественному легкомысленный

— то, что я должен сделать с вами, вы не могли бы сделать со мной: нет никакого отмщения!

— одиночество дает вызреть — но не сажает.

— они преследуют меня? Ну что ж, так учатся они следовать за мною. Всякий успех был доселе на стороне хорошо преследуемых.

— я небрежно пробегаю над вами, как взгляд пробегает над грязью.

— он видел мой глубочайший позор, только этому свидетелю хочу я отомстить.

— бог, который все видел, должен был умереть: человек не выносит, чтобы такой свидетель жил.

— стыдливый, которого нужно принуждать и обязывать к тому, чего он хочет больше всего.

— нетерпеливый, как актер: у него нет времени на ожидание справедливости.

— о сильные, вы все еще с вожделением смотрите на добродетели слабых — но этих красивых девушек вам следует обходить стороной!

— ты даже не чувствуешь, что спишь; о, ты еще не скоро проснешься!

— разве я не роза ветров? Разве не приходят ко мне ветры, чтобы спросить о моем Да и Нет?

Человек из народа — он стремится к запретному: в этом источник всех его добродетелей.

— довольно быстро едешь ты верхом к своей цели; но твоя хромая нога также сидит на лошади. Когда ты спрыгнешь с нее, то споткнешься там же, на своей высоте!

— вот как я узнаю слишком богатого: он благодарит того, кто берет.

— одинокие дни хотят ходить на смелых ногах.

— новая весна бьет ключом во всех моих побегах, она зовется выздоровлением. Я слышу голос южного ветра и стыжусь: темных густых листьев жаждет стыд моего молодого счастья.

— купаясь в справедливости и доброте, радуясь их глупости и тому, что счастье на земле так доступно.

— выпитые, сухие души, осадок на грунте и песчаные русла рек.

Безродный — как безопасно для мятежных узилище! Как спокойно спят преступники в тюрьме!

Колдуны — те, кого убеждают возвышенные жесты, а основания делают недоверчивыми.

— возбудимые головой и срамными местами, подобно евреям и китайцам.

— ваша вера, у врат которой стоит супружеская измена бога.

— слишком близко следуете вы за мной, вы, назойливые; однажды я нечаянно наступлю вам на голову! (Говорит истина совестливому.)

— солнце вашего мира кажется мне всегда слишком знойным; лучше буду я сидеть в тени своих мечей.

— Подобно ветру, который просветляет все небеса и заставляет волноваться все моря

— Увлекаемые и гонимые ветром, вы, мятежные духом, где только не спали вы, на каких зеркалах и оконных стеклах не ложились пылью

— Она поет: быть может, она улетела от своих несчастий, эта птица? Ибо кто несчастен, тот молчит.

— Загадывайте мне загадки: вашими доказательствами вы утомляете голод моего духа.

— Они изобрели самую священную скуку и жажду лунных и рабочих дней

— Здесь кружатся и вращаются ужасные вещи, здесь разверзается бездна, здесь тявкает пес преисподней, имя которому будущее, здесь даже у самой мудрой души голова идет кругом.

— О узники богатства, не позвякивают ли ваши мысли, как холодные цепи?

— Не зная женщин, кое-как питаясь, созерцая собственный пупок и считая вдохи и выдохи, — что лучшего могли вы, скучно живущие, выдумать, кроме сладострастия бога?

— Обходя самые далекие и холодные мысли, точно призрак на зимних крышах, в час, когда сияет луна.

— Человек, перед которым враги едва ли могут загладить свою вину: он слишком скоро начинает смеяться снова.

— Кто в добродетели чувствует себя как дома, тот говорит с ней доверчивей и насмешливей.

Заратустра: на своего бога нужно смотреть издали:

только так он производит хорошее впечатление. Поэтому дьявол держится подальше от бога, ибо он друг красивой видимости.

Колдун.

стоя на коленях перед добродетелями и лишениями, подобно черни, но особенно перед великим целомудрием: ей молился я и перед ней падал ниц.

Что было мне чуждым, чего никогда не мог узнать, то объявил я священным; мой нос охотнее всего обонял тех, кого я не выношу.

