Halkyonia.
Nachmittage eines Glücklichen.
Von
Friedrich Nietzsche.

1. Mein Kampf gegen das Schuldgefühl und die Einmischung des Strafbegriffs in die physische und metaphysische Welt, insgleichen in die Psychologie, in die Geschichts-Ausdeutung. Einsicht in die Vermoralisirung aller bisherigen Philosophie und Werthschätzung.

2. Mein Wiedererkennen und Herausziehn des überlieferten Ideals, des christlichen, auch wo man mit der dogmatischen Form des Christenthums abgewirthschaftet hat. Die Gefährlichkeit des christlichen Ideals steckt in seinen Werthgefühlen, in dem, was des begrifflichen Ausdrucks entbehren kann: mein Kampf gegen das latente Christenthum (z.B. in der Musik, im Socialismus)

3. Mein Kampf gegen das 18. Jahrhundert Rousseaus, gegen seine “Natur,” seinen “guten Menschen,” seinen Glauben an die Herrschaft des Gefühls—gegen die Verweichlichung, Schwächung, Vermoralisirung des Menschen: ein Ideal, das aus dem Haß gegen die aristokratische Cultur geboren ist und in praxi die Herrschaft der zügellosen Ressentiments-Gefühle ist, erfunden als Standarte für den Kampf.

— die Schuldgefühls-Moralität des Christen

die Ressentiments-Moralität (eine Attitüde des Pöbels)

4. Mein Kampf gegen die Romantik, in der christliche Ideale und Ideale Rousseaus zusammenkommen, zugleich aber mit einer Sehnsucht nach den alten Zeiten der priesterlich-aristokratischen Cultur, virtù, nach dem “starken Menschen”—etwas äußerst Hybrides; eine falsche und nachgemachte Art stärkeren Menschthums, welches die extremen Zustände überhaupt schätzt und in ihnen das Symptom der Stärke sieht (“Cultus der Leidenschaft”)

— das Verlangen nach stärkeren Menschen, extremen Zuständen

ein Nachmachen der expressivsten Formen, furore espressivo nicht aus der Fülle, sondern dem Mangel

(unter Dichtern ist z.B. Stifter und G. Keller Zeichen von mehr Stärke, innerem Wohlsein, als)

5. Mein Kampf gegen die Überherrschaft der Heerden-Instinkte, nachdem die Wissenschaft mit ihnen gemeinsame Sache macht; gegen den neuerlichen Haß, mit dem alle Art Rangordnung und Distanz behandelt wird.

— was relativ aus der Fülle geboren ist im 19. Jahrhundert, mit Behagen ...

Meine neue Fassung des Pessimismus als ein freiwilliges Aufsuchen der furchtbaren und fragwürdigen Seiten des Daseins: womit mir verwandte Erscheinungen der Vergangenheit deutlich wurden. “Wie viel ‘Wahrheit’ erträgt und wagt ein Geist?” Frage seiner Stärke. Ein solcher Pessimism könnte münden in jene Form eines dionysischen Jasagens zur Welt, wie sie ist: bis zum Wunsche ihrer absoluten Wiederkunft und Ewigkeit: womit ein neues Ideal von Philosophie und Sensibilität gegeben wäre.

Die bisher verneinten Seiten des Daseins nicht nur als nothwendig zu begreifen, sondern als wünschenswerth; und nicht nur wünschenswerth in Hinsicht auf die bisher bejahten Seiten (etwa als deren Complemente und Vorbedingungen), sondern um ihrer selber willen, als die mächtigeren, fruchtbareren, wahreren Seiten des Daseins, in denen sich sein Wille deutlicher ausspricht

Die bisher allein bejahten Seiten des Daseins abzuschätzen; das, was hier eigentlich Ja sagt, herauszuziehn (der Instinkt der Leidenden einmal, der Instinkt der Heerde andrerseits und jener dritte Instinkt: der Instinkt der Meisten gegen die Ausnahme)

Conception einer höheren Art Wesen als eine “unmoralische” nach den bisherigen Begriffen: die Ansätze dazu in der Geschichte (die heidnischen Götter, die Ideale der Renaissance)

(139) Wie man Herr geworden ist über das Ideal der Renaissance? Der Mensch des 17. Jahrhunderts, der Mensch des 18. Jahrhunderts, der Mensch des 19. Jahrhunderts. Recrudescenz des Christenthums ( = Reformation) der Jesuitismus und die Monarchie im Bunde

(140) Statt des “Naturmenschen” Rousseau’s hat das 19. Jahrhundert ein wahreres Bild vom “Menschen” entdeckt,—es hat dazu den Muth gehabt ... Im Ganzen ist damit dem christlichen Begriff “Mensch” eine Wiederherstellung zu Theil geworden. Wozu man nicht den Muth gehabt hat, das ist, gerade diesen “Mensch an sich” gutzuheißen und in ihm die Zukunft des Menschen garantirt zu sehn. Insgleichen hat man nicht gewagt, das Wachsthum der Furchtbarkeit des Menschen als Begleiterscheinung jedes Wachsthums der Cultur zu begreifen; man ist darin immer noch dem christlichen Ideale unterwürfig und nimmt dessen Partei gegen das Heidenthum, insgleichen gegen den Renaissance-Begriff der virtù. So aber hat man den Schlüssel nicht zur Cultur: und in praxi bleibt es bei der Falschmünzerei der Geschichte zu Gunsten des “guten Menschen” (wie als ob er allein der Fortschritt des Menschen sei) und beim socialistischen Ideal (d.h. dem Residuum des Christenthums und Rousseaus in der entchristlichten Welt)

Der Kampf gegen das 18. Jahrhundert: dessen höchste Überwindung durch Goethe und Napoleon. Auch Schopenhauer kämpft gegen dasselbe; unfreiwillig aber tritt er zurück ins 17. Jahrhundert,—er ist ein moderner Pascal, mit Pascalischen Werthurtheilen ohne Christenthum ... Schopenhauer war nicht stark genug zu einem neuen Ja.

Napoleon: die nothwendige Zusammengehörigkeit des höheren und des furchtbaren Menschen begriffen. Der “Mann” wiederhergestellt; dem Weibe der schuldige Tribut von Verachtung und Furcht zurückgewonnen. Die “Totalität” als Gesundheit und höchste Aktivität; die gerade Linie, der große Stil im Handeln wiederentdeckt; der mächtigste Instinkt, der des Lebens selbst, die Herrschsucht, bejaht.

(141) NB Man gehört nicht zu uns, so lange man sich nicht schämt, bei sich irgend eine kleine Christlichkeit des Gefühls zu ertappen: bei uns hat das alte Ideal das Gewissen gegen sich ...

(142) Nachzudenken: In wiefern immer noch der verhängnißvolle Glaube an die göttliche Providenz—dieser für Hand und Vernunft lähmendste Glaube, den es gegeben hat—fortbesteht; in wiefern unter den Formeln “Natur,” “Fortschritt,” “Vervollkommnung,” “Darwinismus,” unter dem Aberglauben einer gewissen Zusammengehörigkeit von Glück und Tugend, von Unglück und Schuld immer noch die christliche Voraussetzung und Interpretation ihr Nachleben hat. Jenes absurde Vertrauen zum Gang der Dinge, zum “Leben,” zum “Instinkt des Lebens,” jene Biedermanns Resignation, die des Glaubens ist, Jedermann habe nur seine Pflicht zu thun, damit Alles gut gehe—dergleichen hat nur Sinn unter der Annahme einer Leitung der Dinge sub specie boni. Selbst noch der Fatalism, unsere jetzige Form der philosophischen Sensibilität, ist eine Folge jenes längsten Glaubens an göttliche Fügung, eine unbewußte Folge: nämlich als ob es eben nicht auf uns ankomme, wie Alles geht (—als ob wir es laufen lassen dürften, wie es läuft: jeder Einzelne selbst nur ein modus der absoluten Realität—)

Man verdankt dem Christenthum:

die Einmischung des Schuld- und Strafbegriffs in alle Begriffe
die Feigheit vor der Moral
das dumme Vertrauen in den Gang der Dinge (zum “Besseren”)
die psychologische Falschheit gegen sich.

(143) Eine Arbeitstheilung der Affekte innerhalb der Gesellschaft: so daß die Einzelnen und die Stände die unvollständige, aber eben damit nützlichere Art von Seele heranzüchten. In wiefern bei jedem Typus innerhalb der Gesellschaft einige Affekte fast rudimentär geworden sind (auf die stärkere Ausbildung eines andern Affekts hin)

Zur Rechtfertigung der Moral:

die ökonomische (die Absicht auf möglichste Ausnutzung von Individual-Kraft gegen die Verschwendung alles Ausnahmsweisen)

die aesthetische (die Ausgestaltung fester Typen sammt der Lust am eignen Typus)

die politische (als Kunst, die schweren Spannungsverhältnisse von verschiedenen Machtgraden auszuhalten —

die physiologische (als imaginäres Übergewicht der Schätzung zu Gunsten derer, die schlecht oder mittelmäßig weggekommen sind—zur Erhaltung der Schwachen

(144) Jedes Ideal setzt Liebe und Haß, Verehrung und Verachtung voraus. Entweder ist das positive Gefühl das primum mobile oder das negative Gefühl. Haß und Verachtung sind z.B. bei allen Ressentiments-Idealen das primum mobile.

Der Gesetzgeber (oder der Instinkt der Gesellschaft) wählt eine Anzahl Zustände und Affekte aus, mit deren Thätigkeit eine reguläre Leistung verbürgt ist (ein Machinalismus, als Folge von den regelmäßigen Bedürfnissen jener Affekte und Zustände)

Gesetzt, daß diese Zustände und Affekte Ingredienzien des Peinlichen anschlagen, so muß ein Mittel gefunden werden, dieses Peinliche durch eine Werthvorstellung zu überwinden, die Unlust als werthvoll, also, in Ehren dh lustvoll empfinden zu machen. In Formeln gefaßt: “wie wird etwas Unangenehmes angenehm?” Zum Beispiel, wenn es als Beweis für Kraft, Macht, Selbstüberwindung dienen kann. Oder wenn in ihm unser Gehorsam, unsere Einordnung in das Gesetz, zu Ehren kommt. Insgleichen als Beweis für Gemeinsinn, Nächstensinn, Vaterlandssinn, für unsere “Vermenschlichung,” “Altruismus,” “Heroismus.”

Daß man die unangenehmen Dinge gern thut—Absicht der Ideale.

(146) Ich versuche eine ökonomische Rechtfertigung der Tugend.— Die Aufgabe ist, den Menschen möglichst nutzbar machen, und ihn soweit es irgendwie angeht der unfehlbaren Maschine zu nähern: zu diesem Zwecke muß er mit Maschinen-Tugenden ausgestattet werden (—er muß die Zustände, in welchen er machinal-nutzbar arbeitet, als die höchstwerthigen empfinden lernen: dazu thut noth, daß ihm die anderen möglichst entleidet, möglichst gefährlich und verrufen gemacht werden ...)

Hier ist der erste Stein des Anstoßes die Langeweile, die Einförmigkeit, welche alle machinale Thätigkeit mit sich bringt. Diese ertragen zu lernen und nicht nur ertragen, die Langeweile von einem höheren Reize umspielt sehen lernen: dies war bisher die Aufgabe alles höheren Schulwesens. Etwas lernen, was uns nichts angeht; und eben darin, in diesem “objektiven” Thätigsein seine “Pflicht” empfinden; die Lust und die Pflicht von einander getrennt abschätzen lernen—das ist die unschätzbare Aufgebung und Leistung des höheren Schulwesens. Der Philologe war deshalb bisher der Erzieher an sich: weil seine Thätigkeit selber das Muster einer bis zum Großartigen gehenden Monotonie der Thätigkeit abgiebt: unter seiner Fahne lernt der Jüngling “ochsen”: erste Vorbedingung zur einstmaligen Tüchtigkeit machinaler Pflichterfüllung (als Staats-Beamter, Ehegatte, Bureauschreiberling, Zeitungsleser und Soldat) Eine solche Existenz bedarf vielleicht einer philosophischen Rechtfertigung und Verklärung mehr noch als jede andere: die angenehmen Gefühle müssen von irgend einer unfehlbaren Instanz aus überhaupt als niedrigeren Ranges abgewerthet werden; die “Pflicht an sich,” vielleicht sogar das Pathos der Ehrfurcht in Hinsicht auf alles, was unangenehm ist—und diese Forderung als jenseits aller Nützlichkeit, Ergötzlichkeit, Zweckmäßigkeit redend, imperativisch ... Die machinale Existenzform als höchste ehrwürdigste Existenzform, sich selbst anbetend. (—Typus: Kant als Fanatiker des Formalbegriffs “du sollst”)

die Philosophen und andere höhere Ammen, an deren Busen die Jugend die Milch der Weisheit trinkt

(147) Spott über den falschen “Altruism” bei den Biologen: die Fortpflanzung bei den Amöben erscheint als Abwerfen des Ballastes, als purer Vortheil. Die Ausstoßung der unbrauchbaren Stoffe

Wie man der Tugend zur Herrschaft verhilft.
Ein tractatus politicus.
Von
Friedrich Nietzsche.

(148) Das continuum: “Ehe, Eigenthum, Sprache, Tradition, Stamm, Familie, Volk, Staat” sind Continuen niederer und höherer Ordnung. Die Oekonomik derselben besteht in dem Überschusse der Vortheile der ununterbrochenen Arbeit sowie der Vervielfachung über die Nachtheile: die größeren Kosten der Auswechslung der Theile oder der Dauerbarmachung derselben. (Vervielfältigung der wirkenden Theile, welche doch vielfach unbeschäftigt bleiben, also größere Anschaffungskosten und nicht unbedeutende Kosten der Erhaltung) Der Vortheil besteht darin, daß die Unterbrechungen vermieden und die aus ihnen entspringenden Verluste gespart werden. Nichts ist kostspieliger als neue Anfänge.

“Je größer die Daseinsvortheile, desto größer auch die Erhaltungs- und Schaffungskosten (Nahrung und Fortpflanzung); desto größer auch die Gefahren und die Wahrscheinlichkeit, vor der erreichten Höhe des Lebens zu Grunde zu gehn.”

(149) “Die Unterscheidung zwischen niederer und höherer Existenz ist technisch unhaltbar, denn jedes Thier, jede Pflanze entspricht seiner Aufgabe in möglichst vollkommener Weise; der Flug des schwerfälligen Käfers ist kein weniger vollkommener als das Schweben des Schmetterlings für Schmetterlingsaufgaben. Die Unterscheidung ist eine ökonomische; denn die complicirten Organismen vermögen mehr und vollkommenere Arbeit zu leisten, und die Vortheile aus diesen Leistungen sind so groß, daß damit die wesentlich erhöhten Erhaltungs- und Schaffungs-kosten übertroffen werden.”

(150) Die Nothwendigkeit zu erweisen, daß zu einem immer ökonomischeren Verbrauch von Mensch und Menschheit, zu einer immer fester in einander verschlungenen “Maschinerie” der Interessen und Leistungen eine Gegenbewegung gehört. Ich bezeichne dieselbe als Ausscheidung eines Luxus-Überschusses der Menschheit: in ihr soll eine stärkere Art, ein höherer Typus ans Licht treten, der andre Entstehungs- und andre Erhaltungsbedingungen hat als der Durchschnitts-Mensch. Mein Begriff, mein Gleichniß für diesen Typus ist, wie man weiß, das Wort “Übermensch.”

Auf jenem ersten Wege, der vollkommen jetzt überschaubar ist, entsteht die Anpassung, die Abflachung, das höhere Chinesenthum, die Instinkt-Bescheidenheit, die Zufriedenheit in der Verkleinerung des Menschen—eine Art Stillstand im Niveau des Menschen. Haben wir erst jene unvermeidlich bevorstehende Wirthschafts-Gesammt-Verwaltung der Erde, dann kann die Menschheit als Maschinerie in deren Diensten ihren besten Sinn finden: als ein ungeheures Räderwerk von immer kleineren, immer feiner “angepaßten” Rädern; als ein immer wachsendes Überflüssigwerden aller dominirenden und commandirenden Elemente; als ein Ganzes von ungeheurer Kraft, dessen einzelne Faktoren Minimal-Kräfte, Minimal-Werthe darstellen. Im Gegensatz zu dieser Verkleinerung und Anpassung des M an eine spezialisirtere Nützlichkeit bedarf es der umgekehrten Bewegung—der Erzeugung des synthetischen, des summirenden, des rechtfertigenden Menschen, für den jene Machinalisirung der Menschheit eine Daseins-Vorausbedingung ist, als ein Untergestell, auf dem er seine höhere Form zu sein sich erfinden kann ...

Er braucht ebensosehr die Gegnerschaft der Menge, der “Nivellirten,” das Distanz-Gefühl im Vergleich zu ihnen; er steht auf ihnen, er lebt von ihnen. Diese höhere Form des Aristokratism ist die der Zukunft.— Moralisch geredet, stellt jene Gesammt-Maschinerie, die Solidarität aller Räder, ein maximum in der Ausbeutung des Menschen dar: aber sie setzt solche voraus, derentwegen diese Ausbeutung Sinn hat. Im anderen Falle wäre sie thatsächlich bloß die Gesammt-Verringerung, Werth-Verringerung des Typus Mensch,—ein Rückgangs-Phänomen im größten Stile.

— Man sieht, was ich bekämpfe, ist der ökonomische Optimismus: wie als ob mit den wachsenden Unkosten Aller auch der Nutzen Aller nothwendig wachsen müßte. Das Gegentheil scheint mir der Fall: die Unkosten Aller summiren sich zu einem Gesammt-Verlust: der Mensch wird geringer:—so daß man nicht mehr weiß, wozu überhaupt dieser ungeheure Prozeß gedient hat. Ein wozu? ein neues “Wozu!”—das ist es, was die Menschheit nöthig hat ...

(151) Die “Modernität” unter dem Gleichniß von Ernährung und Verdauung.

Die Sensibilität unsäglich reizbarer (—unter moralistischem Aufputz als die Vermehrung des Mitleids—) die Fülle disparater Eindrücke größer als je:—der Kosmopolitism der Speisen, der Litteraturen, Zeitungen, Formen, Geschmäcker, selbst Landschaften usw.

das tempo dieser Einströmung ein prestissimo; die Eindrücke wischen sich aus; man wehrt sich instinktiv, etwas hereinzunehmen, tief zu nehmen, etwas zu “verdauen”

— Schwächung der Verdauungs-Kraft resultirt daraus. Eine Art Anpassung an diese Überhäufung mit Eindrücken tritt ein: der Mensch verlernt zu agiren; er reagirt nur noch auf Erregungen von außen her. Er giebt seine Kraft aus theils in der Aneignung, theils in der Vertheidigung, theils in der Entgegnung.

Tiefe Schwächung der Spontaneität:—der Historiker, Kritiker, Analytiker, der Interpret, der Beobachter, der Sammler, der Leser—alles reaktive Talente: alle Wissenschaft!

Künstliche Zurechtmachung seiner Natur zum “Spiegel”; interessirt, aber gleichsam bloß epidermal-interessirt; eine grundsätzliche Kühle, ein Gleichgewicht, eine festgehaltene niedere Temperatur dicht unter der dünnen Fläche, auf der es Wärme, Bewegung, “Sturm,” Wellenspiel giebt

Gegensatz der äußeren Beweglichkeit zu einer gewissen tiefen Schwere und Müdigkeit.

(152) Der Substanzbegriff eine Folge des Subjektsbegriffs: nicht umgekehrt! Geben wir die Seele, “das Subjekt” preis, so fehlt die Voraussetzung für eine “Substanz” überhaupt. Man bekommt Grade des Seienden, man verliert das Seiende.

Kritik der “Wirklichkeit”: worauf führt das “Mehr oder Weniger Wirklichkeit,” die Gradation des Seins, an die wir glauben?

Unser Grad von Lebens- und Machtgefühl (Logik und Zusammenhang des Erlebten) giebt uns das Maaß von “Sein,” “Realität,” Nicht-Schein.

Subjekt: das ist die Terminologie unsres Glaubens an eine Einheit unter all den verschiedenen Momenten höchsten Realitätsgefühls: wir verstehn diesen Glauben als Wirkung Einer Ursache,—wir glauben an unseren Glauben so weit, daß wir um seinetwillen die “Wahrheit,” “Wirklichkeit,” “Substanzialität” überhaupt imaginiren.

“Subjekt” ist die Fiktion, als ob viele gleiche Zustände an uns die Wirkung Eines Substrats wären: aber wir haben erst die “Gleichheit” dieser Zustände geschaffen; das Gleichsetzen und Zurechtmachen derselben ist der Thatbestand, nicht die Gleichheit (—diese ist vielmehr zu leugnen—)

(153) Es giebt Fälle, wo eine uns bezeugte Sympathie indignirt: z.B. unmittelbar nach einer außerordentlichen Handlung, die ihren Werth an sich hat. Aber man gratulirt uns, “daß wir mit ihr fertig sind” usw.

Ich habe bei meinen Kritikern häufig den Eindruck von Canaille gehabt: Nicht, was man sagt, sondern daß ich es sage und inwiefern gerade ich dazu gekommen sein mag, dies zu sagen—das scheint ihr einziges Interesse, eine Hunde-Zudringlichkeit, gegen die man in praxi den Fußtritt als Antwort hat. Man beurtheilt mich, um nichts mit meinem Werke zu thun haben: man erklärt dessen Genesis—damit gilt es hinreichend für—abgethan.

In dem inneren Seelen-Haushalt des primitiven Menschen überwiegt die Furcht vor dem Bösen. Was ist das Böse? Dreierlei: der Zufall, das Ungewisse, das Plötzliche. Wie bekämpft der primitive Mensch das Böse?— Er concipirt es als Vernunft, als Macht, als Person selbst. Dadurch gewinnt er die Möglichkeit, mit ihnen eine Art Vertrag einzugehn und überhaupt auf sie im voraus einzuwirken,—zu präveniren.

— Ein anderes Auskunftsmittel ist, die bloße Scheinbarkeit ihrer Bosheit und Schädlichkeit zu behaupten: man legt die Folgen des Zufalls, des Ungewissen, des Plötzlichen als wohlgemeint aus, als sinnvoll aus ...

— man interpretirt vor allem das Schlimme als “verdient”: man rechtfertigt das Böse als Strafe ...

— In summa: man unterwirft sich ihm: die ganze moralisch-religiöse Interpretation ist nur eine Form der Unterwerfung unter das Böse.

— der Glaube, daß im Bösen ein guter Sinn sei, heißt verzichtleisten, es zu bekämpfen.