Заратустра говорит: должно быть, в тебе много от черни; кто чувствует себя здесь как дома, говорит доверчивей, насмешливей.

— эти неповоротливые, запуганные, которых совесть заставляет хрюкать: ибо они всегда страдают от своей внутренней скотины.

— под небом в тучах, когда обрушивают на своих врагов стрелы и смертоносные мысли

— более мыслящее время, более размысленное время, чем наше сегодня и вчера

— разве не похоже это время на больную женщину, которая должна безумствовать, вопить, ругаться, ломать стол и бить тарелки, чтобы наконец снова обрести покой?

— упрямые умы, утонченные и мелочные

— о, как печальны все вы! И как печальны даже ваши шуты!

— вы, отчаявшиеся, столь много мужества внушаете вы всем тем, кто убеждает вас!

— все даже хуже, чем вы думаете: иной собрался врать и тут-то выдал истину!

— ты слишком богат, о Заратустра, ты портишь слишком многих, у всех нас ты вызываешь зависть!

— они любят, ах! Но их не любят; они терзают самих себя, ибо никто не хочет их обнять. «Разве во мне нечего любить?» — вопит их отчаяние.

— такова склонность мелких душ: они хотят лестью приблизить к себе великое и усадить с собой за стол.

— Ах, они снова возвращаются к сильным словам и слабым делам! Ах, они снова называют себя добродетельными!

— Когда-то они сотворили себе бога из Ничто; стоит ли удивляться тому, что он стал для них ничем.

— Вы говорите: «Увы! Все только видимость!». Но это все ложь. Вы говорите: «Все страдание и гибель!» Но вы всегда недоговариваете, ибо все желает заставить страдать и гибнуть.

— Без бога, без блага, без духа — это мы выдумали его, самого безобразного из людей!

— Ах, мои братья! Куда исчезло добро и вера в добрых? Куда исчезла невинность всей этой лжи?

— Неловкий и пугливый, подобный тигру, совершившему неудачный прыжок.

— Он разучился есть мясо и играть с учтивыми бабенками, он безмерно скорбит.

— Когда-то — ах, как далеко это когда-то! Как сладостно одно лишь это слово «когда-то», подобное блуждающему звону колоколов в лесной чаще.

— Да, человек, человек — это длинный канат, а узел, завязанный на нем, зовется Заратустрой! (Прорицатель.)

Басня о том, как странник, погруженный в мечты о далеких вещах, нечаянно на пустой дороге спотыкается о спящую собаку; испуганные до смерти, они смотрят друг на друга, словно смертельные враги! Но в сущности какой малости недостает, чтобы они погладили и приласкали друг друга!

— День уходит, пора, давно пора нам отправляться.

— Чертополошные головы, мелочные простофили

— слишком проворные, как обезьяны, что скоры на выдумки

— среди гробов и опилок

— чахлые псы и тщедушное отродье вокруг меня

— холодная ванна: не хочешь ли ты погрузиться в нее головой и сердцем? О, как скоро ты будешь стоять тут, весь красный как рак!

— прилежный, добросовестный, чей день течет по-золотому светло и мерно

— я окружен сумрачной вечностью, а надо мной безоблачное молчание

— тот, кто дает крылья ослам и из своих обвинителей делает своих защитников, кто доит львиц. Волны вокруг меня поднимаются все выше и выше; моему челну уже недолго стоять на суше

— вы связали меня цепями, но палачи и мучители — это доводы, убеждающие лучше всего, когда нам затыкают рот

— их мысли обо мне мелки: они мстят мне за то, что я хотел придать им величия!

— в час, когда ни один пастух не играет на свирели: полдень спит в полях

— женщина, которая хочет страдать из-за того, что она любит

добровольный нищий — та старая ловкая святость, которая говорила: «Давать нищим значит давать взаймы богу; будьте хорошими банкирами!»

Если бы я придерживался твоей веры, то хотел бы делить с тобой и твой образ жизни

ибо воля его требовала великого полдня и своей гибели

— Жертвующим называете вы меня? Но кто однажды приносил жертвы, тот знает, что это не были жертвы.