Nun stellt die ganze Geschichte der Cultur eine Abnahme jener Furcht vor dem Zufalle, vor dem Ungewissen, vor dem Plötzlichen dar. Cultur, das heißt eben berechnen lernen, causal denken lernen, präveniren lernen, an Nothwendigkeit glauben lernen. Mit dem Wachsthum der Cultur wird dem Menschen jene primitive Unterwerfungs-form unter das Übel (Religion oder Moral genannt), jene “Rechtfertigung des Übels” entbehrlich. Jetzt macht er Krieg gegen das “Übel”—er schafft es ab. Ja, es ist ein Zustand von Sicherheitsgefühl, von Glaube an Gesetz und Berechenbarkeit möglich, wo er als Überdruß ins Bewußtsein tritt,—wo Lust am Zufall, am Ungewissen und am Plötzlichen als Kitzel hervorspringt ...

Verweilen wir einen Augenblick bei diesem Symptom höchster Cultur—ich nenne ihn den Pessimismus der Stärke.

Der Mensch braucht jetzt nicht mehr eine “Rechtfertigung des Übels,” er perhorreszirt gerade das “Rechtfertigen”: er genießt das Übel pur, cru, er findet das sinnlose Übel als das interessanteste. Hat er früher einen Gott nöthig gehabt, so entzückt ihn jetzt eine Welt-Unordnung ohne Gott, eine Welt des Zufalls, in der das Furchtbare, das Zweideutige, das Verführerische zum Wesen gehört ...

In einem solchen Zustande bedarf gerade das Gute einer “Rechtfertigung” d.h. es muß einen bösen und gefährlichen Untergrund haben oder eine große Dummheit in sich schließen: dann gefällt es noch.

Die Animalität erregt jetzt nicht mehr Grausen; ein geistreicher und glücklicher Übermuth zu Gunsten des Thiers im Menschen ist in solchen Zeiten die triumphirendste Form der Geistigkeit.

Der Mensch ist nunmehr stark genug dazu, um sich eines Glaubens an Gott schämen zu dürfen:—er darf jetzt von neuem den advocatus diaboli spielen.

Wenn er in praxi die Aufrechterhaltung der Tugend befürwortet, so thut er es um der Gründe willen, welche in der Tugend eine Feinheit, Schlauheit, Gewinnsuchts-, Machtsuchstform erkennen lassen.

Auch dieser Pessimismus der Stärke endet mit einer Theodicee d.h. mit einem absoluten Jasagen zu der Welt, aber um der Gründe willen, auf die hin man zu ihr ehemals Nein gesagt hat: und dergestalt zur Conception dieser Welt als des thatsächlich erreichten höchstmöglichen Ideals ...

Thatsächlich bringt jedes große Wachsthum auch ein ungeheures Abbröckeln und Vergehen mit sich:

das Leiden, die Symptome des Niedergangs gehören in die Zeiten ungeheuren Vorwärtsgehens.

jede fruchtbare und mächtige Bewegung der Menschheit hat zugleich eine nihilistische Bewegung mitgeschaffen.

es wäre unter Umständen das Anzeichen für ein einschneidendes und allerwesentlichstes Wachsthum, für den Übergang in neue Daseinsbedingungen, daß die extremste Form des Pessimismus, der eigentliche Nihilism, zur Welt käme.

Dies habe ich begriffen.

(156) Gesammt-Einsicht: der zweideutige Charakter unserer modernen Welt,—eben dieselben Symptome könnten auf Niedergang und auf Stärke deuten. Und die Abzeichen der Stärke, der errungenen Mündigkeit könnten auf Grund überlieferter (zurückgebliebener) Gefühls-Abwerthung als Schwäche mißverstanden werden. Kurz, das Gefühl, als Werth-Gefühl ist nicht auf der Höhe der Zeit

Verallgemeinert: das Werthgefühl ist immer rückständig, es drückt Erhaltungs- Wachsthums-Bedingungen jener viel früheren Zeiten aus: es kämpft gegen neue Daseins-Bedingungen an, aus denen es nicht gewachsen ist und die es nothwendig mißversteht, mißtrauisch ansehen lehrt usw.: es hemmt, es weckt Argwohn gegen das Neue ..

Beispiele:

(157) Die Vermoralisirung der Künste. Kunst als Freiheit von der moral Verengung und Winkel-Optik; oder als Spott über sie. Die Flucht in die Natur, wo ihre Schönheit mit der Furchtbarkeit sich paart. Conception des großen Menschen.

— zerbrechliche, unnütze Luxus-Seelen, welche ein Hauch schon trübe macht “die schönen Seelen”

— die verblichenen Ideale aufwecken in ihrer schonungslosen Härte und Brutalität, als die prachtvollsten Ungeheuer, die sie sind

— ein frohlockender Genuß an der psychologischen Einsicht in die Sinuosität und Schauspielerei wider Wissen bei allen vermoralisirten Künstlern.

— die Falschheit der Kunst,—ihre Immoralität ans Licht ziehn

— die “idealisirenden” Grundmächte (Sinnlichkeit, Rausch, überreiche Animalität) ans Licht ziehn

im romantisme: dies beständige espressivo ist kein Zeichen von Stärke, sondern von einem Mangelgefühl

die pittoreske Musik, die sogenannte dramatische, ist vor allem leichter (ebenso wie die brutale Colportage und Nebeneinanderstellung von faits und traits im Roman des naturalisme)

die “Leidenschaft” eine Sache der Nerven und der ermüdeten Seelen; so wie der Genuß an Hochgebirgen, Wüsten, Unwettern, Orgien und Scheußlichkeiten,—am Massenhaften und Massiven (bei Historikern z.B.

Thatsächlich giebt es einen Cultus der Ausschweifung des Gefühls. Wie kommt es, daß die starken Zeiten ein umgekehrtes Bedürfniß in der Kunst haben—nach einem Jenseits der Leidensch

die Farben, die Harmonie, die nervöse Brutalität des Orchester-Klangs; die schreienden Farben im Roman

die Bevorzugung der aufregenden Stoffe (Erotica oder Socialistica oder Pathologica: alles Zeichen, für wen heute gearbeitet wird, für Überarbeitete und Zerstreute oder Geschwächte.

— man muß tyrannisiren, um überhaupt zu wirken.

(159) Schluß.— Endlich wagen wir es, die Regel zu rechtfertigen!

(160) Die Wissenschaft, ihre zwei Seiten:

hinsichtlich des Individuums

hinsichtlich des Cultur-Complexes (“Niveaus”)

— entgegengesetzte Werthung nach dieser und nach jener Seite.

(161) an Stelle der “Gesellschaft” der Cultur-Complex als mein Vorzugs-Interesse (gleichsam als Ganzes, bezüglich in seinen Theilen)

(162) Mit was für Mitteln man rohe Völker zu behandeln hat, und daß die “Barbarei” der Mittel nichts Willkürliches und Beliebiges ist, das kann man in praxi mit Händen greifen, wenn man mit aller seiner europäischen Verzärtelung einmal in die Nothwendigkeit versetzt wird, am Congo oder irgendwo Herr über Barbaren bleiben zu müssen.

(163) Einsicht in die Zunahme der Gesamt-Macht: ausrechnen, inwiefern auch der Niedergang von Einzelnen, von Ständen, von Zeiten, Völkern, einbegriffen ist in diesem Wachsthum.

Verschiebung des Schwergewichts einer Cultur.

Die Unkosten jedes großen Wachsthums: wer sie trägt! Inwiefern sie jetzt ungeheuer sein müssen.

Die Revolution ermöglichte Napoleon: das ist ihre Rechtfertigung. Um einen ähnlichen Preis würde man den anarchistischen Einsturz unserer ganzen Civilisation wünschen müssen. Napoleon ermöglichte den Nationalismus: das ist dessen Einschränkung.

Abgesehen, wie billig, von Moralität und Unmoralität: denn mit diesen Begriffen wird der Werth eines Menschen noch nicht einmal berührt.

Man fängt an

Der Werth eines Menschen liegt nicht in seiner Nützlichkeit: denn er bestünde fort, selbst wenn es Niemanden gäbe, dem er zu nützen wüßte. Und warum könnte nicht gerade der Mensch, von dem die verderblichsten Wirkungen ausgiengen, jene Spitze des ganzen Typus Mensch sein: so hoch, so überlegen, daß an ihm Alles vor Neid zu Grunde gienge

(164) A. Die Wege zur Macht: die neue Tugend unter dem Namen einer alten einführen

: für sie das “Interesse” aufregen (“Glück” als ihre Folge und umgekehrt)

: die Kunst der Verleumdung gegen ihre Widerstände

: die Vortheile und Zufälle ausnützen zu ihrer Verherrlichung

: ihre Anhänger durch Opfer, Separation zu ihren Fanatikern machen

: die große Symbolik

B. Die erreichte Macht

1) Zwangsmittel der Tugend
2) Verführungsmittel der Tugend
3) die Etiquette (der Hofstaat) der Tugend

— Künstler sind nicht die Menschen der großen Leidenschaft, was sie uns und sich auch vorreden mögen. Und das aus zwei Gründen: es fehlt ihnen die Scham vor sich selber (sie sehen sich zu, indem sie leben; sie lauern sich auf, sie sind zu neugierig ...) und es fehlt ihnen auch die Scham vor der großen Leidenschaft (sie beuten sie als Artisten aus, Habsucht ihres Talents ...)

Zweitens aber: 1) ihr Vampyr, ihr Talent mißgönnt ihnen meist solche Verschwendung von Kraft, welche Leidenschaft heißt 2) ihr Künstler-Geiz behütet sie vor der Leidenschaft.

Mit einem Talent ist man auch das Opfer eines Talents: man lebt unter dem Vampyrism seines Talents,—man lebt

Man wird nicht dadurch mit seinen Leidenschaften fertig, daß man sie darstellt: vielmehr, man ist mit ihnen fertig, wenn man sie darstellt. (Goethe lehrt es anders: er wollte sich hier mißverstehn: ein G empfand die Undelikatesse

— ein Hiatus zwischen zwei Nichtsen —

(166) — das Laster mit etwas entschieden Peinlichem so verknüpfen, daß zuletzt man vor dem Laster flieht, um von dem loszukommen, was mit ihm verknüpft ist. Dies ist der berühmte Fall Tannhäusers. Tannhäuser, durch Wagnersche Musik um seine Geduld gebracht, hält es selbst bei Frau Venus nicht mehr aus: mit Einem Male gewinnt die Tugend Reiz; eine Thüringische Jungfrau steigt im Preise; und um das Stärkste zu sagen, er goutirt sogar die Weise Wolfram von Eschenbachs ..

(167) — uns Fatalisten von Heute möchte zuletzt die lascive Schwermuth eines maurischen Tanzes eher noch zu Herzen gehn, als die Wienerische Sinnlichkeit des deutschen Walzers,—eine zu blonde, zu stupide Sinnlichkeit.

(168) Die moderne Kunst als eine Kunst zu tyrannisiren.— Eine grobe und stark herausgetriebene Logik des Lineaments; das Motiv vereinfacht bis zur Formel,—die Formel tyrannisirt. Innerhalb der Linien eine wilde Vielheit, eine überwältigende Masse, vor der die Sinne sich verwirren; die Brutalität der Farben, des Stoffes, der Begierden. Beispiel: Zola, Wagner, in einer geistigeren Ordnung Taine. Also Logik, Masse und Brutalität ...

(169) Die Menschen schätzen ein Ding nach dem Aufwand, den sie um seinetwillen gemacht haben. Um eine Tugend ihnen schätzenswerth zu machen, muß man sie nöthigen—oder verführen—viel für sie aufzuwenden



Wie verleidet man den Menschen ein angenehmes Laster? Nicht anders als indem man es ihnen unangenehm macht. Wie überredet man den Trunkenbold, daß der Alkohol widerlich ist? Man macht ihn widerlich, man mischt—hinzu. Man muß das Laster mit—mischen: erster Kunstgriff des Moralisten.

(170) Der Instinkt der Heerde schätzt die Mitte und das Mittlere als das Höchste und Werthvollste ab: die Stelle, auf der die Mehrzahl sich befindet; die Art und Weise, in der sie sich daselbst befindet; damit ist er Gegner aller Rangordnung, der ein Aufsteigen von Unten nach Oben zugleich als ein Hinabsteigen von der Überzahl zur kleinsten Zahl ansieht. Die Heerde empfindet die Ausnahme, sowohl das Unter-ihr als das Über-ihr als etwas, das zu ihr sich gegnerisch und schädlich verhält. Ihr Kunstgriff in Hinsicht auf die Ausnahmen nach Oben, die Stärkeren, Mächtigeren, Weiseren, Fruchtbareren ist, sie zur Rolle der Hüter, Hirten, Wächter zu überreden—zu ihren ersten Dienern: damit hat sie eine Gefahr in einen Nutzen umgewandelt. In der Mitte hört die Furcht auf; hier ist man mit nichts allein; hier ist wenig Raum für das Mißverständniß; hier giebt es Gleichheit; hier wird das eigne Sein nicht als Vorwurf empfunden, sondern als das rechte Sein; hier herrscht die Zufriedenheit. Das Mißtrauen gilt den Ausnahmen; Ausnahme sein gilt als Schuld.

(171) Würde irgend ein Ring in der ganzen Kette von Kunst und Wissenschaft fehlen, wenn das Weib, wenn das Werk des Weibes darin fehlte? Geben wir die Ausnahme zu—sie beweist die Regel—das Weib bringt es in Allem zur Vollkommenheit, was nicht von Metier ist, in Brief, in M selbst in der delikatesten Handarbeit, die es giebt, kurz in allem, was nicht von Metier ist, genau deshalb, weil es darin sich selbst vollendet, weil es damit jenem einzigen Kunst-Antriebe gehorcht, den es besitzt,—es will gefallen ... Aber was hat das Weib mit der leidenschaftlichen Indifferenz des ächten Künstlers zu schaffen, der einem Klang, einem Hauch, einem Hopsasa mehr Wichtigkeit zugesteht als sich selbst? der mit allen fünf Fingern nach seinem Geheimsten und Innersten greift? der keinem Dinge einen Werth zugesteht, es sei denn, daß es Form zu werden weiß (—daß es sich preisgiebt, daß es sich öffentlich macht—) Die Kunst, so wie der Künstler sie übt—begreift ihr’s nicht, was sie ist: ein Attentat auf alle pudeurs? ... Erst mit diesem Jahrhundert hat das Weib jene Schwenkung zur Litteratur gewagt (—vers la canaille plumière, écrivassière, mit dem alten Mirabeau zu reden): es schriftstellert, es künstlert, es verliert an Instinkt. Wozu doch? wenn man fragen darf.

der Gipfel der modernen Lyrik, von zwei Bruder-Genies erstiegen, von Heinrich Heine und Alfred de Musset

unsre Unsterblichen—wir haben nicht zuviel: Alfred de Musset, Heinrich Heine, p. 267.

Schiller war ein Theater-Maestro: aber was geht uns das Theater an!

(172) Hauptsatz. In wiefern der vollkommene Nihilism die nothwendige Folge der bisherigen Ideale ist.

— der unvollständige Nihilism, seine Formen: wir leben mitten drin

— die Versuche, dem N zu entgehn, ohne jene Werthe umzuwerthen: bringen das Gegentheil hervor, verschärfen das Problem.

(173) Der vollkommene Nihilist—das Auge des N, das ins Häßliche idealisirt, das Untreue übt gegen seine Erinnerungen (—es läßt sie fallen, sich entblättern; es schützt sie nicht gegen leichenblasse Verfärbungen, wie sie die Schwäche über Fernes und Vergangenes gießt; und was er gegen sich nicht übt, das übt er auch gegen die ganze Vergangenheit des M nicht,—er läßt sie fallen

(174) Was wird aus dem Menschen, der keine Gründe mehr hat, sich zu wehren und anzugreifen? Was bleibt von seinen Affekten übrig, wenn die ihm abhanden kommen, in denen er seine Wehr und seine Waffe hat?

(175) Man soll das Reich der Moralität Schritt für Schritt verkleinern und eingrenzen; man soll die Namen für die eigentlichen hier arbeitenden Instinkte an’s Licht ziehen und zu Ehren bringen, nachdem sie die längste Zeit unter heuchlerischen Tugendnamen versteckt wurden; man soll aus Scham vor seiner immer gebieterischer redenden “Redlichkeit” die Scham verlernen, welche die natürlichen Instinkte verleugnen und weglügen möchte. Es ist ein Maaß der Kraft, wie weit man sich der Tugend entschlagen kann; und es wäre eine Höhe zu denken, wo der Begriff “Tugend” so umempfunden wäre, daß er wie virtù klänge, Renaissance-Tugend, moralinfreie Tugend. Aber einstweilen—wie fern sind wir noch von diesem Ideale!

Die Gebiets-Verkleinerung der Moral: ein Zeichen ihres Fortschritts. Überall, wo man noch nicht causal zu denken vermocht hat, dachte man moralisch.

(176) Zur Entnatürlichung der Moral. Daß man die Handlung abtrennt vom Menschen; daß man den Haß oder die Verachtung gegen die “Sünde” wendet; daß man glaubt, es gäbe Handlungen, welche an sich gut oder schlecht sind.

(177) Wiederherstellung der “Natur”: eine Handlung an sich ist vollkommen leer an Werth: es kommt Alles darauf an, wer sie thut. Ein und dasselbe “Verbrechen” kann in einen Fall das höchste Vorrecht, im andern das Brandmal sein. Thatsächlich ist es die Selbstsucht der Urtheilenden, welche eine Handlung resp. ihren Thäter auslegt im Verhältniß zum eigenen Nutzen oder Schaden (—oder im Verhältniß zur Ähnlichkeit oder Nicht-verwandtschaft mit sich.)

Welche Zeit, wo man den Regen von der Gottheit verlangte, wo man mit dem Gebet auf sie nach Art eines diuretischen Mittels zu wirken glaubt!

“Glaube” oder “Werke”?— Aber daß zum “Werke,” zur Gewohnheit bestimmter Werke sich eine bestimmte Werthschätzung und endlich Gesinnung hinzuerzeugt, ist ebenso natürlich, als es unnatürlich ist, daß aus einer bloßen Werthschätzung “Werke” hervorgehn. Man muß sich üben, nicht in der Verstärkung von Werthgefühlen, sondern im Thun; man muß erst etwas können ... Der christliche Dilettantismus Luthers. Der Glaube ist eine Eselsbrücke. Der Hintergrund ist eine tiefe Überzeugung, das instinktive Bewußtsein ebenso, Luthers und seines Gleichen von ihrer Unfähigkeit zu christlichen Werken, eine persönliche Thatsache, verhüllt unter einem extremen Mißtrauen darüber, ob nicht überhaupt jedwedes Thun Sünde und vom Teufel ist: so daß der Werth der Existenz auf einzelne hochgespannte Zustände der Unthätigkeit fällt (Gebet, Effusion usw.)— Zuletzt hätte er Recht: die Instinkte, welche sich im ganzen Thun der Reformatoren ausdrücken, sind die brutalsten, die es giebt. Nur in der absoluten Wegwendung von sich, in der Versenkung in den Gegensatz, nur als Illusion (“Glaube”) war ihnen das Dasein auszuhalten.

(179) Das Verbrechen gehört unter den Begriff: “Aufstand wider die gesellschaftliche Ordnung.” Man “bestraft” einen Aufständischen nicht: man unterdrückt ihn. Ein Aufständischer kann ein erbärmlicher und verächtlicher Mensch sein; an sich ist an einem Aufstande nichts zu verachten—und in Hinsicht auf unsere Art Gesellschaft aufständisch zu sein, erniedrigt an sich noch nicht den Werth eines Menschen. Es giebt Fälle, wo man einen solchen Aufständischen darum selbst zu ehren hätte, weil er an unsrer Gesellschaft Etwas empfindet, gegen das der Krieg noth thut: wo er uns aus dem Schlummer weckt.

Damit, daß der Verbrecher etwas Einzelnes thut an einem Einzelnen, ist nicht widerlegt, daß sein ganzer Instinkt gegen die ganze Ordnung im Kriegszustande ist: die That als bloßes Symptom

Man soll den Begriff der Strafe reduziren auf den Begriff: Niederwerfung eines Aufstandes, Sicherheitsmaßregeln gegen den Niedergeworfenen (ganze oder halbe Gefangenschaft) Aber man soll nicht Verachtung durch die Strafe ausdrücken: ein Verbrecher ist jedenfalls ein Mensch, der sein Leben, seine Ehre, seine Freiheit risquirt—ein Mann des Muths. Man soll insgleichen nicht die Strafe als Buße nehmen; oder als eine Abzahlung, wie als ob es ein Tauschverhältniß gäbe zwischen Schuld und Strafe,—die Strafe reinigt nicht, denn das Verbrechen beschmutzt nicht.

Man soll dem Verbrecher die Möglichkeit nicht abschließen, seinen Frieden mit der Gesellschaft zu machen: gesetzt, daß er nicht zur Rasse des Verbrecherthums gehört. In letzterem Falle soll man ihm den Krieg machen, noch bevor er etwas Feindseliges gethan hat (erste Operation, sobald man ihn in der Gewalt hat: ihn kastriren).

Man soll dem Verbrecher nicht seine schlechten Manieren, noch den niedrigen Stand seiner Intelligenz zum Nachtheil anrechnen. Nichts ist gewöhnlicher, als daß er sich selbst mißversteht; namentlich ist sein revoltirter Instinkt, die rancune des déclassé oft nicht sich zum Bewußtsein gelangt, faute de lecture; daß er unter dem Eindruck der Furcht, des Mißerfolgs seine That verleumdet und verunehrt: von jenen Fällen noch ganz abgesehn, wo, psychologisch nachgerechnet, der Verbrecher einem unverstandnen Triebe nachgiebt und seiner That durch eine Nebenhandlung ein falsches Motiv unterschiebt (etwa durch eine Beraubung, während es ihm am Blute lag ..)

Man soll sich hüten, den Werth eines Menschen nach einer einzelnen That zu behandeln. Davor hat Napoleon gewarnt. Namentlich sind die Hautrelief-Thaten ganz besonders insignificant. Wenn unser Einer kein Verbrechen z.B. keinen Mord auf dem Gewissen hat—woran liegt es? Daß uns ein Paar begünstigende Umstände dafür gefehlt haben. Und thäten wir es, was wäre damit an unserm Werthe bezeichnet? Wäre unser Werth verringert, wenn wir ein paar Verbrechen begiengen? Im Gegentheil: es ist nicht Jeder im Stande, ein paar Verbrechen zu begehen. An sich würde man uns verachten, wenn man uns nicht die Kraft zutraute, unter Umständen einen Menschen zu tödten. Fast in allen Verbrechen drücken sich zugleich Eigenschaften aus, welche an einem Manne nicht fehlen sollen. Nicht mit Unrecht hat Dostoiewsky von den Insassen jener sibirischen Zuchthäuser gesagt, sie bildeten den stärksten und werthvollsten Bestandtheil des russischen Volkes. Wenn bei uns der Verbrecher eine schlecht ernährte und verkümmerte Pflanze ist, so gereicht dies unseren gesellschaftlichen Verhältnissen zur Unehre; in der Zeit der Renaissance gedieh der Verbrecher und erwarb sich seine eigne Art von Tugend,—Tugend im Renaissancestile freilich, virtù, moralinfreie Tugend.