— Чудовищный преизбыток и разум, расточитель с тысячью рук, равнодушный, словно солнце.

— Был однажды человек, который говорил: «Я истина», — и никогда еще не отвечали дерзкому столь вежливо, как ему.

Поэты — на немногое и долгое направлена мысль моя и тоска моя; как презираю я ваши маленькие короткие красоты!

— «Нет истины, все дозволено», так говорите вы? Ах! Значит и эта речь истинна, и что с того, что она дозволена?

— Говорить образами, танцами, звуками и умолчаниями: какой смысл был бы в этом мире, если бы весь он не был знаком и подобием!

— И вот они стоят, тяжелые гранитные кошки — ценности из древних времен; кто в силах их опрокинуть!

— Великий человек, отбрасывающий ради своего дела сострадание и способный разбить свое справедливое сердце; он осмеливается и требует от себя жертвовать многими и многим, чтобы преуспевал он.

— Поставленный столпом в пустыне великого несчастья, ставший неподвижным, застывшим и каменным.

— Спокойный в своей бронзовой скорби, как человек, испытавший слишком много добра.

— Мое тысячелетнее царство господ, мой Хазар —

— Разве ты не знаешь этого? В каждом твоем действии все случившееся повторяет и сокращает историю.

Их смысл — бессмыслица, их шутка — глупость и сумасбродство.

— ревнив даже в ненависти: ты хочешь, чтобы твой враг принадлежал тебе одному!

— как мало привлекало бы познание, если бы на пути к нему не приходилось преодолевать столько стыда!

— вы любите пользу как повозку ваших склонностей — но ведь вам так же нелегко выносить шум ее колес?

— походка обнаруживает, идет ли кто по своему пути; и кто приближается к цели своей, тот танцует.

— вы говорите о своей верности — но ваша привычка к удобству не хочет, чтобы вы вставали с вашей постели.

— твоя добродетель была тебе мила, — так пусть отныне она называется уже не добродетелью, а твоим вкусом: это хочет хороший вкус!

— «Но Заратустра, — сказала змея, — ты умен; как мог ты поступить так! Это была глупость!» — «Она дорого обошлась мне».

— нечистая совесть в тебе — это голос древнейшего из твоих предков. «Первородный грех», друг мой, — это наверняка доказательство твоей первородной добродетели.

— но что говорите вы о высоких чувствах! На высоте я чувствую себя глубоким и устойчивым, стоящим, наконец, на своей родной почве.

— учитель до глубины души, человек, воспринимающий всерьез все вещи — даже себя самого — только ради ученика.

— обладать духом недостаточно: нужно еще уметь брать его себе, а для этого требуется много мужества.

— О, этот странный и страшный бог, которого вы восхваляете, называя «любовью»! Должно быть, когда этот бог возник, любовь была еще недостаточно божественной?

— Холодные, трезвые люди, — даже в их глупость не желают верить.

— Кто здоров и сговорчив в сердце своем, тот любит и прыжки в сторону, — но горе безусловным! — Это больной вид.

— Разве похвала не назойливее любого порицания?

— Когда-то вы научились верить этому без оснований; как мог бы я опровергнуть вашу веру основаниями!

— «Я люблю своего бога до глубины души; как мог бы я хотеть, чтобы и он ответил мне любовью! Ведь он не настолько глуп, чтобы верить в меня, как это делают все любящие!»

— Больным лихорадкой все вещи кажутся призраками, а избавившимся от лихорадки — пустыми тенями, — но тем и другим нужны одни и те же слова.

— Моя память говорит: «это я сделал», но моя гордость говорит: «я не мог этого сделать» — и остается непреклонной. В конце концов память уступает.

— У него холодные иссохшие глаза, перед ним всякая вещь лежит ощипанной, голой и бесцветной; а вы полагаете, что его неспособность ко лжи есть «любовь к истине»!

— Вы плохо всматривались в жизнь, если не разглядели того, кто щадящими руками, — убивает!

— Он трясется, оглядывается, проводит рукой по голове — и вот вы уже называете его познающим. Но избавление от лихорадки еще не познание.