Man vermag nur solche Menschen in die Höhe bringen, die man nicht mit Verachtung behandelt; die moralische Verachtung ist eine größere Entwürdigung und Schädigung als irgend ein Verbrechen.

(180) die großen Erotiker des Ideals, die Heiligen der transfigurirten und unverstandenen Sinnlichkeit, jene typischen Apostel der “Liebe” (wie Jesus von Nazareth, der heilige Franz von Assisi, der heilige François de Paule): bei ihnen geht der fehlgreifende Geschlechtstrieb aus Unwissenheit gleichsam in die Irre, bis er sich endlich noch an Phantomen befriedigen muß: an “Gott,” am “Menschen,” an der “Natur.” (Diese Befriedigung selbst ist nicht bloß eine scheinbare: sie vollzieht sich bei den Ekstatikern der unio mystica, wie sehr auch immer außerhalb ihres Wollens und “Verstehens,” nicht ohne die physiologischen Begleitsymptome der sinnlichsten und naturgemäßesten Geschlechtsbefriedigung.)

Die Natur grausam durch ihre Heiterkeit; cynisch mit ihren Sonnenaufgängen

wir sind feindselig gegen Rührungen

man flüchtet dorthin, wo die Natur unsere Sinne und unsere Einbildungskraft bewegt; wo wir nichts zu lieben haben, wo wir nicht an die moralischen Scheinbarkeiten und Delikatessen dieser nordischen Natur erinnert werden;—und so auch in den Künsten. Wir ziehen vor, was nicht mehr uns an “gut und böse” erinnert. Unsere moralistische Reizbarkeit und Schmerzfähigkeit ist wie erlöst in einer furchtbaren und glücklichen Natur, im Fatalism der Sinne und der Kräfte. Das Leben ohne Güte

die Wohlthat besteht im Anblick der großartigen Indifferenz der Natur gegen Gut und Böse

keine Gerechtigkeit in der Geschichte, keine Güte in der Natur: deshalb geht der Pessimist, falls er Artist ist, dorthin in historicis, wo die Absenz der Gerechtigkeit selber noch mit großartiger Naivetät sich zeigt, wo gerade die Vollkommenheit zum Ausdruck kommt ...

und insgleichen in der Natur dorthin, wo der böse und indifferente Charakter sich nicht verhehlt, wo sie den Charakter der Vollkommenheit darstellt ...

Der nihilistische Künstler verräth sich im Willen und Vorzuge der cynischen Geschichte, der cynischen Natur.

(das 18. Jahrhundert ist das der Eleganz, der Feinheit und der généreux sentiments)

Nicht “Rückkehr zur Natur”: denn es gab noch niemals eine natürliche Menschheit. Die Scholastik un- und wider natürlicher Werthe ist die Regel, ist der Anfang; zur Natur kommt der Mensch nach langem Kampfe—er kehrt nie “zurück” ... Die Natur: d.h. es wagen, unmoralisch zu sein wie die Natur.

Wir sind gröber, direkter, voller Ironie gegen genereuse Gefühle, selbst wenn wir ihnen unterliegen.

Natürlicher ist unsere erste Gesellschaft, die der Reichen, der Müssigen: man macht Jagd auf einander, die Geschlechtsliebe ist eine Art Sport, bei dem die Ehe ein Hinderniß und einen Reiz abgiebt; man unterhält sich und lebt um des Vergnügens willen; man schätzt die körperlichen Vorzüge in erster Linie, man ist neugierig und gewagt

Natürlicher ist unsere Stellung zur Erkenntniß: wir haben die libertinage des Geistes in aller Unschuld, wir hassen die pathetischen und hieratischen Manieren, wir ergötzen uns am Verbotensten, wir wüßten kaum noch ein Interesse der Erkenntniß, wenn wir uns auf dem Wege zu ihr zu langweilen hätten.

Natürlicher ist unsere Stellung zur Moral. Principien sind lächerlich geworden; niemand erlaubt sich ohne Ironie mehr von seiner “Pflicht” zu reden. Aber man schätzt eine hülfreiche wohlwollende Gesinnung (—man sieht im Instinkt die Moral und dedaignirt den Rest—) Außerdem ein paar Ehrenpunkts-Begriffe.

Natürlicher ist unsere Stellung in politicis: wir sehen Probleme der Macht, des Quantums Macht gegen ein anderes Quantum. Wir glauben nicht an ein Recht, das nicht auf der Macht ruht, sich durchzusetzen: wir empfinden alle Rechte als Eroberungen.

Natürlicher ist unsere Schätzung großer Menschen und Dinge: wir rechnen die Leidenschaft als ein Vorrecht, wir finden nichts groß, wo nicht ein großes Verbrechen einbegriffen ist; wir concipiren alles Groß-sein als ein Sich-außerhalb-stellen in Bezug auf Moral.

Natürlicher ist unsere Stellung zur Natur: wir lieben sie nicht mehr um ihrer “Unschuld” “Vernunft” “Schönheit” willen, wir haben sie hübsch “verteufelt” und “verdummt.” Aber statt sie darum zu verachten, fühlen wir uns seitdem verwandter und heimischer in ihr. Sie aspirirt nicht zur Tugend: wir achten sie deshalb.

Natürlicher ist unsere Stellung zur Kunst: wir verlangen nicht von ihr die schönen Scheinlügen usw.; es herrscht der brutale Positivismus, welcher constatirt, ohne sich zu erregen.

In summa: es giebt Anzeichen dafür, daß der Europäer des 19. Jahrhunderts sich weniger seiner Instinkte schämt; er hat einen guten Schritt dazu gemacht, sich einmal seine unbedingte Natürlichkeit d.h. seine Unmoralität einzugestehn, ohne Erbitterung: im Gegentheil, stark genug dazu, diesen Anblick allein noch auszuhalten.

Dies klingt in gewissen Ohren, wie als ob die Corruption fortgeschritten wäre: und gewiß ist, daß der Mensch sich nicht der “Natur” angenähert hat, von der Rousseau redet, sondern einen Schritt weiter in der Civilisation, welche er perhorreszirte. Wir haben uns verstärkt: wir sind dem 17. Jahrhundert wieder näher gekommen, dem Geschmack seines Endes namentlich (Dancourt Le Sage Regnard).

(183) Der Protestantism, jene geistig unreinliche und langwierige Form der décadence, in der das Christenthum sich bisher im mediokren Norden zu conserviren gewußt hat: als etwas Halbes und Complexes werthvoll für die Erkenntniß, insofern es Erfahrungen verschiedener Ordnung und Herkunft in den gleichen Köpfen zusammenbrachte

Werth der complexen Gebilde, des seelischen Mosaiks, selbst des ungeordneten und vernachlässigten Haushalts der Intelligenz

das homöopathische Christenthum, das des protest Landpfarrers

der unbescheidene Protestantismus, der der Hofprediger und antisemitischen Spekulanten.

(184) — Es kann Höhe der Seele sein, wenn ein Philosoph schweigt; es kann Liebe sein, wenn er sich selbst widerspricht; es ist eine Göttlichkeit des Erkennenden möglich, welche lügt ...

Man hat einmal nicht ohne Feinheit gesagt: “il est indigne de grands coeurs de répandre le trouble, qu’ils ressentent”: nur muß man hinzufügen, daß vor dem Unwürdigsten sich nicht zu fürchten ebenfalls Größe des Herzens sein kann ... Ein Weib, das liebt, opfert seine Ehre ...; ein Erkennender, welcher “liebt,” opfert seine Rechtschaffenheit; ein Gott welcher liebt, wird Jude ...

Wie viel verdrießliche Schwere, Lahmheit, Feuchtigkeit, Schlafrock, wie viel “Bier” in der deutschen Intelligenz! Der Alkoholism der deutschen gelehrten Jugend ist beinahe eine Schändung und jedenfalls ein gründliches Fragezeichen in Hinsicht der Geistigkeit; die sanfte Entartung, welche das Bier hervorbringt: ich habe einmal in einem beinahe berüchtigt gewordenen Falle den Finger darauf geführt (die Entartung Straußens zum Verfasser des “alten und neuen Glaubens”) Man hat jederzeit die deutschen Gelehrten, die “Geist” haben, an den Fingern abzählen können (—und es genügt nicht, ihn zu haben, man muß ihn erst noch sich nehmen sich Geist herausnehmen ...): die übrigen Gelehrten haben Verstand und Einige von ihnen, glücklicher Weise, jenes berühmte “kindliche Gemüth,” welches ahnt ... Es ist unser Vorrecht: mit der “Ahnung” hat die deutsche Wissenschaft Dinge entdeckt, welche man sich schwer greifen kann und die überhaupt vielleicht nicht existiren. Man muß beinahe Jude sein, um als Deutscher nicht zu ahnen.

Erster Satz: es giebt gar keine moralischen Handlungen: sie sind vollkommen eingebildet.

Nicht nur, daß sie nicht nachweisbar sind (was z.B. Kant zugab und das Christenthum insgleichen)—sondern sie sind gar nicht möglich. Man hat einen Gegensatz zu den treibenden Kräften erfunden, durch ein psychologisches Mißverständniß, und glaubt eine andere Art von ihnen bezeichnet zu haben; man hat ein primum mobile fingirt, das gar nicht existirt. Nach der Schätzung, welche überhaupt den Gegensatz “moralisch” und “unmoralisch” aufgebracht hat, muß man sagen:

es giebt nur unmoralische Absichten und Handlungen.

Zweiter Satz. Diese ganze Unterscheidung “moralisch” und “unmoralisch” geht davon aus, daß sowohl die moralischen als die unmoralischen Handlungen Akte der freien Spontaneität sind,—kurz daß es eine solche giebt, oder anders ausgedrückt: daß die moralische Beurtheilung überhaupt sich nur auf eine Gattung von Absichten und Handlungen bezieht, die freien.

Aber diese ganze Gattung von Absichten und Handlungen ist rein imaginär; die Welt, auf welche der moralische Maßstab allein anlegbar ist, existirt gar nicht

es giebt weder moralische, noch unmoralische Handlungen.



Der psychologische Irrthum, aus dem der Gegensatz-Begriff “moralisch” und “unmoralisch” entstanden ist.

“selbstlos,” “unegoistisch,” “selbstverleugnend”—alles unreal, fingirt.

Fehlerhafter Dogmatism in Betreff des “ego”: dasselbe als atomistisch genommen, in einem falschen Gegensatz zum “Nicht-ich”; insgleichen aus dem Werden herausgelöst, als etwas Seiendes. Die falsche Versubstanzialisirung des Ich: diese (in dem Glauben an die individuelle Unsterblichkeit) besonders unter dem Druck religiös-moralischer Zucht zum Glaubensartikel gemacht. Nach dieser künstlichen Loslösung und An-und-für-sich-Erklärung des ego hatte man einen Werth-Gegensatz vor sich, der unwidersprechlich schien: das Einzel-ego und das ungeheure Nicht-ich. Es schien handgreiflich, daß der Werth des Einzel-ego nur darin liegen könne, sich auf das ungeheure “Nicht-ich” zu beziehn resp. sich ihm unterzuordnen und um seinetwillen zu existiren.— Hier waren die Heerden-Instinkte bestimmend: nichts geht so sehr wider diese Instinkte als die Souveränität des Einzelnen. Gesetzt aber, das ego ist begriffen als ein An-und-für-sich, so muß sein Werth in der Selbst-Verneinung liegen.

Also: 1) die falsche Verselbständigung des “Individuums,” als Atom

2) die Heerden-Würdigung, welche das Atom-bleiben-wollen perhorrescirt und als feindlich empfindet

3) als Folgerung: Überwindung des Individuums durch Verlegung seines Ziels

4) Nun schien es Handlungen zu geben, welche selbstverneinend waren: man phantasirte um sie eine ganze Sphäre von Gegensätzen herum.

5) man fragte: in welchen Handlungen bejaht sich der Mensch am stärksten? Um diese (Geschlechtlichkeit, Habsucht, Herrschsucht, Grausamkeit usw.) wurde der Bann, der Haß, die Verachtung gehäuft: man glaubte, daß es unselbstische Triebe giebt, man verwarf alle selbstischen man verlangte die unselbstischen

6) Folge davon: was hatte man gethan? Man hatte die stärksten natürlichsten, mehr noch die einzig realen Triebe in Bann gethan—man mußte, um eine Handlung fürderhin lobenswerth zu finden, in ihr die Anwesenheit solcher Triebe leugnen

ungeheure Fälscherei in psychologicis. Selbst jede Art “Selbstzufriedenheit” hatte sich erst dadurch wieder möglich zu machen, daß man sie sub specie boni mißverstand und zurecht legte.

Umgekehrt: jene species, welche ihren Vortheil davon hatte, dem Menschen seine Selbstzufriedenheit zu nehmen (die Repräsentanten des Heerden-Instinkts z.B. die Priester und Philosophen) wurde fein und psychologisch-scharfsichtig, zu zeigen, wie überall doch die Selbstsucht herrsche. Christlicher Schluß: “Alles ist Sünde; auch unsere Tugenden. Absolute Verwerflichkeit des Menschen. Die selbstlose Handlung ist nicht möglich.” Erbsünde. Kurz: nachdem der Mensch seinen Instinkt in Gegensatz zu einer rein imaginären Welt des Guten gebracht hatte, endete er mit Selbstverachtung, als unfähig, Handlungen zu thun, welche “gut” sind.

NB. Das Christenthum bezeichnet damit einen Fortschritt in der psychologischen Verschärfung des Blicks: La Rochefoucauld und Pascal. Es begriff die Wesensgleichheit der menschlichen Handlungen und ihre Werth-Gleichheit in der Hauptsache (—alle unmoralisch)

Nun machte man Ernst, Menschen zu bilden, in denen die Selbstsucht getödtet ist—die Priester, die Heiligen. Und wenn man zweifelte an der Möglichkeit, “vollkommen” zu werden, man zweifelte nicht, zu wissen, was vollkommen ist.

Die Psychologie des Heiligen, des Priesters, des “guten Menschen” mußte natürlich rein phantasmagorisch ausfallen. Man hatte die wirklichen Motive des Handelns für schlecht erklärt: man mußte, um überhaupt noch handeln zu können, Handlungen vorschreiben zu können, Handlungen, die gar nicht möglich sind, als möglich beschreiben und gleichsam heiligen. Mit derselben Falschheit, mit der man verleumdet hatte, hat man nunmehr verehrt und veridealisirt.

Das Wüthen gegen die Instinkte des Lebens als “heilig,” verehrungswürdig.

Die absolute Keuschheit, der absolute Gehorsam, die absolute Armut: priesterliches Ideal.

Almosen, Mitleiden; Aufopferung, Ritterthum; Verleugnung des Schönen, der Vernunft, der Sinnlichkeit; moroser Blick für alle starken Qualitäten, die man hat: Laien-Ideal.

Man kommt vorwärts: die verleumdeten Instinkte suchen sich auch ein Recht zu schaffen (z.B. Luthers Reformation: gröbste Form der moralischen Verlogenheit unter “der Freiheit des Evangeliums”)—man tauft sie um auf heilige Namen.

: die verleumdeten Instinkte suchen sich als nothwendig zu beweisen, damit die Tugendhaften überhaupt möglich sind: man muß vivre, pour vivre pour autrui. Egoismus als Mittel zum Zweck ...

: man geht weiter, man sucht sowohl den egoistischen als den altruistischen Regungen ein Existenz-Recht zu geben: Gleichheit der Rechte für die einen, wie für die anderen (vom Gesichtspunkt des Nutzens)

: man geht weiter, man sucht die höhere Nützlichkeit in der Bevorzugung des egoistischen Gesichtspunktes über den altruist, nützlicher in Hinsicht auf das Glück der Meisten, oder die Förderung der Menschheit usw. Also: ein Übergewicht an Rechten des Ego, aber unter einer extrem altruistischen Perspektive (“Gesammt-Nutzen der Menschheit”)

: man sucht die altruistische Handlungsweise mit der Natürlichkeit zu versöhnen, man sucht das Altruistische auf dem Grunde des Lebens; man sucht das Egoistische wie das Altruistische als gleich begründet im Wesen des Lebens und der Natur.

: man träumt von einem Verschwinden des Gegensatzes in irgend einer Zukunft, wo, durch fortgesetzte Anpassung, das Egoistische auch zugleich das Altruistische ist ...

: endlich, man begreift, daß die altruistischen Handlungen nur eine species der egoistischen sind,—und daß der Grad, in dem man liebt, sich verschwendet, ein Beweis ist für den Grad individueller Macht und Personalität. Kurz, daß man, indem man den Menschen böser macht, man ihn besser macht,—und daß man das Eine, nicht ohne das Andere ist ... Damit geht der Vorhang auf vor der ungeheuren Fälschung der Psychologie der bisher M.

Folgerungen: es giebt nur unmoralische Absichten und Handlungen

die sogenannten moralischen sind also als Unmoralitäten nachzuweisen.

(—dies die Aufgabe vom Tractatus politicus)

(—die Ableitung aller Affekte aus dem Einen Willen zur Macht: wesensgleich

(—der Begriff des Lebens—es drücken sich in dem anscheinenden Gegensatze (von “gut und böse”) Machtgrade von Instinkten aus, zeitweilige Rangordnung, unter der gewisse Instinkte im Zaum gehalten werden oder in Dienst genommen werden

(—Rechtfertigung der Moral: ökonomisch usw.

Gegen den zweiten Satz. Der Determinismus; Versuch, die moralische Welt zu retten, dadurch, daß man sie translocirt—ins Unbekannte. Der Determinismus ist nur ein modus, unsere Werthschätzungen eskamotiren zu dürfen, nachdem sie in der mechanistischgedachten Welt keinen Platz haben. Man muß deshalb den Determinismus angreifen und unterminiren: insgleichen unser Recht zu einer Scheidung von An-sich- und Phänomenal-Welt bestreiten.

a) man soll einen Menschen nicht nach einzelnen Werken abschätzen. Epidermal-Handlungen. Nichts ist seltener als eine Personal-Handlung. Ein Stand, ein Rang, eine Volks-Rasse, eine Umgebung, ein Zufall—Alles drückt sich eher noch in einem Werke oder Thun aus, als eine “Person.”

b) man soll überhaupt nicht voraussetzen, daß viele Menschen “Personen” sind. Und dann sind Manche auch mehrere Personen, die Meisten sind keine. Überall, wo die durchschnittlichen Eigenschaften überwiegen, auf die es ankommt, daß ein Typus fortbesteht, wäre Person-Sein eine Vergeudung, ein Luxus, hätte es gar keinen Sinn, nach einer “Person” zu verlangen. Es sind Träger, Transmissions-Werkzeuge.

c) die “Person” ein relativ isolirtes Faktum; in Hinsicht auf die viel größere Wichtigkeit des Fortflusses und der Durchschnittlichkeit somit beinahe etwas Widernatürliches. Zur Entstehung der Person gehört eine zeitige Isolirung, ein Zwang zu einer Wehr- und Waffen-Existenz, etwas wie Einmauerung, eine größere Kraft des Abschlusses; und, vor Allem, eine viel geringere Impressionabilität, als sie der mittlere Mensch, dessen Menschlichkeit contagiös ist, hat

Erste Frage in Betreff der Rangordnung: wie solitär oder wie heerdenhaft Jemand ist

(im letzteren Falle liegt sein Werth in den Eigenschaften, die den Bestand seiner Heerde, seines Typus sichern, im anderen Falle in dem, was ihn abhebt, isolirt, vertheidigt und solitär ermöglicht.

Folgerung: man soll den solitären Typus nicht abschätzen nach dem heerdenhaften, und den heerdenhaften nicht nach dem solitären

Aus der Höhe betrachtet: sind beide nothwendig; insgleichen ist ihr Antagonism nothwendig,—und nichts ist mehr zu verbannen als jene “Wünschbarkeit,” es möchte sich etwas Drittes aus Beiden entwickeln (“Typus” als Hermaphroditismus). Das ist so wenig “wünschbar,” als die Annäherung und Aussöhnung der Geschlechter. Das Typische fortentwickeln, die Kluft immer tiefer aufreißen ...

Begriff der Entartung in beiden Fällen: wenn die Heerde den Eigenschaften der solitären Wesen sich nähert, und diese den Eigenschaften der Heerde,—kurz, wenn sie sich annähern. Dieser Begriff der Entartung ist abseits von der moral Beurtheilung.

(188) Im Verhältniß zur Musik ist alle Mittheilung durch Worte von schamloser Art; das Wort verdünnt und verdummt; das Wort entpersönlicht; das Wort macht das Ungemeine gemein.

Das Zugrundegehen und Entarten der solitären Species ist viel größer und furchtbarer: sie haben den Instinkt der Heerde, die Tradition der Werthe gegen sich; ihre Werkzeuge zur Vertheidigung, ihre Schutz-Instinkte sind von vornherein nicht stark, nicht sicher genug,—es gehört viel Gunst des Zufalls dazu, daß sie gedeihen. (—sie gedeihen in den niedrigsten und gesellschaftlich preisgegebensten Elementen am häufigsten: wenn man nach Person sucht, dort findet man sie, um wie viel sicherer als in den mittleren Classen!)

der Stände- Classenkampf, der auf “Gleichheit der Rechte” abzielt. Ist er ungefähr erledigt, so geht der Kampf los gegen die Solitär-Person. In einem gewissen Sinne kann dieselbe sich am leichtesten in einer demokratischen Gesellschaft erhalten und entwickeln: dann, wenn die gröberen Vertheidigungs-Mittel nicht mehr nöthig sind, und eine gewisse Gewöhnung an Ordnung, Redlichkeit, Gerechtigkeit, Vertrauen zu den Durchschnittsbedingungen gehört.

Die Stärksten müssen am festesten gebunden, beaufsichtigt, in Ketten gelegt und überwacht werden: so will es der Instinkt der Heerde. Für sie ein Regime der Selbstüberwältigung, des asketischen Abseits, oder der “Pflicht” in abnützender Arbeit, bei der man nicht mehr zu sich selber kommt.

seinen Neid gegen die Geschäfts-Klugheiten der Juden unter Moralitäts-Formeln zu verstecken ist antisemitisch, ist gemein, ist selbst canaille

Hauptgesichtspunkt: Distanzen aufreißen, aber keine Gegensätze schaffen.

die Mittelgebilde ablösen und im Einfluß verringern: Hauptmittel, um Distanzen zu erhalten.