— Сегодняшний познающий, который учит: однажды бог хотел стать зверем; смотри, вот человек: бог, ставший зверем!

— Великая любовь не желает возвращать и вознаградить, вознаграждение утонуло в море великой любви.

— Научитесь, наконец, у меня: «у всякой плохой вещи есть свои хорошие изнанки».

— Вы, все утопающие, думаете, будто я не знаю, чего вы хотите? Уцепиться за сильного пловца, такого, как я.

— Вы думаете, я хотел облегчить жизнь высшему человеку, показать ему более удобные тропы? Все больше людей вашего рода должно погибать, и все лучше хочу я учить смеяться над этим.

— Вы и самого сильного можете утащить за собой вглубь: так слепо и глупо хватаетесь вы за спасителя!

— Я научился видеть большие несчастья и поэтому не без веселья смотрю, как вы кричите.

— Что мне до вашего несчастья! Сострадать вам называлось бы для меня грехом!

— Вы полагаете, я здесь для того, чтобы исправить плохо сделанное вами?

— Теперь закидываю я мои золотые удочки далеко в это темное море; просвистев, впиваются их стрелы в нутро его скорби.

— Теперь приманиваю я самых диковинных рыб человеческих, теперь хочу я смеяться бронзовым смехом над тем, что внизу всё рождается уродливым и кривым.

— Откройся, нечистое лоно человеческой глупости! Ты, бездонное море, выброси мне своих самых пестрых чудищ и сверкающих раков.

О льстецы и удивительные, вы, неудавшиеся, что было бы мне до ваших бед, если бы не возможность посмеяться над этим! Сострадание к вам — пусть так зовется единственный грех, еще оставшийся у меня.

О утопающие, вы полагаете, будто я не знаю, чего вы ждете от меня на моей высоте: море тянет вас вглубь, и вам хочется уцепиться за сильного пловца?

Поистине, так слепо и яростно хватаетесь вы руками и ногами за своего спасителя, что и самого сильного тянете за собой в бездну!

Я смеюсь над этим, сильный пловец, который не протянет вам даже мизинца: ибо, схватившись за него, вы прихватите заодно руку и сердце.

В этом ваша нескромность: вы хотите жить, даже если я из-за вас пойду ко дну.

«Вы, короли, и ты, один осел!»

волосы Заратустры чернеют (лев и стая голубей)

— и скорбь бродила по земле, стучалась в дверь ко всем отшельникам и спрашивала: «Жив ли еще Заратустра?»

— Хорошо поставивший вопрос уже наполовину получил на него ответ.

— Надо иметь глаза и на затылке!

Беседа с королями

— «Я вижу перед собой королей — но ищу я высшего человека».

— Мечом этого слова рассекаешь ты мрак нашего сердца.

— Мы не первые, но должны слыть первыми; в конце концов нам надоел и опротивел этот обман.

— Научитесь, наконец, у меня: «у всякой плохой вещи есть две хорошие изнанки».

— О Заратустра, в их голове меньше чувства справедливости, чем в левом пальце твоей ноги.

— «Среди дурной черни честолюбие само удушает себя: человек там хочет слыть скорее последним, чем первым для этого народа».

— Хорошо поставивший вопрос уже наполовину получил на него ответ.

— Смотрите же, как пришло это и должно было прийти: нужно иметь глаза и на затылке!

— Образцовая несправедливость: ибо они хотят одинаковой меры для всех.

— Упрямый, как крестьянин, грубый и хитрый.

— Они цепляются за законы и хотят называть их «твердой почвой»: ибо они устали от опасности, но в глубине ищут великого человека, рулевого, пред которым отступают даже законы.

— Большой ящур; за тонкие вещи они хватаются своими овечьими копытами. Не всякое слово ко всякому рылу.

Когда они почитают, то становятся слащавыми, льстивыми собаками.

Их женщины: уступчивые, похотливые, забывчивые — всем им совсем недалеко до блудниц.

И кто из них еще честно называет свое послезавтра хорошим? Кому — позволено еще клясться и давать обещания? Кто из них еще остается пять лет в одном доме и при одном мнении?

Люди доброй воли, но ненадежные и жаждущие нового, эти клетки и узкие сердца, эти коптильные камеры и душные комнаты — они хотят быть свободными духом.

Они чувствуют себя частью черни телом и душой, хотели бы это скрыть и охотно напяливают на себя и поверх себя благородство: воспитанностью называют это — они усердно этим занимаются.

Они говорят о счастье большинства и жертвуют ему всех грядущих.

У них есть добродетель, ее не купишь за любую цену. Не предлагай слишком мало, иначе они скажут «Нет!» и, гордо надувшись, удалятся, укрепленные в своей добродетели. «Мы самые неподкупные!»

Учителя на один день и другие навозные мухи.

Часто похожи они на стыдливых, которых еще нужно принуждать и обязывать к тому, чего они хотят больше всего.

— Солнце его мира кажется мне мрачным и вялым; охотнее сижу я в тени раскачивающихся мечей.

— Купаясь в справедливости и доброте, радуясь их глупости и тому, что счастье на земле так доступно.

Вечерняя трапеза.

Так говорил король, и все подошли к Заратустре и еще раз выразили ему свое почтение; но Заратустра покачал головой и жестом руки отстранил их.

«Добро пожаловать! — сказал он своим гостям. — Снова говорю я вам "добро пожаловать", вы, удивительные! И мои звери приветствуют вас, полные почтения и страха: еще никогда прежде не видели они столь высоких гостей!

Но вы для меня немалая опасность — так нашептывают мне мои звери. "Остерегайся этих отчаявшихся!" — говорит мне змея на моей груди; простите их любви ко мне эту робкую осторожность!

Об утопающих тайно говорит мне моя змея: море затягивает их вглубь — и они хотят уцепиться за сильного пловца.

Поистине, так слепо и яростно хватаются утопающие руками и ногами за доброго спасителя, что тянут сильного за собой в пучину. Не вы ли — эти утопающие?

Я уже протягиваю вам мизинец. Горе мне! Что же теперь возьмете вы у меня и потащите к себе!»

Так говорил Заратустра и смеялся при этом, полный злобы и любви, поглаживая рукой шею своего орла: тот стоял перед ним, взъерошенный, как будто он должен был защищать Заратустру от его гостей. Потом Заратустра протянул руку королю справа, чтобы он поцеловал ее, и заговорил снова, еще сердечнее, чем прежде:

Вечерняя трапеза.
Песнь смеющегося.

Приветствие.
Вечерняя трапеза.
Импровизация.
Речь с розами.

Но когда Заратустра увидел, что гости его снова развеселились и шумно беседуют друг с другом, он оставил их и тихой поступью вышел из своей пещеры. «Они счастливы, я излечил их, — говорил он своему сердцу, — как хорошо заканчивается этот день, начавшийся так дурно! Вот и вечер идет по морю, подъезжает верхом, полный страстного ожидания, качаясь на своих пурпурных седлах. Небо глядит ясно, мир покоится глубоко; о, все вы, странные люди, пришедшие ко мне, вы поступили правильно: у меня стоит жить!» —

Так говорил Заратустра сердцу своему и становился все спокойнее; но тем временем гости Заратустры один за другим стали выходить из пещеры, и то, что они увидели, заставило, наконец, каждого из них успокоиться. Они стояли рядом, молча протягивали друг другу руки и смотрели вдаль; но тут из глубины донесся тайный звук того старого тяжелого ворчливого колокола, того полуночного колокола Заратустры, удары которого он любил считать и воспевать рифмами, — и на этот раз его звуки вновь были полны удовольствия и боли, так что у всех защемило сердце.

Заратустра же, который обо всем догадался, проговорил со злобой и в то же время с любовью, не глядя на них, а скорее как тот, кто разговаривает сам с собою, негромко, но довольно отчетливо: «О, взгляните только на этих отчаявшихся! О, взгляните только на этих отчаявшихся!»