(190) Absurde und verächtliche Art des Idealismus, welche die Mediokrität nicht medioker haben will und, statt an einem Ausnahme-Sein einen Trumpf zu fühlen, entrüstet ist über Feigheit, Falschheit, Kleinheit und Miserabilität. Man soll das nicht anders wollen! Und die Kluft größer aufreißen!— Man soll die höhere Art zwingen, sich abzuscheiden durch die Opfer, die sie ihrem Sein zu bringen hat

(191) NB. In wiefern die christlichen Jahrhunderte mit ihrem Pessimismus stärkere Jahrhunderte waren als das 18. Jahrhundert

— entsprechend das tragische Zeitalter der Griechen —

schwächer, wissenschaftlicher und

— das 19. Jahrhundert gegen das 18. Jahrhundert —

worin Erbe

worin Rückgang gegen dasselbe “geist”loser geschmackloser

worin Fortschritt über dasselbe
(düsterer, realistischer, stärker —)

(192) Ihr Henrik Ibsen ist mir sehr deutlich geworden. Mit all seinem “Willen zur Wahrheit” hat er sich nicht von dem Moral-Illusionismus frei zu machen gewagt, welcher “Freiheit” sagt und nicht sich eingestehen will was Freiheit ist: die zweite Stufe in der Metamorphose vom “Willen zur Macht” seitens derer, denen sie fehlt. In der ersten verlangt man Gerechtigkeit. Auch von Seiten derer, welche die Macht haben. Auf der zweiten sagt man “Freiheit” d.h. man will loskommen von denen, welche die Macht haben. Auf der dritten sagt man “gleiche Rechte” d.h. man will, so lange man noch nicht das Übergewicht hat, auch die Mitbewerber hindern, in der Macht zu wachsen.

ich habe nie einen Augenblick die compromittirende Mittelmäßigkeit des Protestantismus, seiner Theologen und Prediger verkannt.

(193) Nicht die Menschen “besser” machen, nicht zu ihnen auf irgend eine Art Moral reden, als ob “Moralität an sich,” oder eine ideale Art Mensch überhaupt gegeben sei: sondern Zustände schaffen, unter denen stärkere Menschen nöthig sind, welche ihrerseits eine Moral (deutlicher: eine leiblich-geistige Disciplin), welche stark macht, brauchen und folglich haben werden!

Sich nicht durch blaue Augen oder geschwellte Busen verführen lassen: die Größe der Seele hat nichts Romantisches an sich ... Und leider gar nichts Liebenswürdiges!

(194) Sehen wir, was “der erste Christ” mit alledem anfängt, was seinem Instinkte sich widerräth: die Beschmutzung und Verdächtigung des Schönen, des Glänzenden, des Reichen, des Stolzen, des Selbstgewissen, des Erkennenden, des Mächtigen—in summa der ganzen Cultur: seine Absicht geht dahin, ihr das gute Gewissen zu nehmen ...

Man lese doch einmal Petronius unmittelbar nach dem neuen Testament: wie man aufathmet, wie man die verfluchte Muckerluft von sich bläst!

(195) eine Gesinnung, die sich Idealismus nennt und die der Mittelmäßigkeit nicht erlauben will, mittelmäßig zu sein und dem Weibe nicht, Weib zu sein. Nicht uniformiren! Uns klar machen, wie theuer eine Tugend zu stehen kommt: und daß Tugend nichts Durchschnittlich-Wünschenswerthes, sondern eine noble Tollheit, eine schöne Ausnahme, mit dem Vorrecht, stark gestimmt zu werden ...

(196) die Weiblein, die darauf warten, bis der Priester oder der Bürgermeister ihnen die Erlaubniß giebt, ihren Geschlechtstrieb zu befriedigen und dabei das Versprechen abgeben, ihn immer nur an Einem Manne zu befriedigen

daß die Befriedigung des Geschlechtstriebs und die Frage der Nachkommenschaft grundverschiedene Dinge und Interessen sind und “die Ehe” wie alle Institutionen etwas Grundverlogenes ...

Man muß sich nicht irreführen lassen: “richtet nicht,” sagen sie, aber sie schicken alles in die Hölle, was nicht ihres Glaubens ist. Indem sie Gott richten lassen, richten sie selber; indem sie Gott verherrlichen, verherrlichen sie sich selbst: indem sie die Tugenden fordern, deren sie fähig sind,—mehr noch, die sie nöthig haben, um es auszuhalten—geben sie sich den großen Schein des Krieges und Kampfes für das Gute: während sie nur für ihre Art-Erhaltung kämpfen. Indem sie friedfertig, sanftmüthig, milde, freundlich, fröhlich mit einander sind, so gehorchen sie ihren innersten Heerdenthier-Bedürfnissen: aber die Klugheit will, daß sie das auch noch von sich fordern. So erscheint selbst das Unvermeidlichste noch als Gehorsam, Verdienst,—es mehrt das Selbstgefühl ...

— sich beständig verherrlichen, aber es nie sich eingestehen. Die absolute Partei-Tartüfferie, welche sich die Tugend und den Wettbewerb um die Tugend vorbehält: auch die Erkenntniß, die “Wahrheit”: auch die einstmalige Herrschaft und die Rache an allen Feinden

— ach diese demüthige, keusche, milde Verlogenheit! Wer hält sie aus! ... “Für uns soll unsere Tugend, unser Glück, unsere Anspruchslosigkeit zeugen! ”

— sich innerhalb der Welt möglich machen, sich durchsetzen: man merkt, daß sie das jüdische Blut und die Klugheit in sich haben. 1) man muß sich abscheiden, sichtbarlich 2) man muß sich als das “auserwählte Volk” behandeln, heimlich 3) man muß nicht eine Rangordnung der Werthe ansetzen, sondern Gegensätze: “wir” und “die Welt”

(198) Man lese einmal das neue Testament als Verführungs-Buch:

die Tugend wird in Beschlag genommen, im Instinkte, daß man mit ihr die öffentliche Meinung für sich einnimmt

und zwar die allerbescheidenste Tugend, welche das ideale Heerdenschaf anerkennt und nichts weiter (den Schafhirten eingerechnet—): eine kleine zärtliche wohlwollende hülfreiche und schwärmerisch-vergnügte Art Tugend, welche nach außen hin absolut anspruchslos ist,—welche “die Welt” gegen sich abgrenzt

der unsinnigste Dünkel, als ob sich das Schicksal der Menschheit dergestalt um sie drehe, daß die Gemeinde auf der einen Seite das Rechte und die Welt auf der anderen das Falsche, das ewig-Verwerfliche und Verworfene sei.

der unsinnigste Haß gegen Alles, was in der Macht ist: aber ohne daran zu rühren! Eine Art von innerlicher Loslösung, welche äußerlich Alles beim Alten läßt (Dienstbarkeit und Sklaverei; aus Allem sich ein Mittel zum Dienste Gottes und der Tugend zu machen wissen)

das Weib: ein kleiner Feuer-Herd zwischen viel Rauch und Lüge.

Das Christenthum als Heerdenthier-Züchtung; die kleinen Heerdenthier-Tugenden als die Tugend (—Zustände und Mittel der Selbsterhaltung der kleinsten Art Menschzu Tugenden umgestempelt; das neue Testament das beste Verführungsbuch)

Die Ehe ist genau so viel werth, als die, welche sie schließen: also ist sie, durchschnittlich, wenig werth—; die “Ehe an sich” hat noch gar keinen Werth,—wie übrigens jede Institution.

(199) das Christenthum als eine Entnatürlichung der Heerden-Thier-Moral: unter absolutem Mißverständniß und Selbstverblendung

die Demokratisirung ist eine natürlichere Gestalt derselben, eine weniger verlogene

Thatsache: die Unterdrückten, die Niedrigen, die ganz große Menge von Sklaven und Halbsklaven wollen zur Macht

1) Stufe: sie machen sich frei—sie lösen sich aus, imaginär zunächst, sie erkennen sich unter einander an, sie setzen sich durch

2) Stufe: sie treten in Kampf, sie wollen Anerkennung, gleiche Rechte, “Gerechtigkeit”

3) Stufe: sie wollen die Vorrechte (—sie ziehen die Vertreter der Macht auf sich hinüber)

4) Stufe: sie wollen die Macht allein, und sie haben sie ...

Im Christenthum sind drei Elemente zu unterscheiden:

a) die Unterdrückten aller Art
b) die Mittelmäßigen aller Art
c) die Unbefriedigten und Kranken aller Art

mit dem ersten Elemente kämpft es gegen die politisch Vornehmen und deren Ideal
mit dem zweiten Elemente gegen die Ausnahmen und Privilegirten (geistig, sinnlich—) jeder Art
mit dem dritten Element gegen den Natur-Instinkt der Gesunden und Glücklichen.

wenn es zum Siege kommt, so tritt das zweite Element in den Vordergrund; denn dann hat das Christenthum die Gesunden und Glücklichen zu sich überredet (als Krieger für seine Sache), insgleichen die Mächtigen (als interessirt wegen der Überwältigung der Menge),—und jetzt ist es der Heerden-Instinkt, die in jedem Betracht werthvolle Mittelmaß-Natur, die ihre höchste Sanktion durch das Christenthum bekommt. Diese Mittelmaß-Natur kommt endlich so weit sich zum Bewußtsein (—gewinnt den Muth zu sich—), daß sie auch politisch sich die Macht zugesteht ...

— die Demokratie ist das vernatürlichte Christenthum: eine Art “Rückkehr zur Natur,” nachdem nur durch eine extreme Antinatürlichkeit die entgegengesetzte Werthung überwunden werden konnte.— Folge: das aristokratische Ideal entnatürlicht sich nunmehr (“der höhere Mensch” “vornehm” “Künstler” “Leidenschaft” “Erkenntniß” usw.) Romantik als Cultus der Ausnahme, Genie usw.

“méfiez-vous du premier mouvement; il est toujours généreux.” Talleyrand zu den jungen Gesandtschafts-Sekretären.

(200) Die jüdische Priesterschaft hatte verstanden, alles, was sie beanspruchte, als eine göttliche Satzung, als Folgeleistung gegen ein Gebot Gottes zu präsentiren .. insgleichen, was dazu diente, Israel zu erhalten, seine Existenz-Ermöglichung (z.B. eine Summe von Werken: Beschneidung, Opferkult als Centrum des nationalen Bewußtseins) nicht als Natur, sondern als “Gott” einzuführen.— Dieser Prozeß setzt sich fort; innerhalb des Judenthums, wo die Nothwendigkeit der “Werke” nicht empfunden wurde (nämlich als Abscheidung gegen Außen) konnte eine priesterliche Art Mensch concipirt werden, die sich verhält wie die “vornehme Natur” zum Aristokraten; eine kastenlose und gleichsam spontane Priesterhaftigkeit der Seele, welche nun, um ihren Gegensatz scharf von sich abzuheben, nicht auf die “Werke,” sondern die “Gesinnung” den Werth legte ...

Im Grunde handelte es sich wieder darum, eine bestimmte Art von Seele durchzusetzen, gleichsam ein Volks-Aufstand innerhalb eines priesterlichen Volkes,—eine pietistische Bewegung von Unten (Sünder Zöllner Weiber Kranke). Jesus von Nazareth war das Zeichen, an dem sie sich erkannten. Und wieder, um an sich glauben zu können, brauchen sie eine theologische Transfiguration: nichts Geringeres als “der Sohn Gottes” thut ihnen Noth, um sich Glauben zu schaffen ... Und genau so, wie die Priesterschaft die ganze Geschichte Israels verfälscht hatte, so wurde nochmals der Versuch gemacht, überhaupt die Geschichte der Menschheit hier umzufälschen, damit das Christenthum als sein cardinalstes Ereigniß erscheinen könne. Diese Bewegung konnte nur auf dem Boden des Judenthums entstehn: dessen Hauptthat war, Schuld und Unglück zu verflechten und alle Schuld auf Schuld an Gott zu reduziren: davon ist das Christenthum die zweite Potenz.

(201) diese kleinen Heerdenthier-Tugenden führen ganz und gar nicht zum “ewigen Leben”: sie dergestalt in Scene setzen, und sich mit ihnen, mag sehr klug sein, aber für den, der hier noch seine Augen auf hat, bleibt es trotz alledem das lächerlichste aller Schauspiele. Man verdient ganz und gar nicht ein Vorrecht auf Erden und im Himmel, wenn man es zur Vollkommenheit einer kleinen, lieben Schafsmäßigkeit gebracht hat; man bleibt damit, günstigen Falls, immer bloß ein kleines liebes absurdes Schaf mit Hörnern — vorausgesetzt daß man nicht vor Eitelkeit platzt nach Art der Hofprediger und durch richterliche Attitüden skandalisirt.

die ungeheure Farben-Verklärung, mit der hier die kleinen Tugenden illuminirt werden—wie als Widerglanz göttlicher Qualitäten

die natürliche Absicht und Nützlichkeit jeder Tugend grundsätzlich verschwiegen; sie ist nur in Hinsicht auf ein göttliches Gebot, ein göttliches Vorbild werthvoll, nur in Hinsicht auf jenseitige und geistliche Güter (Prachtvoll: als ob sich’s um’s “Heil der Seele” handelte: aber es war ein Mittel, um es hier mit möglichst viel schönen Gefühlen “auszuhalten.”)

Zur Entnatürlichung der Moral.

Ersichtlich fehlt es im neuen Deutschland an Scham; selbst der kaiserliche Hof hat bis jetzt einen schlechten Willen gezeigt, sich von der Befleckung mit der verächtlichsten und compromittirendsten Ausgeburt des christlichen Muckerthums freizuhalten: wozu doch Alles auffordern dürfte—der Anstand, der gute Geschmack, die Klugheit.

(Was hat mehr dem Hofe geschadet, als die Hofprediger?)

(202) Der Individualism ist eine bescheidene und noch unbewußte Art des “Willens zur Macht”; hier scheint es dem Einzelnen schon genug, freizukommen von einer Übermacht der Gesellschaft (sei diese die des Staates oder der Kirche ..) Er setzt sich nicht als Person in Gegensatz, sondern bloß als Einzelner; er vertritt alle Einzelnen gegen die Gesammtheit. Das heißt: er setzt sich instinktiv gleich an mit jedem Einzelnen; was er erkämpft, das erkämpft er nicht sich als Person, sondern sich als Einzahl gegen die Gesammtheit.

Der Socialism ist bloß ein Agitationsmittel des Individualisten: er begreift, daß man sich, um etwas zu erreichen, zu einer Gesammtaktion organisiren muß, zu einer “Macht.” Aber was er will, ist nicht die Societät als Zweck des Einzelnen, sondern die Societät als Mittel zur Ermöglichung vieler Einzelnen:— Das ist der Instinkt der Socialisten, über den sie sich häufig betrügen (—abgesehn, daß sie, um sich durchzusetzen, häufig betrügen müssen) Die altruistische Moral-predigt im Dienste des Individual-Egoism: eine der gewöhnlichsten Falschheiten des neunzehnten Jahrhunderts.

Der Anarchism ist wiederum bloß ein Agitationsmittel des Socialism; mit ihm erregt er Furcht, mit der Furcht beginnt er zu fasciniren und zu terrorisiren; vor allem—er zieht die Muthigen, die Gewagten auf seine Seite, selbst noch im Geiste.

Trotzalledem: Der Individual ist die bescheidenste Stufe des W z M.

Hat man eine gewisse Unabhängigkeit erreicht, so will man mehr: es tritt die Sonderung heraus nach dem Grade der Kraft; der Einzelne setzt sich nicht ohne Weiteres mehr gleich, sondern er sucht nach seines Gleichen,—er hebt Andere von sich ab. Auf den Individualism folgt die Glieder- Organbildung: die verwandten Tendenzen sich zusammenstellend und sich als Macht bethätigend, zwischen diesen Machtcentren Reibung, Krieg, Erkenntniß beiderseitiger Kräfte, Ausgleichung, Annäherung, Festsetzung von Austausch der Leistungen. Am Schluss: eine Rangordnung.

NB. man will Freiheit, so lange man noch nicht die Macht hat. Hat man sie, will man Übermacht; erringt man sie nicht (ist man noch zu schwach zu ihr), will man “Gerechtigkeit” d.h. gleiche Macht

(203) Vor allem, meine Herren Tugendhaften, habt ihr keinen Vorrang vor uns: wir wollen euch die Bescheidenheit hübsch zu Gemüthe führen: es ist ein erbärmlicher Eigennutz und Klugheit, welche euch eure Tugend anräth. Und hättet ihr mehr Kraft und Muth im Leibe, würdet ihr euch nicht dergestalt zu tugendhafter Nullität herabdrücken. Ihr macht aus euch, was ihr könnt: theils was ihr müßt — wozu euch eure Umstände zwingen —, theils was euch Vergnügen macht, theils was euch nützlich scheint. Aber, wenn ihr thut, was nur euren Neigungen gemäß ist oder was eure Nothwendigkeit von euch will oder was euch nützt, so sollt ihr euch darin weder loben dürfen, noch loben lassen! ... Man ist eine gründlich kleine Art Mensch, wenn man nur tugendhaft ist: darüber soll nichts in die Irre führen! Menschen, die irgendworin in Betracht kommen, waren noch niemals solche Tugend-esel: ihr innerster Instinkt, der ihres Quantums Macht, fand dabei nicht seine Rechnung: während eure Minimalität an Macht nichts weiser erscheinen läßt als Tugend. Aber ihr habt die Zahl für euch: und insofern ihr tyrannisirt, wollen wir euch den Krieg machen ...

(204) Der heuchlerische Anschein, mit dem alle bürgerlichen Ordnungen übertüncht sind, wie als ob sie Ausgeburten der Moralität wären ... z.B. die Ehe; die Arbeit; der Beruf; das Vaterland; die Familie; die Ordnung; das Recht. Aber da sie insgesammt auf die mittelmäßigste Art Mensch hin begründet sind, zum Schutz gegen Ausnahmen und Ausnahme-Bedürfnisse, so muß man es billig finden, wenn hier viel gelogen wird.

(205) Ein tugendhafter Mensch ist schon deshalb eine niedrigere species, weil er keine “Person” ist, sondern seinen Werth dadurch erhält, einem Schema Mensch gemäß zu sein, das ein-für-alle Mal aufgestellt ist. Er hat nicht seinen Werth a parte: er kann verglichen werden, er hat seines Gleichen, er soll nicht einzeln sein ...

Rechnet die Eigenschaften des guten Menschen nach, weshalb thun sie uns wohl? Weil wir keinen Krieg nöthig haben, weil er kein Mißtrauen, keine Vorsicht, keine Sammlung und Strenge uns auferlegt: unsere Faulheit, Gutmüthigkeit, Leichtsinnigkeit macht sich einen guten Tag. Dieses unser Wohlgefühl ist es, das wir aus uns heraus projiziren und dem guten Menschen als Eigenschaft, als Werth zurechnen.

(206) Ich liebe es durchaus nicht an jenem Jesus von Nazareth oder an seinem Apostel Paulus, daß sie den kleinen Leuten so viel in den Kopf gesetzt haben, als ob es etwas auf sich habe mit ihren bescheidenen Tugenden. Man hat es zu theuer bezahlen müssen: denn sie haben die werthvolleren Qualitäten von Tugend und Mensch in Verruf gebracht, sie haben das schlechte Gewissen und das Selbstgefühl der vornehmen Seele gegen einander gesetzt, sie haben die tapfern, großmüthigen, verwegenen, excessiven Neigungen der starken Seele irregeleitet, bis zur Selbstzerstörung ...

rührend, kindlich, hingebend, weiblich-verliebt und schüchtern; der Reiz der jungfräulichen-schwärmerischen Vorsinnlichkeit—denn Keuschheit ist nur die Form der Sinnlichkeit (—ihre Präexistenzform)

(207) Lauter Fragen der Kraft: wie weit sich durchsetzen gegen die Erhaltungsbedingungen der Gesellschaft und deren Vorurtheile?—wie weit seine furchtbaren Eigenschaften entfesseln, an denen die Meisten zu Grunde gehn?—wie weit der Wahrheit entgegengehn und sich die fragwürdigsten Seiten derselben zu Gemüthe führen?—wie weit dem Leiden, der Selbstverachtung, dem Mitleiden, der Krankheit, dem Laster entgegengehn, mit dem Fragezeichen, ob man darüber Herr werden wird?... (was uns nicht umbringt, macht uns stärker ...)—endlich: wie weit der Regel, dem Gemeinen, dem Kleinlichen, Guten, Rechtschaffenen der Durchschnitts-Natur Recht geben bei sich, ohne sich damit vulgarisiren zu lassen? ... stärkste Probe des Charakters: sich nicht durch die Verführung des Guten ruiniren zu lassen. Das Gute als Luxus, als Raffinement, als Laster ...

(208) Die Ehe ist eine Form des Concubinats, zu der die bürgerliche Gesellschaft ihre Erlaubniß giebt, aus Eigennutz, wie sich von selbst versteht, nicht aus Moralität ... Die Ehe ist die von ihr vorgezogene Art des Concubinats, weil hier der Instinkt nicht ohne Rücksicht und Vorsicht handelt, sondern erst um einen Erlaubnißschein einkommt ... Für diesen Mangel an Muth und Selbstvertrauen ist die Gesellschaft erkenntlich, sie ehrt die Ehe, weil sie eine Form der Unterwerfung vor der Gesellschaft darstellt ... Die Ehe ist eine Form des Concubinats, bei der grundsätzlich zu Viel versprochen wird: hier wird etwas versprochen, was man nicht versprechen kann, nämlich “Liebe immerdar,”—hier wird die geschlechtliche Funktion als “Pflicht” angesetzt, die man fordern kann ... Aber das ist die “moderne Ehe”

(209) Die moralischen Werthe waren bis jetzt die obersten Werthe: will das Jemand in Zweifel ziehen? ... Entfernen wir diese Werthe von jener Stelle, so verändern wir alle Werthe: das Princip ihrer bisherigen Rangordnung ist damit umgeworfen ...

(211) Das Christenthum als emancipirtes Judenthum (in gleicher Weise wie eine lokal und rassemäßig bedingte Vornehmheit endlich sich von diesen Bedingungen emancipirt und nach verwandten Elementen suchen geht ...)

(212) Das christliche Leben, wie es als Ideal dem Paulus vorschwebt und von ihm gepredigt wird, ist das jüdische Leben, nicht vielleicht das der herrschenden Familien, aber das der kleinen Leute, namentlich der in der Diaspora lebenden Juden. Es ist erlebt, gesehn, aus dem Verehrtesten und Geliebtesten heraus—dieses Ideal: es ist erkannt als vorbildlich für Menschen anderer Rasse, vorausgesetzt, daß sie unter ähnlichen Bedingungen leben. Dies ist die That des Paulus: er erkannte die Anwendbarkeit des jüdischen Privatlebens auf das Privatleben der kleinen Leute von Überall. Vom Judenthum her wußte er, wie eine Art Mensch sich durchsetzt, ohne die Macht zu haben und ohne auch nur die Absicht auf Macht haben zu dürfen. Ein Glaube an ein absolutes Vorrecht, das Glück der Auserwählten, welches jede Erbärmlichkeit und Entbehrung adelt—nämlich als Gegenzahlung und Sporn, die Tugenden der Familie, der kleinen Congregation, der unbedingte Ernst in Einem, in der Unantastbarkeit ihres Lebens durch die Gegner, zwischen denen sie leben—und alles Besänftigende, Mildernde, Erquickende, Gebet, Musik, gemeinsame Mahlzeiten und Herzensergießungen, Geduld, Nachsicht, Hülfe und Dienstbarkeit gegen einander, vor Allem jenes Stillehalten der Seele, damit die Affekte Zorn, Verdacht, Haß, Neid, Rache nicht obenauf kommen ... Der Asketism ist nicht das Wesen dieses Lebens; die Sünde ist nur in dem Sinn im Vordergrund des Bewußtseins, als sie die beständige Nähe ihrer Erlöstheit und Zurückgekauftheit bedeutet (—so ist es schon jüdisch: mit der Sünde aber wird ein Jude selber fertig, dazu eben hatte er seinen Glauben; es ist das, womit man allein ganz fertig wird; und gesetzt, daß alles Unglück im Verhältniß zur Sünde steht (oder zur Sündhaftigkeit), so giebt es ein remedium gegen alles Unglück selbst—und das Unglück ist außerdem gerechtfertigt, nicht sinnlos ...