Но как только гости Заратустры услыхали его слова, они сразу осознали превращение свое и выздоровление; они стали смеяться над собой и бросились все к Заратустре, стали благодарить, выражать почтение и любовь или целовать ему руки, каждый на свой лад; иные даже плакали. Прорицатель же пританцовывал от удовольствия, и если, как думают некоторые, он был тогда пьян от сладкого вина, то, несомненно, он был еще более пьян сладостью жизни и позабыл всякую усталость. Заратустра обратил внимание на танец прорицателя и пальцем указал на него, но затем вдруг вырвался из толпы благодарящих и любящих и нашел себе убежище рядом с крутым утесом, невысоко взобравшись на него и, поднимаясь, сорвав несколько роз и побегов роз. И с этой высоты, держа, как уже сказано, розы в руках, он произнес последнюю в этот вечер речь. Глядя вниз, на толпу отчаявшихся, которые уже избавились от своего отчаяния, на утопающих, которые стояли уже на твердой почве, он рассмеялся от всего сердца, сплел розы в венок и произнес речь, которую называют:

Речь с розами.

Этот венок смеющегося, этот венок из роз, — я сам надел на себя этот венок, я сам назвал священным свой смех. Никого другого не нашел я сегодня достаточно сильным для этого.

Как хорошо, что вы пришли к моей пещере посмотреть на это! Как благодарен я вашей заботе и вашей тоске, которая поднялась в горы и в нужном месте спросила: «Жив ли еще Заратустра?»

Хорошо поставивший вопрос уже наполовину получил на него ответ. И поистине, весь ответ в том, что видите вы здесь своими глазами: Заратустра жив, он живее, чем когда бы то ни было:

— Заратустра танцор, Заратустра легкий, машущий крыльями, готовый лететь, манящий всех птиц, готовый и проворный, божественно-легкомысленный, — я сам надеваю на себя этот венок!

— Заратустра вещий словом, Заратустра вещий молчанием, не нетерпеливый, не безусловный, любящий прыжки и прыжки в сторону, — я сам надеваю на себя этот венок!

Сотрясайте меня всеми земными слезами и всем горем человеческим — я каждый раз снова буду наверху, как масло на воде.

И если однажды невзлюблю я землю — моя злоба притянет тогда небесные звезды к земле: такова всякая месть Заратустры.

И хотя на земле топи болотные, и печаль, и целые моря нечистот, — у кого легкие ноги, тот бежит поверх нечистот — стремительно, как по расчищенному льду.

И хотя побывал я уже во многих пустынях и диких пустынных местностях, я все же не стал святым пустынником и не стою, как столп, — неподвижно, тупо, окаменело, — напротив, я шагаю!

Походка обнаруживает, идет ли кто по своему пути. Взгляните, как я иду! Но кто приближается к цели своей, тот — танцует!

Кривыми путями приближаются все хорошие вещи к своей цели, они выгибаются, как кошки, они мурлычут про себя от близкого счастья, — все хорошие вещи смеются!

Что было на земле доселе величайшим грехом? Это было слово того, кто говорил: «Горе здесь смеющимся!»

Разве не нашел он на земле никаких оснований для смеха? Значит, искал он слишком плохо: даже дитя находит здесь основания для смеха. О, если бы он все же нашел — самого себя!

Он — недостаточно любил, иначе он полюбил бы и нас, смеющихся. Но он ненавидел и высмеивал нас, вой и скрежет зубовный обещал он нам, смеющимся.

Кто не любил его, этого безусловного, тех он хотел сразу же варить и поджаривать. Сам он любил недостаточно, иначе он не так страстно желал бы, чтобы любили — его.

Сторонитесь всех этих безусловных! Это бедный, больной род, род черни. Они дурно смотрят на эту жизнь, у них тяжелая поступь и тяжелые сердца.

Возвысьте сердца ваши, братья мои, выше! все выше! И не забывайте о ногах! Поднимайте также и ноги ваши, вы, хорошие танцоры, а еще лучше — стойте на голове!

Бывают и в счастье тяжеловесные звери, есть неуклюжие от рождения. Они делают смешные усилия, эти счастливцы, как слон, старающийся стоять на голове.