(213) Welch Erquicken, nach dem neuen Testament etwa den Petronius in die Hand zu nehmen! Wie ist man sofort wieder hergestellt! wie fühlt man die Nähe der gesunden, übermüthigen, selbstgewissen und boshaften Geistigkeit!—und schließlich bleibt man vor der Frage stehn: “ist nicht selbst der antike Schmutz noch mehr werth als diese ganze kleine anmaaßliche Christen-Weisheit und -Muckerei?”

(214) die europäischen Fürsten sollten sich in der That besinnen, ob sie unserer Unterstützung entbehren können. Wir Immoralisten—wir sind heute die einzige Macht, die keine Bundesgenossen braucht, um zum Siege zu kommen: damit sind wir bei weitem die Stärksten unter den Starken. Wir bedürfen nicht einmal der Lüge: welche Macht sonst könnte ihrer entrathen? Eine starke Verführung kämpft für uns, die stärkste vielleicht, die es giebt—die Verführung der Wahrheit ... Der Wahrheit? Wer legte das Wort mir in den Mund? Aber ich nehme es wieder heraus; aber ich verschmähe das stolze Wort: nein, wir haben auch sie nicht nöthig, wir würden auch noch ohne die Wahrheit zur Macht und zum Siege kommen. Der Zauber, der für uns kämpft, das Auge der Venus, das unsere Gegner selbst bestrickt und blind macht, das ist die Magie des Extrems, die Verführung, die alles Äußerste übt: wir Immoralisten—wir sind die Äußersten ...

“Oh Ariadne, du selbst bist das Labyrinth: man kommt nicht aus dir wieder heraus” ...

“Dionysos, du schmeichelst mir, du bist göttlich” ...

(215) Das christlich-jüdische Leben: Hier überwog nicht das ressentiment. Erst die großen Verfolgungen mögen die Leidenschaft dergestalt herausgetrieben haben—sowohl die Gluth der Liebe als die des Hasses.

Wenn man für seinen Glauben seine Liebsten geopfert sieht, dann wird man aggressiv; man verdankt den Sieg des Christenthums seinen Verfolgern.

NB Die Asketik im Christenthum ist nicht spezifisch: das hat Schopenhauer mißverstanden: sie wächst nur in das Christenthum hinein; überall dort, wo es auch ohne Christenthum Asketik gab.

NB Das hypochondrische Christenthum, die Gewissens-Thierquälerei und Folterung ist insgleichen nur einem gewissen Boden zugehörig, auf dem christliche Werthe Wurzel geschlagen haben: es ist nicht das Christenthum selbst. Das Christenthum hat alle Art Krankheiten morbider Böden in sich aufgenommen: man könnte ihm einzig zum Vorwurf machen, daß es sich gegen keine Ansteckung zu wehren wußte. Aber eben das ist sein Wesen: Christenthum ist ein Typus der Décadence.

Die tiefe Verachtung, mit der der Christ in der vornehm-gebliebenen antiken Welt behandelt wurde, gehört eben dahin, wohin heute noch die Instinkt-Abneigung gegen den Juden gehört: es ist der Haß der freien und selbstbewußten Stände gegen die, welche sich durchdrücken und schüchterne linkische Gebärden mit einem unsinnigen Selbstgefühl verbinden.

Das neue Testament ist das Evangelium einer gänzlich unvornehmen Art Mensch; ihr Anspruch, mehr Werth zu haben, ja allen Werth zu haben, hat in der That etwas Empörendes,—auch heute noch.

(216) Wie man, bei vollkommener Einordnung in die bürgerliche Rechtschaffenheit, doch einmal den Bedürfnissen seiner Unmoralität Luft macht:

in wiefern wir heute als Erkennende alle unsere bösen Triebe in Dienst genommen haben und fern davon sind, zwischen Tugend und Erkenntniß eine Wünschbarkeit von Bund zu schließen

alle bösen Triebe sind intelligent und neugierig wissenschaftlich geworden

Wem die Tugend leicht fällt, der macht sich auch noch über sie lustig. Der Ernst in der Tugend ist nicht aufrecht zu erhalten: er erreicht sie und hüpft über sie hinaus—wohin? in die Teufelei.

— indem er sie erreicht, überspringt er sie,—und macht sich aus ihr eine kleine Teufelei zurecht dabei und ehrt seinen Gott nicht anders als der Hanswurst Gottes

Wie intelligent sind inzwischen alle unsere schlimmen Hänge und Dränge geworden! wie viel wissenschaftliche Neugierde plagt sie! Lauter Angelhaken der Erkenntniß!

(217) Wogegen ich protestire? Daß man nicht diese kleine friedliche Mittelmäßigkeit, dieses Gleichgewicht einer Seele, welche nicht die großen Antriebe der großen Krafthäufungen kennt, als etwas Hohes nimmt, womöglich gar als Maß des Menschen.

NB. Bako von Verulam: “infimarum virtutum apud vulgus laus est, mediarum admiratio, supremarum sensus nullus.” Das Christenthum aber gehört, als Religion, zum vulgus; es hat für die höchste Gattung virtus keinen Sinn

(218) Die Schopenhauersche Entnatürlichung des Genies der Kunst: “ein seiner Bestimmung untreu gewordener Intellekt”

man könnte die Castration einführen im Kampf mit dem Verbrecher- und Krankenthum (so in Hinsicht auf alle Syphilitiker): aber wozu! man soll ökonomischer denken!

(219) das Dasein als Strafe und Buße: “der Mythus vom Sündenfall ist es allein, was mich mit dem alten Testament aussöhnt” Schopenhauer

(220) NB. meine positiven Hauptsachen—welche sind sie?

— und meine hauptsächlichsten negativa—welche sind sie?

— und das Reich meiner neuen Fragen und Fernsichten—welche sind sie?

(221) Solchen Menschen, welche mich etwas angehn, wünsche ich Leiden, Verlassenheit, Krankheit, Mißhandlung, Entwürdigung,—ich wünsche daß ihnen die tiefe Selbstverachtung, die Marter des Mißtrauens gegen sich, das Elend des Überwundenen nicht unbekannt bleibt: ich habe kein Mitleid mit ihnen, weil ich ihnen das Einzige wünsche, was heute beweisen kann, ob Einer Werth hat oder nicht—daß er Stand hält ...

Ich habe noch keinen Idealisten, aber viele Lügner kennengelernt — —

(222) Schopenhauer wünscht, daß man die Schurken castrirt und die Gänse ins Kloster sperrt: von welchem Gesichtspunkte aus könnte das wünschbar sein? Der Schurke hat das vor den Mittelmäßigen voraus, daß er nicht mittelmäßig ist; und der Dumme das vor uns, daß er nicht am Anblick der Mittelmäßigkeit leidet ... Wunschbarer wäre es, daß die Kluft größer würde,—also die Schurkerei und die Dummheit wüchse ... Dergestalt erweiterte sich die menschliche Natur ... Aber zuletzt ist eben das auch das Nothwendige; es geschieht und wartet nicht darauf, ob wir es wünschen oder nicht. Die Dummheit u die Schurkerei wachsen: das gehört zum “Fortschritt.”

Wir sind mittelalterlicher als das 18. Jahrhundert; nicht bloß neugieriger oder reizbarer für Fremdes und Seltenes. Wir haben gegen die Revolution revoltirt ...

Wir haben uns von der Furcht vor der raison, dem Gespenst des 18. Jahrhunderts, emancipirt: wir wagen wieder lyrisch, absurd und kindisch zu sein ... mit einem Wort: “wir sind Musiker”

— ebensowenig fürchten wir uns vor dem Lächerlichen wie vor dem Absurden

— der Teufel findet die Toleranz Gottes zu seinen Gunsten: mehr noch, er hat ein Interesse, als der Verkannte, Verleumdete von Alters her,—wir sind die Ehrenretter des Teufels

— wir trennen das Große nicht mehr von dem Furchtbaren

— wir rechnen die guten Dinge zusammen in ihrer Complexität mit den schlimmsten: wir haben die absurde “Wünschbarkeit” von Ehedem überwunden (das das W des Guten wollte ohne das Wachsthum des Bösen—)

— die Feigheit vor dem Ideal der Renaissance hat nachgelassen—wir wagen es, zu ihren Sitten selbst zu aspiriren —

— die Intoleranz gegen die Priester und die Kirche hat zu gleicher Zeit ein Ende bekommen: “es ist unmoralisch, an Gott zu glauben,” aber gerade das gilt uns als die beste Form der Rechtfertigung dieses Glaubens.

Wir haben alledem ein Recht bei uns gegeben. Wir fürchten uns nicht vor der Kehrseite der “guten Dinge” (—wir suchen sie ... wir sind tapfer und neugierig genug dazu) z.B. am Griechenthum, an der Moral, an der Vernunft, am guten Geschmack (—wir rechnen die Einbuße nach, die man mit all solchen Kostbarkeiten macht: man macht sich beinahe arm mit einer solchen Kostbarkeit—) Ebenso wenig verhehlen wir uns die Kehrseite der schlimmen Dinge ...

“die Meinung ist die Hälfte der Wirklichkeit” hat Napoleon gesagt

(224) Ob ich damit der Tugend geschadet habe? ... Eben so wenig, als die Anarchisten den Fürsten: erst seitdem sie angeschossen werden, sitzen sie wieder fest auf ihrem Throne ... — Denn so stand es immer und wird es stehen: man kann einer Sache nicht besser nützen als indem man sie verfolgt und mit allen Hunden hetzt ... Dies—habe ich gethan.

Gegen die Reue. Ich liebe diese Art Feigheit gegen die eigene That nicht; man soll sich selbst nicht im Stich lassen, unter dem Ansturz unerwarteter Schande und Bedrängniß. Ein Extremer Stolz ist da eher am Platz. Zuletzt was hilft es! Keine That wird dadurch, daß sie bereut wird, ungethan; ebensowenig dadurch, daß sie “vergeben” oder daß sie “gesühnt” wird. Man müßte Theologe sein, um an eine schuldtilgende Macht zu glauben: wir Immoralisten ziehen es vor, nicht an “Schuld” zu glauben. Wir halten dafür, daß jedwederlei Handlung in der Wurzel werthidentisch ist,—insgleichen, daß Handlungen, welche sich gegen uns wenden, ebendarum immer noch, ökonomisch gerechnet, nützliche, allgemein-wünschbare Handlungen sein können.— Im einzelnen Fall werden wir zugestehen, daß eine That uns leicht hätte erspart bleiben können,—nur die Umstände haben uns zu ihr begünstigt.— Wer von uns hätte nicht, von den Umständen begünstigt, schon die ganze Skala der Verbrechen durchgemacht? ... Man soll deshalb nie sagen: “das und das hättest du nicht thun sollen,” sondern immer nur: “wie seltsam, daß ich das nicht schon hundert Mal gethan habe.”— Zuletzt sind die wenigsten Handlungen typische Handlungen, und wirklich Abbreviaturen einer Person; und in Anbetracht, wie wenig Person die meisten sind, wird selten ein Mensch durch eine einzelne That charakterisirt. That der Umstände, bloß epidermal, bloß reflexmäßig als Auslösung auf einen Reiz erfolgend: bevor die Tiefe unseres Seins davon berührt, darüber befragt worden ist. Ein Zorn, ein Griff, ein Messerstich: was ist daran von “Person!”— Die That bringt häufig eine Art Starrblick und Unfreiheit mit sich: so daß der Thäter durch ihre Erinnerung wie gebannt ist und sich selbst bloß als Zubehör zu ihr noch fühlt. Diese geistige Störung, eine Form von Hypnotisirung, hat man vor allem zu bekämpfen: eine einzelne That, sie sei welche sie sei, darf im Vergleich mit allem, was man that, gleich Null und darf weggerechnet werden, ohne daß die Rechnung falsch würde. Das billige Interesse, welches die Gesellschaft haben kann, unsere ganze Existenz nur in Einer Richtung hin nachzurechnen, wie als ob ihr Sinn sei, eine einzelne That herauszutreiben, sollte den Thäter selbst nicht anstecken: leider geschieht es fast beständig. Das hängt daran, daß jeder That mit ungewöhnlichen Folgen eine geistige Störung folgt: gleichgültig selbst, ob diese Folgen gute oder schlimme sind. Man sehe einen Verliebten an, dem ein Versprechen zu Theil geworden; einen Dichter, dem ein Theater Beifall klatscht: sie unterscheiden sich, was den torpor intellectualis betrifft, in nichts von dem Anarchisten, den man mit einer Haussuchung überfällt.— Es giebt Handlungen die unser unwürdig sind: Handlungen die, als typisch genommen, uns in eine niedrigere Gattung herabdrücken würden. Hier hat man allein diesen Fehler zu vermeiden, daß man sie typisch nimmt. Es giebt die umgekehrte Art Handlungen, derer wir nicht würdig sind: Ausnahmen, aus einer besonderen Fülle von Glück und Gesundheit geboren, unsere höchsten Fluthwellen, die ein Sturm, ein Zufall einmal so hoch trieb: solche Handlungen und “Werke” (—) sind nicht typisch. Man soll einen Künstler nie nach dem Maaße seiner Werke messen.

(226) Man soll die Tugend gegen die Tugendprediger vertheidigen: das sind ihre schlimmsten Feinde. Denn sie lehren die Tugend als ein Ideal für Alle; sie nehmen der Tugend ihren Reiz des Seltenen, des Unnachahmlichen, des Ausnahmsweisen und Undurchschnittlichen,—ihren aristokratischen Zauber. Man soll insgleichen Front machen gegen die verstockten Idealisten, welche eifrig an alle Töpfe klopfen und ihre Genugthuung haben, wenn es hohl klingt: welche Naivetät, Großes und Seltenes zu fordern und seine Abwesenheit mit Ingrimm und Menschenverachtung feststellen!— Es liegt z.B. auf der Hand, daß eine Ehe so viel werth ist als die, welche sie schließen, d.h. daß sie im Großen Ganzen etwas Erbärmliches und Unschickliches sein wird: kein Pfarrer, kein Bürgermeister kann etwas Anderes draus machen.

Die Tugend hat alle Instinkte des Durchschnittsmenschen gegen sich: sie ist unvortheilhaft, unklug, sie isolirt, sie ist der Leidenschaft verwandt und der Vernunft schlecht zugänglich; sie verdirbt den Charakter, den Kopf, den Sinn—immer gemessen mit dem Maaß des Mittelguts von Mensch; sie setzt in Feindschaft gegen die Ordnung, gegen die Lüge, welche in jeder Ordnung, Institution, Wirklichkeit versteckt liegt,—sie ist das schlimmste Laster, gesetzt daß man sie nach der Schädlichkeit ihrer Wirkung auf die Anderen beurtheilt.

— Ich erkenne die Tugend daran, daß sie 1) nicht verlangt, erkannt zu werden 2) daß sie nicht Tugend überall voraussetzt, sondern gerade etwas Anderes 3) daß sie an der Abwesenheit der Tugend nicht leidet, sondern umgekehrt dies als das Distanzverhältniß betrachtet, auf Grund dessen etwas an der Tugend zu ehren ist: sie theilt sich nicht mit 4) daß sie nicht Propaganda macht... 5) daß sie Niemandem erlaubt, den Richter zu machen, weil sie immer eine Tugend für sich ist 6) daß sie gerade alles das thut, was sonst verboten ist: Tugend, wie ich sie verstehe, ist das eigentliche vetitum innerhalb aller Heerden-Legislatur 7) kurz, daß sie Tugend im Renaissancestil ist, virtù, moralinfreie Tugend ...

(227) Zuletzt, was habe ich erreicht? Verbergen wir uns dieses wunderlichste Resultat nicht: ich habe der Tugend einen neuen Reiz ertheilt,—sie wirkt als etwas Verbotenes. Sie hat unsere feinste Redlichkeit gegen sich, sie ist eingesalzen in das “cum grano salis” des wissenschaftlichen Gewissensbisses; sie ist altmodisch im Geruch und antikisirend, so daß sie nunmehr endlich die Raffinirten anlockt und neugierig macht;—kurz, sie wirkt als Laster. Erst nachdem wir Alles als Lüge, Schein erkannt haben, haben wir auch die Erlaubniß wieder zu dieser schönsten Falschheit, der der Tugend, erhalten. Es giebt keine Instanz mehr, die uns dieselbe verbieten dürfte: erst indem wir die Tugend als eine Form der Immoralität aufgezeigt haben, ist sie wieder gerechtfertigt,—sie ist eingeordnet und gleichgeordnet in Hinsicht auf ihre Grundbedeutung, sie nimmt Theil an der Grund-Immoralität alles Daseins,—als eine Luxus-form ersten Ranges, die hochnäsigste, theuerste und seltenste Form des Lasters. Wir haben sie entrunzelt und entkuttet, wir haben sie von der Zudringlichkeit der Vielen erlöst, wir haben ihr die blödsinnige Starrheit, das leere Auge, die steife Haartour, die hieratische Muskulatur genommen.

Was ist am typischen Menschen mittelmäßig— Daß er nicht die Kehrseite der Dinge als nothwendig versteht: daß er die Übelstände bekämpft, wie als ob man ihrer entrathen könnte; daß er das Eine nicht mit dem Anderen hinnehmen will,—daß er den typischen Charakter eines Dinges, eines Zustandes, einer Zeit, einer Person verwischen und auslöschen möchte, indem er nur einen Theil ihrer Eigenschaften gutheißt und die anderen abschaffen möchte. Die “Wünschbarkeit” der Mittelmäßigen ist das, was von uns Anderen bekämpft wird: das Ideal gefaßt als etwas, an dem nichts Schädliches, Böses, Gefährliches, Fragwürdiges, Vernichtendes übrig bleiben soll. Unsere Einsicht ist die umgekehrte: daß mit jedem Wachsthum des Menschen auch seine Kehrseite wachsen muß, daß der höchste M, gesetzt daß ein solcher Begriff erlaubt ist, der Mensch wäre, welcher den Gegensatz-Charakter des Daseins am stärksten darstellte, vielmehr als dessen Glorie und einzige Rechtfertigung ... Die gewöhnlichen Menschen dürfen nur ein ganz kleines Eckchen und Winkelchen dieses Naturcharakters darstellen: sie gehen alsbald zu Grunde, wenn die Vielfachheit der Elemente und die Spannung der Gegensätze wächst d.h. die Vorbedingung für die Größe des Menschen. Daß der Mensch besser und böser werden muß, das ist meine Formel für diese Unvermeidlichkeit ...

Die Meisten stellen den Menschen als Stücke und Einzelheiten dar; erst wenn man sie zusammenrechnet, so kommt ein Mensch heraus. Ganze Zeiten, ganze Völker haben in diesem Sinne etwas Bruchstückhaftes; es gehört vielleicht zur Ökonomie der Menschen-Entwicklung, daß der Mensch sich stückweise entwickelt. Deshalb soll man durchaus nicht verkennen, daß es sich trotzdem nur um das Zustandekommen des synthetischen Menschen handelt, daß die niedrigen Menschen, die ungeheure Mehrzahl bloß Vorspiele und Einübungen sind, aus deren Zusammenspiel hier und da der ganze Mensch entsteht, der Meilenstein-Mensch, welcher anzeigt, wie weit bisher die Menschheit vorwärts gekommen. Sie geht nicht in Einem Striche vorwärts; oft geht der schon erreichte Typus wieder verloren ...

— — wir haben z.B. mit aller Anspannung von 3 Jahrhunderten noch nicht den Menschen der Renaissance wieder erreicht; und hinwiederum blieb der M der R hinter dem antiken Menschen zurück ...

— — man muß einen Maaßstab haben: ich unterscheide den großen Stil; ich unterscheide Aktivität und Reaktivität; ich unterscheide die Überschüssigen Verschwenderischen und die Leidend-Leidenschaftlichen (—die “Idealisten”)

(229) Jede Gesellschaft hat die Tendenz, ihre Gegner bis zur Carikatur herunterzubringen und gleichsam auszuhungern,—zum Mindesten in ihrer Vorstellung. Eine solche Carikatur ist z.B. unser “Verbrecher.” In Mitten der römisch-aristokratischen Ordnung der Werthe war der Jude zur Carikatur reduzirt. Unter Künstlern wird der “Biedermann und bourgeois” zur Carikatur; unter Frommen der Gottlose; unter Aristokraten der Volksmann. Unter Immoralisten wird der Moralist: Plato zum Beispiel wird bei mir zur Carikatur.

(230) Propaganda machen ist unanständig: aber klug! aber klug!

Welcher Art von bizarrem Ideal man auch folgt (z.B. als “Christ” oder als “freier Geist” oder als “Immoralist” oder als Reichsdeutscher—), man soll nicht fordern, daß es das Ideal sei: denn damit nähme man ihm den Charakter des Privilegiums, des Vorrechts. Man soll es haben, um sich auszuzeichnen, nicht um sich gleichzusetzen

Wie kommt es trotzdem, daß die meisten Idealisten sofort für ihr Ideal Propaganda machen, wie als ob sie kein Recht haben könnten auf das Ideal, falls nicht Alle es anerkennten? ... Das thun z.B. alle jene muthigen Weiblein, die sich die Erlaubniß nehmen, Latein und Mathematik zu lernen. Was zwingt sie dazu? Ich fürchte, der Instinkt der Heerde, die Furchtsamkeit vor der Heerde: sie kämpfen für die “Emancipation des Weibes,” weil sie unter der Form einer genereusen Thätigkeit, unter der Flagge des “Für Andere” ihren kleinen Privat-Separatismus am klügsten durchsetzen ...

Klugheit der Idealisten, um Missionär und Vertreter eines Ideals zu sein: sie “verklären” sich damit in den Augen derer, welche an Uneigennützigkeit und Heroism glauben. Indeß: der wirkliche Heroism besteht darin, daß man nicht unter der Fahne der Aufopferung, Hingebung, Uneigennützigkeit kämpft, sondern gar nicht kämpft ... “So bin ich; so will ich’s:—hole euch der Teufel!”