Но лучше одуреть от счастья, чем одуреть от несчастья! Лучше неуклюже танцевать, чем ходить, хромая! Учитесь же у мудрости моей: «У каждой плохой вещи есть две хорошие изнанки».

Разучитесь же унынию и всякой печали ночных сторожей! О, какими печальными кажутся мне сегодня даже шуты! Это Сегодня принадлежит черни, так разучитесь же этому — Сегодня!

Подражайте ветру, вырывающемуся из своих горных ущелий. Под звуки своей свирели хочет он танцевать, моря дрожат и прыгают под танцующими шагами его.

Воздайте же почести тому, кто дает крылья ослам, доит львиц, который приходит, как ураган, для всякого Сегодня и всякой черни, —

— кто враг чертополошным и взбалмошным головам и всем маленьким ворчливым сорнякам, воздайте почести этому дикому, доброму и свободному штормовому ветру, который засыпает пыль в глаза всем, чей взгляд замутнен, кто видит лишь черное и сам покрыт язвами, —

— тому, кто ненавидит чахлых псов из черни и всякое неудачное мрачное отродье; воздайте почести этому духу всех свободных умов, этой смеющейся буре, что танцует над морями и печалями, словно на лугах.

Улетай, улетай же, буян и сорвиголова! О ком еще говоришь ты? Улетай вдаль, добрый порывистый ветер! Словно ликующий крик, лети над широкими морями, пока не достигнешь блаженных островов, —

— поприветствуй моих детей на их островах, передай им привет от соседа солнца, соседа снега, соседа орла, передай им привет — любовь их отца!

Дети мои, мои благополучно-рожденные, мой новый прекрасный род, — почему медлят мои дети на своих островах?

Разве не самое время уже — шепни им на ухо, о добрый штормовой ветер, — чтобы они вернулись к своему отцу? Разве не жду своих детей я, чьи волосы стали белыми и седыми?

Лети же, лети вдаль, добрый дух бурь! Обрушься в море со своих горных ущелий, поспешай и еще до вечера благослови детей моих —

— благослови их моим счастьем, счастьем этого венка из роз! Брось эти розы над их островом, как знак вопроса, гласящий: «Откуда пришло это счастье?»

Пока они не спросят: «Жив ли еще наш отец? Как, наш отец Заратустра еще жив? Любит ли еще наш отец Заратустра своих детей?»

Моим великим счастьем замани детей ко мне! Вытащи их наверх, сюда, к моей верной золотисто-коричневой отцовской тоске! Урони на них капельки меда долгой, долгой любви отцовского сердца!

Ветер дует, ветер дует, луна сияет, — о, мои далекие, далекие дети, почему вы не здесь, со своим отцом? Ветер дует, на небе ни облачка, мир спит. — О счастье! О счастье!

Но едва Заратустра произнес эти слова, как вздрогнул до глубины сердца своего: ибо, взглянув вниз, он заметил, что остался совсем один. Он забыл о своих гостях — неужели забыли о нем гости его? «Где вы? Где вы?» — кричал Заратустра в ночь; но ночь молчала. —

«Где вы? Где вы, звери мои?» — еще раз крикнул Заратустра в ночь. Но и звери его молчали — —

Песнь чародея.
О науке.
Речь с розами.

Счастливые любопытны.

И раз уж вы называете меня своим господином и мастером, я скажу вам в рифмах, что этот мастер думает о самом себе.

Итак, я написал однажды над дверью в свой дом, точнее, над входом в эту пещеру:

Не бывает на этой земле большего несчастья, чем когда сильные мира не суть также и первые люди. Тогда все становится кривым, лживым и –

Но если все становится лживым, что ж удивляться тому, что чернь стремится в господа? Тогда добродетель черни говорит: «Смотри, лишь я добродетель!»

Такое происходит между Сегодня и Завтра; но как это случилось и как должно было случиться

Я хочу говорить с вами по-немецки и ясно

До сих пор не знаю я, что с вами делать — Лучше всего, чтобы мы попировали вместе

2 короля
добровольный нищий
чародей
совестливый духом
самый безобразный человек
в отставке
странник
«спящий» в полдень