(231) Krieg gegen die weichliche Auffassung der “Vornehmheit”—ein Quantum Brutalität mehr ist nicht zu erlassen; so wenig als eine Nachbarschaft zum Verbrechen. Auch die “Selbstzufriedenheit” ist nicht darin; man muß abenteuerlich auch zu sich stehen, versucherisch, verderberisch — nichts von “schöner Seel”-Salbaderei—Ich will einem robusteren Ideale Luft machen.

Gelegentliches über die Griechen
über das Heidnische

über unsere moderne Musik: die Verkümmerung der Melodie ist das Gleiche, wie die Verkümmerung der “Idee,” der Dialektik, der Freiheit geistigster Bewegung,—eine Plumpheit und Gestopftheit, welche sich zu neuen Wagnissen und selbst zu Principien entwickelt—man hat schließlich nur die Principien seiner Begabung, seiner Bornirtheit von Begabung

was die elementaren Bedingungen zu einem Genie betrifft, so war O genialer als Wagner ...

“dramatische Musik” Unsinn! Das ist einfach schlechte Musik, so gewiß als

die Ersatzmittel der Hohn tanzenden und spöttischen Geistigkeit

das “Gefühl,” die “Leidenschaft” als Surrogate, wenn man die hohe Geistigkeit und das Glück derselben (z.B. Voltaire’s) nicht mehr zu erreichen weiß. Technisch ausgedrückt, ist das “Gefühl,” die “Leidenschaft” leichter—es setzt viel ärmere Künstler voraus. Die Wendung zum Drama verräth, daß ein Künstler über die Scheinmittel noch mehr sich Herr weiß als über die ächten Mittel. Wir haben dramatische Malerei, dramatische Lyrik usw.

(233) Ich habe dem bleichsüchtigen “Christen-Ideale” den Krieg erklärt (sammt dem, was ihm naheverwandt ist), nicht in der Absicht, es zu vernichten, sondern nur um seiner Tyrannei ein Ende zu setzen und einen Platz frei zu bekommen für neue Ideale, für robustere Ideale ... Die Fortdauer des christlichen Ideals gehört zu den wünschenswerthesten Dingen, die es giebt: und schon um der Ideale willen, die neben ihm und vielleicht über ihm sich geltend machen wollen—sie müssen Gegner starke Gegner haben, um stark zu werden.— So brauchen wir Immoralisten die Macht der Moral: unser Selbsterhaltungstrieb will, daß unsere Gegner bei Kräften bleiben,—will nur Herr über sie werden. —

(234) Schopenhauer hat die hohe Intellektualität als Loslösung vom Willen ausgelegt; er hat das Freiwerden von den Moral-Vorurtheilen, welches in der Entfesselung des großen Geistes liegt, die typische Unmoralität des Genies, nicht sehen wollen; er hat künstlich das, was er allein ehrte, den moralischen Werth der “Entselbstung,” auch als Bedingung der geistigsten Thätigkeit, des “Objektiv”-Blickens, angesetzt. “Wahrheit,” auch in der Kunst, tritt hervor nach Abzug des Willens ...

Quer durch alle moral Idiosynkrasie hindurch sehe ich eine grundverschiedene Werthung: solche absurde Auseinandertrennung von “Genie” und Willens-Welt der Moral und Immoral kenne ich nicht. Der moralische Mensch ist eine niedrigere species als der unmoralische, eine schwächere; ja—er ist der M nach ein Typus, u nicht sein eigener Typus; eine Copie, eine gute Copie jedenfalls,—das Maaß seines Werthes liegt außer ihm. Ich schätze den Menschen nach dem Quantum Macht und Fülle seines Willens: nicht nach dessen Schwächung und Auslöschung; ich betrachte eine Philosophie, welche die Verneinung des Willens lehrt, als eine Lehre der Herunterbringung und der Verleumdung ...

— ich schätze die Macht eines Willens darnach, wie viel von Widerstand, Schmerz, Tortur er aushält und sich zum Vortheil umzuwandeln weiß; nach diesem Maaße muß es mir fern liegen, dem Dasein seinen bösen und schmerzhaften Charakter zum Vorwurf anzurechnen, sondern ergreife die Hoffnung, daß es einst böser und schmerzhafter sein wird als bisher ...

Die Spitze des Geistes, die Schopenhauer imaginirte, war, zur Erkenntniß zu kommen, daß Alles keinen Sinn hat, kurz, zu erkennen, was instinktiv der gute Mensch schon thut ... er leugnet, daß es höhere Arten Intellekt geben könne—er nahm seine Einsicht als ein non plus ultra ... Hier ist die Geistigkeit tief unter die Güte geordnet; ihr höchster Werth (als Kunst z.B.) wäre es, die moralische Umkehr anzurathen, vorzubereiten: absolute Herrschaft der Moralwerthe..

neben Schopenhauer will ich Kant charakterisiren (Goethes Stelle über das Radikal-Böse): nichts Griechisches, absolut widerhistorisch (Stelle über die französische Revolution) und Moral-Fanatiker. Auch bei ihm im Hintergrund die Heiligkeit...

ich brauche eine Kritik des Heiligen ...

Hegels Werth “Leidenschaft”

Krämer-Philosophie des Herrn Spencer: vollkommene Abwesenheit eines Ideals, außer dem des mittleren Menschen.

Instinkt-Grundsatz aller Philosophen und Historiker und Psychologen: es muß alles, was werthvoll ist in Mensch, Kunst, Geschichte, Wissenschaft, Religion, Technik bewiesen werden als moralisch-werthvoll, moralisch-bedingt, in Ziel, Mittel und Resultat. Alles verstehen in Hinsicht auf den obersten Werth: z.B. Rousseaus Frage in Betreff der Civilisation “wird durch sie der Mensch besser?”—eine komische Frage, da das Gegentheil auf der Hand liegt und eben das ist was zu Gunsten der Civilisation redet

Das ist nicht das “Mitleid,” was uns die Thore zu den fernsten und fremdesten Arten Sein und Cultur aufmacht; sondern unsere Zugänglichkeit und Unbefangenheit, welche gerade nicht “mit leidet,” sondern im Gegentheil sich bei hundert Dingen ergötzt, wo man ehedem litt (empört oder ergriffen war, oder feindselig und kalt blickte—) Das Leiden in allen Nüancen ist uns jetzt interessant: damit sind wir gewiß nicht die Mitleidigeren, selbst wenn der Anblick des Leidens uns durch und durch erschüttert und die Thräne bricht:—wir sind schlechterdings deshalb nicht hülfreicher gestimmt.

In diesem freiwilligen Anschauen-wollen von aller Art Noth und Vergehen sind wir stärker und kräftiger geworden, als es das 18. Jahrhundert war; es ist ein Beweis unseres Wachsthums an Kraft (—wir haben uns dem 17. und 16. Jahrhundert genähert ...) Aber es ist ein tiefes Mißverständniß, unsere “Romantik” als Beweis unserer “verschönerten Seele” aufzufassen ...

Wir wollen starke sensations, wie alle gröberen Zeiten und Volksschichten sie wollen ... Dies hat man wohl auseinander zu halten vom Bedürfniß der Nervenschwachen und décadents: bei denen ist das Bedürfniß nach Pfeffer da, selbst nach Grausamkeit ...

Wir Alle suchen Zustände, in denen die bürgerliche Moral nicht mehr mitredet, noch weniger die priesterliche (—wir haben bei jedem Buche, an dem etwas Pfarrer- und Theologenluft hängen geblieben ist, den Eindruck einer bemitleidenswerthen niaiserie und Armut ...) Die “gute Gesellschaft” ist die, wo im Grunde nichts interessirt, als was bei der bürgerlichen Gesellschaft verboten ist und üblen Ruf macht: ebenso steht es mit Büchern, mit Musik, mit Politik, mit der Schätzung des Weibes

Zu befragen auf ihre Werthe hin:
Plato. Epictet. Marc Aurel. Epicur.
Augustin. Pascal.
Bentham Comte. Hegel.

Bücher :
Reuters Augustin und religiöse Aufklärung des Mittelalters
Sainte-Beuve Port-Royal
Teichmüller, Griechische Philosophie.

(236) Wie ist es möglich, daß Jemand vor sich gerade in Hinsicht auf die moralischen Werthe allein Respekt hat, daß er alles Andere unterordnet und gering nimmt im Vergleich mit gut, böse, Besserung, Heil der Seele usw.? z.B. Amiel. Was bedeutet die Moral-Idiosynkrasie?— ich frage psychologisch, auch physiologisch, z.B. Pascal. Also in Fällen, wo große andere Qualitäten nicht fehlen; auch im Falle Schopenhauers, der ersichtlich das schätzte, was er nicht hatte und haben konnte ...—ist es nicht die Folge einer bloß gewohnheitsmäßigen Moral-Interpretation von thatsächlichen Schmerz- und Unlustzuständen? ist es nicht eine bestimmte Art von Sensibilität, welche die Ursache ihrer vielen Unlustgefühle nicht versteht, aber mit moral Hypothesen sich zu erklären glaubt? So daß auch ein gelegentliches Wohlbefinden und Kraftgefühl immer sofort gleich wieder unter der Optik vom “guten Gewissen,” von der Nähe Gottes, vom Bewußtsein der Erlösung überleuchtet erscheint? ... Also der Moral-Idiosynkratiker hat

1) entweder wirklich in der Annäherung an den Tugend-Typus der Gesellschaft seinen eigenen Werth: “der Brave,” “Rechtschaffene,”—ein mittlerer Zustand hoher Achtbarkeit: in allem Können mittelmäßig, aber in allem Wollen honnett, gewissenhaft, fest, geachtet, bewährt

2) oder er glaubt ihn zu haben, weil er alle seine Zustände überhaupt nicht anders zu verstehen glaubt ..., er ist sich unbekannt, er legt sich dergestalt aus.

Moral als das einzige Interpretationsschema, bei dem der Mensch sich aushält ... eine Art Stolz? ...

[122]

(237) Wie dürfte man den Mittelmäßigen ihre Mittelmäßigkeit verleiden! Ich thue, wie man sieht, das Gegentheil: denn jeder Schritt weg von ihr—so lehre ich—führt ins Unmoralische ...

(237)      Wie dürfte man den Mittelmäßigen ihre Mittelmäßigkeit verleiden! Ich thue, wie man sieht, das Gegentheil: denn jeder Schritt weg von ihr—so lehre ich—führt ins Unmoralische ...

(238) Die längste Dauer der Scholastik—das Gute, das Böse, das Gewissen, die Tugend lauter Entitäten imaginärer Herkunft

(239) das Nachdenken über das Allgemeinste ist immer rückständig: die letzten “Wünschbarkeiten” über den Menschen z.B. sind von den Philosophen eigentlich niemals als Problem genommen worden. Die “Verbesserung” des Menschen wird von ihnen allen naiv angesetzt, wie als ob wir durch irgend eine Intuition über das Fragezeichen hinausgehoben wären, warum gerade “verbessern”? In wiefern ist es wünschbar, daß der Mensch tugendhafter wird? oder klüger? oder glücklicher? Gesetzt, daß man nicht schon das “Warum?” des Menschen überhaupt kennt, so hat jede solche Absicht keinen Sinn; und wenn man das Eine will, wer weiß? vielleicht darf man dann das Andere nicht wollen? ... Ist die Vermehrung der Tugendhaftigkeit zugleich verträglich mit einer Vermehrung der Klugheit und Einsicht? Dubito: ich werde nur zu viel Gelegenheit haben, das Gegentheil zu beweisen. Ist die Tugendhaftigkeit als Ziel im rigorösen Sinne nicht thatsächlich bisher im Widerspruch mit dem Glücklichwerden gewesen? braucht sie andererseits nicht das Unglück, die Entbehrung und Selbstmißhandlung als nothwendiges Mittel? Und wenn die höchste Einsicht das Ziel wäre, müßte man nicht eben damit die Steigerung des Glücks ablehnen? und die Gefahr, das Abenteuer, das Mißtrauen, die Verführung als Weg zur Einsicht wählen? ...

Und will man Glück, nun, so muß man vielleicht zu den “Armen des Geistes” sich gesellen.

(240) Die wohlwollenden hulfreichen gutigen Gesinnungen sind schlechterdings nicht um des Nutzens willen, der von ihnen ausgeht, zu Ehren gekommen: sondern weil sie Zustände reicher Seelen sind, welche abgeben können und ihren Werth als Füllegefühl des Lebens tragen. Man sehe die Augen des Wohlthäters an! Das ist das Gegenstück der Selbstverneinung, des Hasses auf das moi, des “Pascalisme.” —

(241) Alles, was aus der Schwäche kommt, aus der Selbstanzweiflung und Kränkelei der Seele, taugt nichts: und wenn es in der größten Wegwerfung von Hab und Gut sich äußerte. Denn es vergiftet als Beispiel das Leben... Der Blick eines Priesters, sein bleiches Abseits hat dem Leben mehr Schaden gestiftet als alle seine Hingebung Nutzen stiftet: solch Abseits verleumdet das Leben ...

(242) Die Präoccupation mit sich und seinem “ewigen Heile” ist nicht der Ausdruck einer reichen und selbstgewissen Natur: denn diese fragt den Teufel danach, ob sie selig wird,—sie hat kein solches Interesse am Glück irgend welcher Gestalt, sie ist Kraft, That, Begierde,—sie drückt sich den Dingen auf, sie vergreift sich an den Dingen ... Christenthum ist eine romantische Hypochondrie solcher, die nicht auf festen Beinen stehn.— Überall, wo die hedonistische Perspektive in den Vordergrund tritt, darf man auf Leiden und eine gewisse Mißrathenheit schließen.

(243) Wie unter dem Druck der asketischen Entselbstungs-Moral gerade die Affekte der Liebe, der Güte, des Mitleids, selbst der Gerechtigkeit, des Großmuths, des Heroism mißverstanden werden mußten: Hauptcapitel.

Es ist der Reichthum an Person, die Fülle in sich, das Überströmen und Abgeben, das instinktive Wohlsein und Jasagen zu sich, was die großen Opfer und die große Liebe macht: es ist die starke und göttliche Selbstigkeit, aus der diese Affekte wachsen, so gewiß wie auch das Herrwerdenwollen, Übergreifen, die innere Sicherheit, ein Recht auf Alles zu haben. Die nach gemeiner Auffassung entgegengesetzten Gesinnungen sind vielmehr Eine Gesinnung; und wenn man nicht fest und wacker in seiner Haut sitzt, so hat man nichts abzugeben, und Hand ausstrecken, und Schutz und Stab sein ...

Wie hat man diese Instinkte so umdeuten können, daß der Mensch als werthvoll empfindet, was seinem Selbste entgegengeht? wenn er sein Selbst einem andern Selbst preisgiebt!

Oh über die psychologische Erbärmlichkeit und Lügnerei, welche bisher in Kirche und kirchlich angekränkelter Philosophie das große Wort geführt hat!

Wenn der Mensch sündhaft ist, durch und durch, so darf er sich nur hassen. Im Grunde dürfte er auch seine Mitmenschen mit keiner anderen Empfindung behandeln wie sich selbst; Menschenliebe bedarf einer Rechtfertigung,—sie liegt darin, daß Gott sie befohlen hat.— Hieraus folgt, daß alle die natürlichen Instinkte des Menschen (zur Liebe usw.) ihm an sich unerlaubt scheinen und erst, nach ihrer Verleugnung, wieder auf Grund eines Gehorsams gegen Gott wieder zu Recht kommen ... Pascal, der bewunderungswürdige Logiker des Christenthums, gieng so weit! man erwäge sein Verhältniß zu seiner Schwester, p. 162: “sich nicht lieben machen” schien ihm christlich.

NB. Beweis der Hypothese und Erklärung auf Grund der Hypothese—nicht zu verwechseln!

“Schlachtgemeinschaft ist noch im Islam Sakralgemeinschaft: wer an unserem Gottesdienst theilnimmt und unser Schlachtfleisch ißt, der ist ein Muslim.”

10 [131]

(244) “Ein Gebot des Cultus verwandelt sich in ein Gebot der Cultur.” Muhammed verbot das Blutessen (die Heiden ließen Thiere zur Ader, um in Hungersnöthen eine Art Blutwurst zu machen)

Hauptritus: das Blut ungenützt fließen lassen

Wein und Oel unarabisch (beim Opfer)

(244)      “Ein Gebot des Cultus verwandelt sich in ein Gebot der Cultur.” Muhammed verbot das Blutessen (die Heiden ließen Thiere zur Ader, um in Hungersnöthen eine Art Blutwurst zu machen)

Hauptritus: das Blut ungenützt fließen lassen

Wein und Oel unarabisch (beim Opfer)

(221) denn unsere bisherigen Werthe sind es, aus denen der Nihs die Schlußfolgerung ist

(245) Nützlich sind die Affekte allesammt, die einen direkter, die anderen indirekter; in Hinsicht auf den Nutzen ist es schlechterdings unmöglich, irgend eine Werthabfolge festzusetzen,—so gewiß, ökonomisch gemessen, die Kräfte in der Natur allesammt gut d.h. nützlich sind, so viel furchtbares und unwiderrufliches Verhängniß auch von ihnen ausgeht. Höchstens könnte man sagen, daß die mächtigsten Affekte die werthvollsten sind: insofern es keine größeren Kraftquellen giebt

(246) Die Krähwinkelei und Schollenkleberei der moralischen Abwerthung und ihres “nützlich” und “schädlich” hat ihren guten Sinn; es ist die nothwendige Perspektive der Gesellschaft, welche nur das Nähere und Nächste in Hinsicht der Folgen zu übersehen vermag.— Der Staat und der Politiker hat schon eine mehr übermoralische Denkweise nöthig: weil er viel größere Complexe von Wirkungen zu berechnen hat. Insgleichen wäre eine Weltwirthschaft möglich, die so ferne Perspektiven hat, daß alle ihre einzelnen Forderungen für den Augenblick als ungerecht und willkürlich erscheinen dürften.

(247) Das Christenthum ist möglich als privateste Daseinsform; es setzt eine enge, abgezogene, vollkommen unpolitische Gesellschaft voraus,—es gehört ins Conventikel. Ein “christlicher Staat” dagegen, eine “christliche Politik,”—das sind bloß dicke fette Worte im Munde solcher, welche Gründe haben, dicke fette Worte zu machen. Diese dürfen auch von einem “Gott der Heerscharen” als Generalstabschef reden: sie täuschen Niemanden damit. In praxi treibt auch der christliche Fürst die Politik Macchiavells: vorausgesetzt nämlich daß er nicht schlechte Politik treibt.

(248) Mit der moral Herabwürdigung des ego geht auch noch in der Naturwissenschaft eine Überschätzung der Gattung Hand in Hand. Aber die Gattung ist etwas ebenso Illusorisches wie das ego: man hat eine falsche Distinktion gemacht. Das ego ist hundert Mal mehr als bloß eine Einheit in der Kette von Gliedern; es ist die Kette selbst, ganz und gar; und die Gattung ist eine bloße Abstraktion aus der Vielheit dieser Ketten und deren partieller Ähnlichkeit. Daß, wie so oft behauptet worden ist, das Individuum der Gattung geopfert wird, ist durchaus kein Thatbestand: vielmehr nur das Muster einer fehlerhaften Interpretation.

In Hinsicht auf das Ungeheure und Vielfache des Für- und Gegeneinander-arbeitens, wie es das Gesammtleben jedes Organism darstellt, ist dessen bewußte Welt von Gefühlen, Absichten, Werthschätzungen ein kleiner Ausschnitt. Dies Stück Bewußtsein als Zweck, als Warum? für jenes Gesammt-Phänomen von Leben anzusetzen, fehlt uns alles Recht: ersichtlich ist das Bewußtwerden nur ein Mittel mehr in der Entfaltung und Machterweiterung des Lebens. Deshalb ist es eine Naivetät, Lust oder Geistigkeit oder Sittlichkeit oder irgend eine Einzelheit der Sphäre des Bewußtseins als höchsten Werth anzusetzen: und vielleicht gar “die Welt” aus ihnen zu rechtfertigen.— Das ist mein Grundeinwand gegen alle philosophisch-moral Kosmo- und Theodiceen, gegen alle Warum’s und höchsten Werthe in der bisherigen Philosophie und Religionsphilosophie. Eine Art der Mittel ist als Zweck mißverstanden worden: das Leben und seine Machtsteigerung wurde umgekehrt zum Mittel erniedrigt.

Wenn wir einen Zweck des Lebens weit genug ansetzen wollten, so dürfte er mit keiner Kategorie des bewußten Lebens zusammenfallen; er muß vielmehr jede noch erklären als Mittel zu sich ...

die “Verneinung des Lebens” als Ziel des Lebens, Ziel der Entwicklung, das Dasein als große Dummheit: eine solche Wahnwitz-Interpretation ist nur die Ausgeburt einer Messung des Lebens mit Faktoren des Bewußtseins (Lust und Unlust, Gut und Böse) Hier werden die Mittel geltend gemacht gegen den Zweck; die “unheiligen,” absurden, vor allem unangenehmen Mittel—wie kann der Zweck etwas taugen, der solche Mittel gebraucht! Aber der Fehler steckt darin, daß wir, statt nach dem Zweck zu suchen, der die Nothwendigkeit solcher Mittel erklärt, von vornherein einen Zweck voraussetzen, welcher solche Mittel gerade ausschließt: d.h. daß wir eine Wünschbarkeit in Bezug auf gewisse Mittel (nämlich angenehme, rationelle u tugendhafte) zur Norm nehmen, nach der wir erst ansetzen, welcher Gesammtzweck wünschbar ist ...

Der Grundfehler steckt immer darin, daß wir die Bewußtheit, statt sie als Werkzeug und Einzelnheit im Gesammt-Leben, als Maaßstab, als höchsten Werthzustand des Lebens ansetzen: kurz, die fehlerhafte Perspektive des a parte ad totum. Weshalb instinktiv alle Philos darauf aus sind, ein Gesammtbewußtsein, ein bewußtes Mitleben und Mitwollen alles dessen, was geschieht, einen “Geist&,#148; “Gott” zu imaginiren. Man muß ihnen aber sagen, daß eben damit das Dasein zum Monstrum werde; daß ein “Gott” und Gesammt-Sensorium schlechterdings etwas wäre, dessentwegen das Dasein verurtheilt werden müßte ... Gerade daß wir das zweck- und mittelsetzende Gesammt-Bewußtsein eliminirt haben: das ist unsere große Erleichterung,—damit hören wir auf, Pessimisten sein zu müssen— Unser größter Vorwurf gegen das Dasein war die Existenz Gottes ...

(250) Die einzige Möglichkeit, einen Sinn für den Begriff “Gott” aufrecht zu erhalten, wäre: Gott, nicht als treibende Kraft, sondern Gott als Maximal-zustand, als eine Epoche ... Ein Punkt in der Entwicklung des Willens zur Macht, aus dem sich ebenso sehr die Weiterentwicklung als das Vorher, das Bis-zu-ihm erklärt ...

— mechanistisch betrachtet, bleibt die Energie des Gesammt-werdens constant; ökonomisch betrachtet, steigt sie bis zu einem Höhepunkt und sinkt von ihm wieder herab in einem ewigen Kreislauf; dieser “Wille zur Macht” drückt sich in der Ausdeutung, in der Art des Kraftverbrauchs aus—Verwandlung der Energie in Leben und Leben in höchster Potenz erscheint demnach als Ziel. Dasselbe Quantum Energie bedeutet auf den verschiedenen Stufen der Entwicklung Verschiedenes:

— das, was das Wachsthum im Leben ausmacht, ist die immer sparsamer und weiter rechnende Ökonomie, welche mit immer weniger Kraft immer mehr erreicht ... Als Ideal das Princip des kleinsten Aufwandes ...

— daß die Welt nicht auf einen Dauerzustand hinauswill, ist das Einzige, was bewiesen ist. Folglich muß man ihren Höhezustand so ausdenken, daß er kein Gleichgewichtszustand ist ...

— die absolute Necessität des gleichen Geschehens in einem Weltlauf wie in allen übrigen in Ewigkeit, nicht ein Determinismus über dem Geschehen, sondern bloß der Ausdruck dessen, daß das Unmögliche nicht möglich ist ... daß eine bestimmte Kraft eben nichts anderes sein kann als eben diese bestimmte Kraft; daß sie sich an einem Quantum Kraft-Widerstand nicht anders ausläßt, als ihrer Stärke gemäß ist—Geschehen und Nothwendig-Geschehen ist eine Tautologie.

Lieber der letzte in Rom als der erste in der Provinz: auch so ist es noch cäsarisch.

Das Leben in seiner kleinsten Form kann am ersten zur Vollkommenheit gebracht werden: Goethe sagt z.B. ... aber im Kleinsten der Erste sein

(251) Ich liebe die Unglücklichen, welche sich schämen; die nicht ihre Nachttöpfe voll Elend auf die Gasse schütten; denen so viel guter Geschmack auf Herz und Zunge zurück blieb, sich zu sagen “man muß sein Unglück in Ehren halten, man muß es verbergen” ...

— man muß Schlimmeres, Tieferes erlebt haben als die Herren Pessimisten von Heute, diese mageren Affen, denen nichts Schlimmes und Tiefes zustoßen wird, um vor deren Pessimism Achtung haben zu dürfen.

(252) Nichts wird uns leichter, als weise, geduldig, überlegen, voll Nachsicht, Geduld und Mitgefühl zu sein; wir sind auf eine absurde Weise in Allem und Jedem unmenschlichgerecht, wir verzeihen Alles. Verzeihen, das gerade ist unser Element. Ebendarum sollten wir uns etwas strenger halten und an uns wenigstens von Zeit zu Zeit einen kleinen Affekt, ein kleines Laster von Affekt, heraufzüchten. Es mag uns sauer angehn—und, unter uns, wir lachen über den Aspekt, den wir dabei haben—: aber was hilft es! wir haben keine andere Art mehr von Selbstüberwindung ...

(253) hat die Grausamkeit zum tragischen Mitleiden verfeinert, sodaß sie als solche geleugnet wird. Insgleichen die Geschlechtsliebe in der Form amour-passion; die Sklaven-Gesinnung als christlicher Gehorsam; die Erbärmlichkeit als Demuth; die Erkrankung des nervus sympathicus z.B. als Pessimismus, als Pascalismus, als Carlylismus usw.

(254) Gesichtspunkte für meine Werthe: ob aus der Fülle oder aus dem Verlangen ... ob man zusieht oder Hand anlegt ... oder wegsieht, bei Seite geht ... ob auch die aufgestaute Kraft “spontan” oder bloß reaktiv angeregt, angereizt, ob einfach aus Wenigkeit der Elemente oder aus überwältigender Herrschaft über viele, so daß sie dieselben in Dienste nimmt, wenn sie sie braucht ... ob man Problem oder Lösung ist ... ob vollkommen bei der Kleinheit der Aufgabe oder unvollkommen bei dem Außerordentlichen eines Ziels ... ob man ächt oder nur Schauspieler, ob man als Schauspieler ächt oder nur ein nachgemachter Schauspieler, ob man “Vertreter” oder das Vertretene selbst ist—ob “Person” oder bloß ein Rendezvous von Personen ... ob krank aus Krankheit oder aus überschüssiger Gesundheit ... ob man vorangeht als Hirt oder als “Ausnahme” (dritte Species: als Entlaufener) ... ob man Würde nöthig hat—oder “den Hanswurst”?— ob man den Widerstand sucht oder ihm aus dem Wege geht? ob man unvollkommen ist als “zu früh” oder als “zu spät” ... ob man von Natur Ja sagt oder Nein sagt oder ein Pfauenwedel von bunten Dingen ist? ob man stolz genug ist, um sich auch seiner Eitelkeit nicht zu schämen? ob man eines Gewissensbisses noch fähig ist (die species wird seltener: früher hatte das Gewissen zu viel zu beißen: es scheint, jetzt hat es nicht mehr Zähne genug dazu)? ob man einer “Pflicht” noch fähig ist? (—es giebt solche, die sich den Rest Lebenslust rauben würden, wenn sie sich “die Pflicht” rauben ließen ... sonderlich die Weiberchen, die Unterthänig-Geborenen ...)

(255) NB. An dieser Stelle weiterzugehn überlasse ich einer andern Art von Geistern als die meine ist. Ich bin nicht bornirt genug zu einem System—und nicht einmal zu meinem System ...

“Denknothwendigkeiten sind Moralnothwendigkeiten.” “Der letzte Prüfstein für die Wahrheit eines Satzes ist die Unbegreiflichkeit ihrer Verneinung” (Herbert Spencer) ist Unsinn.

“ein geistiges Produkt zum Prüfstein der objektiven Wahrheit machen; der abstrakte Ausdruck eines Glaubenssatzes zum Beweis seiner Wahrheit, zur Rechtfertigung”

Es giebt zart und kränklich angelegte Naturen, sogenannte Idealisten, die es nicht höher treiben können als bis zu einem Verbrechen, cru, vert: es ist die große Rechtfertigung ihres kleinen und blassen Daseins, eine Abzahlung für eine lange Feigheit und Verlogenheit, ein Augenblick wenigstens von Stärke. Hinterdrein gehen sie daran zu Grunde.

(früher hatte das Gewissen zu viel zu beißen: es scheint, jetzt hat es nicht mehr Zähne genug dazu)

Moral als höchste Abwerthung

Entweder ist unsere Welt das Werk und der Ausdruck (der modus) Gottes: dann muß sie höchst vollkommen sein (Schluß Leibnitzens ...)—und man zweifelte nicht, was zur Vollkommenheit gehöre, zu wissen—dann kann das Böse, das Übel nur scheinbar sein (radikaler bei Spinoza die Begriffe gut u böse) oder muß aus dem höchsten Zweck Gottes abgeleitet sein (—etwa als Folge einer besonderen Gunsterweisung Gottes, der zwischen Gut und Böse zu wählen erlaubt: das Privilegium, kein Automat zu sein; “Freiheit” auf die Gefahr hin, sich zu vergreifen, falsch zu wählen ... z.B. bei Simplicius im Commentar zu Epictet)

Oder unsere Welt ist unvollkommen, das Übel und die Schuld sind real, sind determinirt, sind absolut ihrem Wesen inhärent; dann kann sie nicht die wahre Welt sein: dann ist Erkenntniß eben nur der Weg, sie zu verneinen, dann ist sie eine Verirrung, welche als Verirrung erkannt werden kann. Dies die Meinung Schopenhauers auf Kantischen Voraussetzungen. Naiv! Das wäre ja eben nur ein anderes miraculum! Noch desperater Pascal: er begriff daß dann auch die Erkenntniß corrupt, gefälscht sein müsse—daß Offenbarung noth thut, um die Welt auch nur als verneinenswerth zu begreifen ...

(256) Inwiefern der Schopenhauer Nihilism immer noch die Folge des gleichen Ideals ist, welches den christlichen Theismus geschaffen hat

Der Grad von Sicherheit in Betreff der höchsten Wünschbarkeit, der höchsten Werthe, der höchsten Vollkommenheit war so groß, daß die Philosophen davon wie von einer absoluten Gewißheit a priori ausgiengen: “Gott” an der Spitze als gegebene Wahrheit. “Gott gleich zu werden,” “in Gott aufzugehn”—dies waren Jahrtausende lang die naivsten und überzeugendsten Wünschbarkeiten (—aber eine Sache, die überzeugt, ist deshalb noch nicht wahr: sie ist bloß überzeugend. Anmerkung für Esel)

Man hat verlernt, jener Ansetzung von Ideal auch die Personen-Realität zuzugestehn: man ward atheistisch. Aber hat man eigentlich auf das Ideal verzichtet?— Die letzten Metaphysiker suchen im Grunde immer noch in ihm die eigentliche “Realität,” das “Ding an sich,” im Verhältniß zu dem Alles Andere nur scheinbar ist. Ihr Dogma ist daß, weil unsere Erscheinungswelt so ersichtlich nicht der Ausdruck jenes Ideals ist, sie eben nicht “wahr” ist,—und im Grunde nicht einmal auf jene metaphysische Welt als Ursache zurückführt. Das Unbedingte, sofern es jene höchste Vollkommenheit ist, kann unmöglich den Grund für alles Bedingte abgeben. Schopenhauer, der es anders wollte, hatte nöthig, jenen metaphysischen Grund sich als Gegensatz zum Ideale zu denken, als “bösen blinden Willen”: dergestalt konnte er dann “das Erscheinende” sein, das in der Welt der Erscheinung sich offenbart. Aber selbst damit gab er nicht jenes Absolutum von Ideal auf—er schlich sich durch ... (Kant schien die Hypothese der “intelligiblen Freiheit” nöthig, um das ens perfectum von der Verantwortlichkeit für das So-und-So-sein dieser Welt zu entlasten, kurz um das Böse und das Übel zu erklären: eine skandalöse Logik bei einem Philosophen ...)

(257) Die Moral-Hypothese zum Zweck der Rechtfertigung Gottes, sehr gut dargestellt im Commentar des Simplicius zu Epictet, hieß: Das Böse muß freiwillig sein (bloß damit an die Freiwilligkeit des Guten geglaubt werden kann) und, andrerseits: in allem Übel und Leiden liegt ein Heilszweck

Der Begriff Schuld als nicht bis auf die letzten Gründe des Daseins zurückreichend, und der Begriff Strafe als eine erzieherische Wohlthat, folglich als Akt eines guten Gottes.

Absolute Herrschaft der Moral-Werthung über alle andern: man zweifelte nicht daran, daß Gott nicht böse sein könne und nichts Schädliches thun könne, d.h. man dachte sich bei Vollkommenheit bloß eine moralische Vollkommenheit

(258) Man überlege sich die Einbuße, welche alle menschlichen Institutionen machen, falls überhaupt eine göttliche und jenseitige höhere Sphäre angesetzt wird, welche diese Institutionen erst sanktionirt. Indem man sich gewöhnt, den Werth dann in dieser Sanktion zu sehn (z.B. in der Ehe), hat man ihre natürliche Würdigkeit zurückgesetzt, unter Umständen geleugnet ... Die Natur ist in dem Maaße mißgünstig beurtheilt als man die Widernatur eines Gottes zu Ehren gebracht hat. “Natur” wurde so viel wie “verächtlich” “schlecht” ...

Das Verhängniß eines Glaubens an die Realität der höchsten moralischen Qualitäten als Gott: damit waren alle wirklichen Werthe geleugnet und grundsätzlich als Unwerthe gefaßt. So stieg das Widernatürliche auf den Thron. Mit einer unerbittlichen Logik langte man bei der absoluten Forderung der Verneinung der Natur an.

(259) Die Überreste der Natur-Entwerthung durch Moral-Transscendenz:

Werth der Entselbstung, Cultus des Altruismus

Glaube an eine Vergeltung innerhalb des Spiels der Folgen

Glaube an die “Güte,” an das “Genie” selbst, wie als ob das Eine wie das Andere Folgen der Entselbstung wären.

die Fortdauer der kirchlichen Sanktion des bürgerlichen Lebens

absolutes Mißverstehen-Wollen der Historie (als Erziehungswerk zur Moralisirung) oder Pessimism im Anblick der Historie (—letzterer so gut eine Folge der Naturentwerthung wie jene Pseudo-Rechtfertigung, jenes Nicht-Sehen-Wollen dessen, was der Pessimist sieht ...

(260) Meine Absicht, die absolute Homogeneität in allem Geschehen zu zeigen und die Anwendung der moral Unterscheidung nur als perspektivisch bedingt; zu zeigen, wie all das, was moralisch gelobt wird, wesensgleich mit allem Unmoralischen ist und nur, wie jede Entwicklung der Moral, mit unmoralischen Mitteln und zu unmoralischen Zwecken ermöglicht worden ist ...; wie umgekehrt alles was als unmoralisch in Verruf ist, ökonomisch betrachtet, das Höhere und Principiellere ist und wie eine Entwicklung nach größerer Fülle des Lebens nothwendig auch den Fortschritt der Unmoralität bedingt ... “Wahrheit” der Grad, in dem wir uns die Einsicht in diese Thatsache gestatten ...

(261) Es giebt heute auch einen Musiker-Pessimismus selbst noch unter Nicht-Musikern. Wer hat ihn nicht erlebt, wer hat ihm nicht geflucht—dem unseligen Jüngling, der sein Clavier bis zum Verzweiflungsschrei martert, der eigenhändig den Schlamm der düstersten graubraunsten Harmonien vor sich herwälzt? Damit ist man erkannt, als Pessimist ...— Ob man aber damit auch als musikalisch erkannt ist? Ich würde es nicht zu glauben wissen. Der Wagnerianer pur sang ist unmusikalisch; er unterliegt den Elementarkräften der Musik ungefähr wie das Weib dem Willen seines Hypnotiseurs unterliegt—und um dies zu können, darf er durch kein strenges und feines Gewissen in rebus musicis et musicantibus mißtrauisch gemacht sein. Ich sagte “ungefähr wie”—: aber vielleicht handelt es sich hier um mehr als ein Gleichniß. Man erwäge die Mittel zur Wirkung, deren sich Wagner mit Vorliebe bedient (—die er zu einem guten Theile sich erst hat erfinden müssen):—Wahl der Bewegungen, der Klangfarben seines Orchesters, das abscheuliche Ausweichen vor der Logik und Quadratur des Rhythmus, das Schleichende, Streichende, Geheimnißvolle, der Hysterismus seiner “unendlichen Melodie”:—sie ähneln in einer befremdlichen Weise den Mitteln, mit denen der Hypnotiseur es zur Wirkung bringt. Und ist der Zustand, in welchen zum Beispiel das Lohengrin-Vorspiel den Zuhörer und noch mehr die Zuhörerin versetzt, wesentlich verschieden von der somnambulischen Ekstase?— Ich hörte eine Italiänerin nach dem Anhören des genannten Vorspiels sagen, mit jenen hübschen verzückten Augen, auf welche sich die Wagnerianerin versteht: “come si dorme con questa musica!” —

Die “freie Ehe” ist ein Widersinn; die Erleichterung in der Ehescheidung ist Stück Wegs dahin: im Grunde nur als die gefährliche Folge davon, daß man beim Einrichten der Ehe den Individuen zu viel eingeräumt hat die Gesellschaft immer mehr ihre Verantwortlichkeit für das Zustandekommen der Ehe hat fahren lassen.



Die Ehe: eine tüchtige, vorurtheilsfreie Zwangs-Einrichtung mit viel bon sens und ohne Sentimentalität ausgedacht; grob, viereckig, auf jene Durchschnitts-Natur und natürlichen Bedürfnisse angelegt, auf welche alle Haupt-Institutionen berechnet sein sollen. Aber ich denke, es giebt keinen Grund, ihretwegen den Ehebruch mit einem abergläubischen Entsetzen zu betrachten. Im Gegentheil: man sollte dafür dankbar sein, daß es in Hinsicht auf die möglichste Dauer jener Institution ein natürliches Ventil giebt: damit sie nichts zum Platzen bringt. Eine gute Ehe verträgt überdieß eine kleine Ausnahme; es kann selbst die Probe für ihre Güte sein. Principiell geredet: so ist zwischen Ehebruch und Ehescheidung der Erstere



Die Ehe ist das Stück Natur, welches von der Gesellschaft mit dem höchsten Werthe ausgezeichnet wird: denn sie selbst wächst aus der von ihr gepflegten und sicher gestellten Institution. Nichts ist bei wenig am Platz, als ein absurder Idealism: schon die zum Princip gemachte “Liebesheirath” ist ein solcher Idealism.

Die Verwandten sollen bei ihr mehr zu sagen haben als die berühmten “zwei Herzen.”

Aus der Liebe macht man keine Institution: man macht sie aus dem Geschlechtstrieb und anderen Natur-Trieben, welche durch die Ehe befriedigt werden.

Man sollte eben deshalb auch den Priester davonlassen: man entwürdigt die Natur in der Ehe, wenn man den geschworenen Antinaturalisten ermächtigt, etwas zum Segen der Ehe beitragen zu können—oder gar überhaupt ihn erst hineinlegen zu können.

1.

Das Gesetz, die gründlich realistische Formulirung gewisser Erhaltungsbedingungen einer Gemeinde, verbietet gewisse Handlungen in einer bestimmten Richtung, nämlich insofern sie gegen die Gemeinde sich wenden: sie verbietet nicht die Gesinnung, aus der diese Handlungen fließen,—denn sie hat dieselben Handlungen in einer anderen Richtung nöthig—nämlich gegen die Feinde der Gemeinschaft. Nun tritt der Moral-Idealist auf und sagt “Gott siehet das Herz an: die Handlung selbst ist noch nichts; man muß die feindliche Gesinnung ausrotten, aus der sie fließt ...” Darüber lacht man in normalen Verhältnissen; nur in jenen Ausnahmefällen, wo eine Gemeinschaft absolut außerhalb der Nöthigung lebt, Krieg für ihre Existenz zu führen, hat man überhaupt das Ohr für solche Dinge. Man läßt eine Gesinnung fahren, deren Nützlichkeit nicht mehr abzusehn ist.

Dies war z.B. beim Auftreten Buddhas der Fall, innerhalb einer sehr friedlichen und selbst geistig übermüdeten Gesellschaft.

Dies war insgleichen bei der ersten Christengemeinde (auch Judengemeinde) der Fall, deren Voraussetzung die absolut unpolitische jüdische Gesellschaft ist. Das Christenthum konnte nur auf dem Boden des Judenthums wachsen, d.h. innerhalb eines Volkes, das politisch schon Verzicht geleistet hatte und eine Art Parasiten-Dasein innerhalb der römischen Ordnung der Dinge lebte. Das Christenthum ist um einen Schritt weiter: man darf sich noch viel mehr “entmannen,”—die Umstände erlauben es.

NB. man treibt die Natur aus der Moral heraus, wenn man sagt “liebet eure Feinde”: denn nun ist die Natur “du sollst deinen Nächsten lieben u deinen Feind hassen” in dem Gesetz (im Instinkt) sinnlos geworden; nun muß auch die Liebe zu dem Nächsten sich erst neu begründen (als eine Art Liebe zu Gott). Überall Gott hinein gesteckt und die “Nützlichkeit” herausgezogen: überall geleugnet, woher eigentlich alle Moral stammt: die Naturwürdigung, welche eben in der Anerkennung einer Natur-Moral liegt, in Grund und Boden vernichtet ...

Woher kommt der Verführungsreiz eines solchen entmannten Menschheits-Ideals? Warum degoutirt es nicht, wie uns etwa die Vorstellung des Castraten degoutirt? ... Eben hier liegt die Antwort: die Stimme des Castraten degoutirt uns auch nicht, trotz der grausamen Verstümmelung, welche die Bedingung ist: sie ist süßer geworden ... Eben damit, daß der Tugend die “männlichen Glieder” ausgeschnitten sind, ist ein femininischer Stimmklang in die Tugend gebracht, den sie vorher nicht hatte.

Denken wir anderseits an die furchtbare Härte, Gefahr und Unberechenbarkeit, die ein Leben der männlichen Tugenden mit sich bringt—das Leben eines Corsen heute noch oder das der heidnischen Araber (welches bis auf die Einzelheiten dem Leben der Corsen gleich ist: die Lieder könnten von Corsen gedichtet sein)—so begreift man, wie gerade die robusteste Art Mensch von diesem wollüstigen Klang der “Güte,” der “Reinheit” fascinirt und erschüttert wird... Eine Hirtenweise ... ein Idyll... der “gute Mensch”: dergleichen wirkt am stärksten in Zeiten, wo der Gegensatz schädigt (—der Römer hat das idyllische Hirtenstück erfunden—d.h. nöthig gehabt)

2.

Hiermit haben wir aber auch erkannt, in wiefern der “Idealist” (—Ideal-Castrat) auch aus einer ganz bestimmten Wirklichkeit heraus geht und nicht bloß ein Phantast ist ... Er ist gerade zur Erkenntniß gekommen, daß für seine Art Realität eine solche grobe Vorschrift des Verbotes bestimmter Handlungen, in der groben Populär-Manier des Gesetzes, keinen Sinn hat (weil der Instinkt gerade zu diesen Handlungen geschwächt ist, durch langen Mangel an Übung, an Nöthigung zur Übung) Der Castratist formulirt eine Summe von neuen Erhaltungsbedingungen für Menschen einer ganz bestimmten Species: darin ist er Realist. Die Mittel zu seiner Legislatur sind die gleichen, wie für die älteren Legislaturen: der Appell an alle Art Autorität, an “Gott,” die Benutzung des Begriffs “Schuld und Strafe,” d.h. er macht sich den ganzen Zubehör des älteren Ideals zu nutz: nur in einer neuen Ausdeutung, die Strafe z.B. innerlicher gemacht (etwa als Gewissensbiß)

In praxi geht diese Species Mensch zu Grunde, sobald die Ausnahmebedingungen ihrer Existenz aufhören—eine Art Tahiti und Inselglück, wie es das Leben der kleinen Juden in der Provinz war. Ihre einzige natürliche Gegnerschaft ist der Boden, aus dem sie wuchsen: gegen ihn haben sie nöthig zu kämpfen, gegen ihn müssen sie die Offensiv- und Defensiv-Affekte wieder wachsen lassen: ihre Gegner sind die Anhänger des alten Ideals (—diese Species Feindschaft ist großartig durch Paulus im Verhältniß zum jüdischen vertreten, durch Luther im Verhältniß zum priesterlich-asketischen Ideal) Der Buddhismus ist darum die vollkommenste Form des Moral-Castratismus, weil er keine Gegnerschaft hat und von vornherein seine ganze Kraft Ausrottung der feindseligen Gefühle richten darf. Der Kampf gegen das ressentiment erscheint fast als erste Aufgabe des Buddhisten: erst damit ist der Frieden der Seele verbürgt. Sich loslösen, aber ohne Rancune: das setzt allerdings eine erstaunlich gemilderte und süß gewordene Menschlichkeit voraus—Güte ...

3.

Die Klugheit des Moral-Castratismus. Wie führt man Krieg gegen die männlichen Affekte und Werthungen? Man hat keine physischen Gewaltmittel, man kann nur einen Krieg der List, der Verzauberung, der Lüge, kurz “des Geistes” führen.

Erstes Recept: man nimmt die Tugend überhaupt für sein Ideal in Anspruch, man negirt das ältere Ideal bis zum Gegensatz zu allem Ideal. Dazu gehört eine Kunst der Verleumdung.

Zweites Recept: man setzt seinen Typus als Werthmaß überhaupt an; man projicirt ihn in die Dinge, hinter die Dinge, hinter das Geschick der Dinge—als Gott

Drittes Recept: man setzt die Gegner seines Ideals als Gegner Gottes an, man erfindet sich das Recht zum großen Pathos, zur Macht, zu fluchen und zu segnen, —

Viertes Recept: man leitet alles Leiden, alles Unheimliche, Furchtbare und Verhängnißvolle des Daseins aus der Gegnerschaft gegen sein Ideal ab:—alles Leiden folgt als Strafe: und selbst bei den Anhängern (—es sei denn, daß es eine Prüfung ist usw.)

Fünftes Recept: man geht so weit, die Natur als Gegensatz zum eignen Ideal zu entgöttern: man betrachtet es als eine große Geduldprobe, als eine Art Martyrium, so lange im Natürlichen auszuhalten, man übt sich auf den dédain der Mienen und Manieren in Hinsicht auf alle “natürlichen Dinge” ein

Sechstes Recept: der Sieg der Widernatur, des idealen Castratismus, der Sieg der Welt des Reinen, Guten, Sündlosen, Seligen wird projicirt in die Zukunft, als Ende, Finale, große Hoffnung, als “Kommen des Reichs Gottes”



— Ich hoffe, man kann über diese Emporschraubung einer kleinen Species zum absoluten Werthmaß der Dinge noch lachen? ...

(264) “Es wird gedacht: folglich giebt es Denkendes”: darauf läuft die argumentatio des Cartesius hinaus. Aber das heißt, unsern Glauben an den Substanzbegriff schon als “wahr a priori” ansetzen: daß, wenn gedacht wird, es etwas geben muß, “das denkt,” ist aber einfach eine Formulirung unserer grammatischen Gewöhnung, welche zu einem Thun einen Thäter setzt. Kurz, es wird hier bereits ein logisch-metaphysisches Postulat gemacht—und nicht nur constatirt ... Auf dem Wege des Cartesius kommt man nicht zu etwas absolut Gewissem, sondern nur zu einem Faktum eines sehr starken Glaubens

Reduzirt man den Satz auf “es wird gedacht, folglich giebt es Gedanken” so hat man eine bloße Tautologie: und gerade das, was in Frage steht die “Realität des Gedankens” ist nicht berührt,—nämlich in dieser Form ist die “Scheinbarkeit” des Gedankens nicht abzuweisen. Was aber Cartesius wollte, ist, daß der Gedanke nicht nur eine scheinbare Realität hat, sondern an sich.

(265) Die Zunahme der “Verstellung” gemäß der aufwärtssteigenden Rangordnung der Wesen. In der anorganischen Welt scheint sie zu fehlen, in der organischen beginnt die List: die Pflanzen sind bereits Meisterinnen in ihr. Die höchsten Menschen wie Caesar, Napoleon (Stendhals Wort über ihn), insgleichen die höheren Rassen (Italiäner), die Griechen (Odysseus); die Verschlagenheit gehört ins Wesen der Erhöhung des Menschen ... Problem des Schauspielers. Mein Dionysos-Ideal ... Die Optik aller organischen Funktionen, aller stärksten Lebensinstinkte: die irrthum wollende Kraft in allem Leben; der Irrthum als Voraussetzung selbst des Denkens. Bevor “gedacht” wird, muß schon “gedichtet” worden sein; das Zurechtbilden zu identischen Fällen, zur Scheinbarkeit des Gleichen ist ursprünglicher als das Erkennen des Gleichen.

Schreckgespenster, moralische Gurgeltöne, tragische Farce

Wahrheiten, nach denen sich tanzen läßt,—Wahrheiten für unsere Füße ...

Hier sind Wetterwolken: aber ist das ein Grund, daß wir freien luftigen lustigen Geister nicht uns einen guten Tag machen sollten?

(266) NB.— sie sind den christlichen Gott los—und glauben nun um so mehr, das christliche Moral-Ideal festhalten zu müssen? Das ist eine englische Folgerichtigkeit; das wollen wir den Moralweiblein à la Eliot überlassen (—in England muß man sich für jede kleine Emancipation von der Theologie auf eine furchtbare Weise als Moral-Fanatiker wieder zu Ehren bringen ...) Das ist dort die Buße, die man zahlt ...

Wenn man den christlichen Glauben aufgiebt, zieht man sich das Recht zu den moralischen Werthurtheilen des Christenthums unter den Füßen weg. Diese verstehen sich schlechterdings nicht von selbst: das muß man heute der abgeschmackten Flachheit der englischen Freigeister zum Trotz ans Licht stellen. Das Christenthum ist eine wohl zusammengedachte und ganze Ansicht der Dinge. Bricht man aus ihm den Glauben an den christlichen Gott heraus, so bricht man das ganze System seiner Werthung zusammen: man hat nichts Festes mehr zwischen den Fingern! Das Christenthum setzt voraus, daß der Mensch nicht wisse, nicht wissen könne, was gut und böse für ihn ist: er glaubt an einen Gott, der allein es weiß; die christliche Moral ist ein Befehl aus dem Jenseits, und als solche jenseits der menschlichen Beurtheilung.— Daß die Engländer jetzt glauben, von sich aus zu wissen, was gut und böse ist und folglich das Christenthum nicht mehr nöthig zu haben, das ist selbst die Folge der Herrschaft der christlichen Werthurtheile—bis zum Vergessen ihres Ursprungs, ihres höchst bedingten Rechts auf Dasein.

(267) NB. Es giebt ganz naive Völker und Menschen, welche glauben, ein beständig gutes Wetter sei etwas Wünschbares: sie glauben noch heute in rebus moralibus, der “gute Mensch” allein und nichts als der “gute Mensch” sei etwas Wünschbares—und eben dahin gehe der Gang der menschlichen Entwicklung, daß nur er übrig bleibe (und allein dahin müsse man alle Absicht richten—) Das ist im höchsten Grade unökonomisch gedacht und, wie gesagt, der Gipfel des Naiven. Jener ist eine Annehmlichkeit, die “der gute Mensch” macht (—er erweckt keine Furcht, er erlaubt die Ausspannung, er giebt, was man nehmen kann;

Was verdorben ist durch den Mißbrauch, den die Kirche damit getrieben hat:

1) die Askese: man hat kaum noch den Muth dazu, deren natürliche Nützlichkeit, deren Unentbehrlichkeit im Dienste der Willens-Erziehung ans Licht zu ziehen. Unsre absurde Erzieher-Welt (der der “brauchbare Staatsdiener” als regulirendes Schema vorschwebt) will mit “Unterricht,” mit Gehirn-Dressur auszukommen; ihr fehlt selbst der Begriff davon, daß etwas Anderes zuerst noth thut—Erziehung der Willenskraft; man legt Prüfungen für Alles ab, nur nicht für die Hauptsache: ob man wollen kann, ob man versprechen darf: der junge Mann wird fertig, ohne auch nur eine Frage, eine Neugierde für dieses oberste Werthproblem seiner Natur zu haben

2) das Fasten: in jedem Sinne, auch als Mittel, die feine Genußfähigkeit aller guten Dinge aufrechtzuerhalten (z.B. zeitweil nicht lesen; keine Musik mehr hören; nicht mehr liebenswürdig sein; man muß auch Fasttage für seine Tugend haben)

3) das “Kloster,” die zeitweilige Isolation mit strenger Abweisung z.B. der Briefe; eine Art tiefster Selbstbesinnung und Selbst-Wiederfindung, welche nicht den “Versuchungen” aus dem Wege gehen will, sondern den “Pflichten”: ein Heraustreten aus dem Cirkeltanz des milieu, ein Heraustreten aus der Tyrannei verderblicher kleiner Gewohnheiten und Regeln; ein Kampf gegen die Vergeudung unserer Kräfte in bloßen Reaktionen; ein Versuch, unserer Kraft Zeit zu geben, sich zu häufen, wieder spontan zu werden. Man sehe sich unsere Gelehrten aus der Nähe an: sie denken nur noch reaktiv d.h. sie müssen erst lesen, um zu denken

4) die Feste. Man muß sehr grob sein, um nicht die Gegenwart von Christen und christlichen Werthen als einen Druck zu empfinden unter dem jede eigentliche Feststimmung zum Teufel geht. Im Fest ist einbegriffen: Stolz, Übermuth, Ausgelassenheit; die Narrheit; der Hohn über alle Art Ernst und Biedermännerei; ein göttliches Jasagen zu sich aus animaler Fülle und Vollkommenheit—lauter Zustände, zu denen der Christ nicht ehrlich Ja sagen darf.

Das Fest ist Heidenthum par excellence.

5) die Muthlosigkeit vor der eignen Natur : die Kostümirung ins “Moralische” —

daß man keine Moral-Formel nöthig hat, um einen Affekt bei sich gutzuheißen

Maßstab, wie weit Einer zur Natur bei sich Jasagen kann,—wie viel oder wie wenig er zur Moral rekurriren muß ...

6) der Tod

(269) Proben moralistischer Verleumdungs-Kunst.

Die Moral war bisher die große Verleumderin und Giftmischerin des Lebens

Man überlege, bis zu welchem Grade man durch sie verdorben sein muß, um folgenden Satz zu schreiben:

“Jeder große Schmerz, sei er leiblich oder geistig, sagt aus, was wir verdienen; denn er könnte nicht an uns kommen, wenn wir ihn nicht verdienten.” Schopenhauer II, 666

Zur Entstehung des Schönen und des Häßlichen. Was uns instinktiv widersteht, aesthetisch, ist aus allerlängster Erfahrung dem Menschen als schädlich, gefährlich, mißtrauen-verdienend bewiesen: der plötzlich redende aesthetische Instinkt (im Ekel z.B.) enthält ein Urtheil. Insofern steht das Schöne innerhalb der allgemeinen Kategorie der biologischen Werthe des Nützlichen, Wohlthätigen, Lebensteigernden: doch so, daß eine Menge Reize, die ganz von Ferne an nützliche Dinge und Zustände erinnern und anknüpfen, uns das Gefühl des Schönen d.h. der Vermehrung von Machtgefühl geben (—nicht also bloß Dinge, sondern auch die Begleitempfindung solcher Dinge oder ihre Symbole)

Hiermit ist das Schöne und Häßliche als bedingt erkannt; nämlich in Hinsicht auf unsere obersten Erhaltungswerthe. Davon abgesehn ein Schönes und ein Häßliches ansetzen wollen ist sinnlos. Das Schöne existirt so wenig als das Gute, das Wahre. Im Einzelnen handelt es sich wieder um die Erhaltungsbedingung einer bestimmten Art von Mensch: so wird der Heerdenmensch bei anderen Dingen das Werthgefühl des Schönen haben als der Ausnahme- und Über-mensch.

Es ist die Vordergrunds-Optik, welche nur die nächsten Folgen in Betracht zieht, aus der der Werth des Schönen (auch des Guten, auch des Wahren) stammt

Alle Instinkt-Urtheile sind kurzsichtig in Hinsicht auf die Kette der Folgen: sie rathen an, was zunächst zu thun ist. Der Verstand ist wesentlich ein Hemmungsapparat gegen das Sofort-Reagiren auf das Instinkt-Urtheil: er hält auf, er überlegt weiter, er sieht die Folgenkette ferner und länger.

Die Schönheits- und Häßlichkeits-Urtheile sind kurzsichtig—sie haben immer den Verstand gegen sich—: aber im höchsten Grade überredend; sie appelliren an unsere Instinkte, dort, wo sie am schnellsten sich entscheiden und ihr Ja und Nein sagen, bevor noch der Verstand zu Worte kommt ...

Die gewohntesten Schönheits-Bejahungen regen sich gegenseitig auf und an; wo der aesthetische Trieb einmal in Arbeit ist, krystallisirt sich um “das einzelne Schöne” noch eine ganze Fülle anderer und anderswoher stammender Vollkommenheiten. Es ist nicht möglich, objektiv zu bleiben resp. die interpretirende, hinzugebende, ausfüllende dichtende Kraft auszuhängen (—letztere ist jene Verkettung der Schönheits-Bejahungen selber) Der Anblick eines “schönen Weibes” ...

Also: 1) das Schönheits-Urtheil ist kurzsichtig, es sieht nur die nächsten Folgen

2) es überhäuft den Gegenstand, der es erregt, mit einem Zauber, der durch die Association verschiedener Schönheits-Urtheile bedingt ist,—der aber dem Wesen jenes Gegenstandes ganz fremd ist.

Ein Ding als schön empfinden heißt: es nothwendig falsch empfinden ... (—weshalb, beiläufig gesagt, die Liebesheirath die gesellschaftlich unvernünftigste Art der Heirath ist—)

Es ist die Frage der Kraft (eines Einzelnen oder eines Volkes), ob und wo Urtheil “schön” angesetzt wird. Das Gefühl der Fülle, der aufgestauten Kraft (aus dem es erlaubt ist Vieles muthig und wohlgemuth entgegenzunehmen, vor dem dem Schwächling schaudert)—das Machtgefühl spricht das Urtheil schön noch über Dinge und Zustände aus, welche der Instinkt der Ohnmacht nur etwas Hassenswerth als “häßlich” abschätzen kann. Die Witterung dafür, womit wir ungefähr fertig werden würden, wenn es leibhaft entgegenträte, als Gefahr, Problem, Versuchung,—diese Witterung bestimmt auch noch unser aesthetisches Ja: (“das ist schön” ist eine Bejahung)

Daraus ergiebt sich, in’s Große gerechnet, daß die Vorliebe für fragwürdige und furchtbare Dinge ein Symptom für Stärke ist: während der Geschmack am Hübschen und Zierlichen den Schwachen, den Delikaten zugehört. Die Lust an der Tragödie, Symptome starker Zeitalter und Charaktere: ihr non plus ultra ist vielleicht die div com. Es sind die heroischen Geister, welche zu sich selbst in der tragischen Grausamkeit Ja sagen: sie sind hart genug, um das Leiden als Lust zu empfinden ... Gesetzt dagegen, daß die Schwachen von einer Kunst Genuß begehren, welche für sie nicht erdacht ist, was werden sie thun, um die Tragödie sich schmackhaft zu machen? Sie werden ihre eigenen Werthgefühle in sie hinein interpretiren: z.B. den “Triumph der sittlichen Weltordnung” oder die Lehre vom “Unwerth des Daseins” oder die Aufforderung zur Resignation (—oder auch halb medizinische, halb moralische Affekt-Ausladungen à la Aristoteles) Endlich: die Kunst des Furchtbaren, insofern sie die Nerven aufregt, kann als stimulans bei den Schwachen und Erschöpften in Schätzung kommen: das ist heute z.B. der Grund für die Schätzung der W Kunst.

Es ist ein Zeichen von Wohl- und Machtgefühl, wie viel Einer den Dingen ihren furchtbaren, ihren fragwürdigen Charakter zugestehen darf; und ob er überhaupt “Lösungen” am Schluß braucht, —

— diese Art Künstler-Pessimismus ist genau das Gegenstück zum moralisch-religiösen Pessimismus, welcher an der “Verderbniß” des Menschen, am Räthsel des Daseins leidet. Dies will durchaus eine Lösung, wenigstens eine Hoffnung auf Lösung ... Die Leidenden, Verzweifelten, An-sich-Mißtrauischen, die Kranken mit Einem Wort, haben zu allen Zeiten die entzückenden Visionen nöthig gehabt, um es auszuhalten (der Begriff “Seligkeit” ist dieses Ursprungs)

— Ein verwandter Fall: die Künstler der décadence, welche im Grunde nihilistisch zum Leben stehn, flüchten in die Schönheit der Form ... in die ausgewählten Dinge wo die Natur vollkommen ward, wo sie indifferent groß und schön ist ...

— die “Liebe zum Schönen” kann somit etwas Anderes als das Vermögen sein, ein Schönes zu sehn, das Schöne zu schaffen: sie kann gerade der Ausdruck von Unvermögen dazu sein.

— die überwältigenden Künstler, welche einen Consonanz-Ton aus jedem Conflikte erklingen lassen, sind die, welche ihre eigene Mächtigkeit und Selbsterlösung noch den Dingen zu Gute kommen lassen: sie sprechen ihre innerste Erfahrung in der Symbolik jedes Kunstwerkes aus,—ihr Schaffen ist Dankbarkeit für ihr Sein.

Die Tiefe des tragischen Künstlers liegt darin, daß sein aesthetischer Instinkt die ferneren Folgen übersieht, daß er nicht kurzfristig beim Nächsten stehen bleibt, daß er die Ökonomie im Großen bejaht, welche das Furchtbare, Böse, Fragwürdige rechtfertigt und nicht nur ... rechtfertigt.

Es giebt eine große Litteratur der Verleumdung (zu der das neue Testament gehört; die Kirchenväter; die imitatio; Pascal; Schopenhauer), der auch eine Kunst der Verleumdung sekundirt (zu letzterer gehört z.B. Wagners Parsifal)

(272) NB Verstecktere Formen des Cultus des christlichen Moral-Ideals.— Der weichliche und feige Begriff “Natur,” der von den Naturschwärmern aufgebracht ist (—abseits von allen Instinkten für das Furchtbare, Unerbittliche und Cynische auch der “schönsten” Aspekte) eine Art Versuch, jene moralisch-christliche “Menschlichkeit” aus der Natur herauszulesen,—der Rousseausche Naturbegriff, wie als ob “Natur” Freiheit, Güte Unschuld, Billigkeit, Gerechtigkeit Idyll sei ... immer Cultus der christlichen Moral im Grunde ...

— Stellen zu sammeln, was eigentlich die Dichter verehrt haben z.B. am Hochgebirge usw.— Was Goethe an ihr haben wollte,—warum er Spinoza verehrte— Vollkommene Unwissenheit der Voraussetzung dieses Cultus ...

— der weichliche und feige Begriff “Mensch” à la Comte und nach Stuart Mill womöglich gar Cultus-Gegenstand ... Es ist immer wieder der Cultus der christlichen Moral unter einem neuen Namen ... die Freidenkerei z.B. Guyau

— der weichliche und feige Begriff “Kunst” als Mitgefühl für alles Leidende, Schlechtweggekommene (selbst die Historie z.B. Thierry’s): es ist immer wieder der Cultus des christlichen Moral-Ideals

— und nun gar das ganze socialistische Ideal: nichts als ein tölpelhaftes Mißverständniß jenes christlichen Moral-Ideals

Daß die Zahl der Irrthümer abgenommen hat: Naivetät des Glaubens bei den Freigeistern

der Fortschritt als fühlbare Verbesserung des Lebens

als Triumph der Logik

als Triumph der Liebe (Guyau) Fouillée

zur vollkommenen Kenntniß von sich und den Dingen, und von da zu einer größeren Consequenz des Gedankens mit sich

ich finde absol Monarchie, göttl Recht, Kaste, Sklaverei als dicke Irrthümer behandelt

Bücher: imitatio, christliche Moral

Schopenhauer sagt von den Verfassern der Upanischad “kaum als Menschen denkbar”

Die Begierde vergrößert das, was man haben will; sie wächst selbst durch Nichterfüllung,—die größten Ideen sind die, welche die heftigste und längste Begierde geschaffen hat. Wir legen den Dingen immer mehr Werth bei, je mehr unsere Begierde nach ihnen wächst: wenn die “moralischen Werthe” die höchsten Werthe geworden sind, so verräth dies, daß das moralische Ideal das unerfüllteste gewesen ist. Insofern es galt als Jenseits alles Leids, als Mittel der Seligkeit. Die Menschheit hat mit immer wachsender Brunst eine Wolke umarmt: sie hat endlich ihre Verzweiflung, ihr Unvermögen “Gott” genannt ...

Der Haß gegen die Mittelmäßigkeit ist eines Philosophen unwürdig: es ist fast ein Fragezeichen an seinem Recht auf “Philosophie.” Gerade deshalb, weil er die Ausnahme ist, hat er die Regel in Schutz zu nehmen, hat er allem Mittleren den guten Muth zu sich selber zu erhalten.

(273) Es ist heute in der Gesellschaft eine große Menge von Rücksicht, von Takt und Schonung, von gutwilligem Stehenbleiben vor fremden Rechten, selbst vor fremden Ansprüchen verbreitet; mehr noch gilt ein gewisser wohlwollender Instinkt des menschlichen Werthes überhaupt, welcher sich im Vertrauen und Credit jeder Art zu erkennen giebt; die Achtung vor den Menschen und zwar ganz und gar nicht bloß vor den tugendhaften Menschen—ist vielleicht das Element, welches uns am stärksten von einer christlichen Werthung abtrennt. Wir haben ein gut Theil Ironie, wenn wir überhaupt noch Moralprediger hören; man erniedrigt sich in unsern Augen und wird scherzhaft, falls man Moral predigt.

Diese moralistische Liberalität gehört zu den besten Zeichen unserer Zeit. Finden wir Fälle, wo sie entschieden fehlt, so muthet uns das wie Krankheit an (der Fall Carlyle in England, der Fall Ibsen in Norwegen, der Fall des kathol Priesters in ganz Europa) Wenn irgend etwas mit unserer Zeit versöhnt, so ist es das große Quantum Immoralität welches sie sich gestattet, ohne darum von sich geringer zu denken. Im Gegentheil!— Was macht denn die Überlegenheit der Cultur gegen die Unkultur aus? Der Renaissance z.B. gegen das Mittelalter?— Immer nur Eins: das große Quantum zugestandener Immoralität. Daraus folgt, mit Nothwendigkeit, als was alle Höhen der menschlichen Entwicklung sich dem Auge der Moral-Fanatiker darstellen müssen: als non plus ultra der Corruption (—man denke an Platos Urtheil über das Perikleische Athen, an Savonarolas Urtheil über Florenz, an Luthers Urtheil über Rom, an Rousseaus Urtheil über die Gesellschaft Voltaires, an das deutsche Urtheil contra Goethe.)

(274) Man muß zusammenrechnen, was Alles sich gehäuft hatte, als Folge der höchsten moralischen Idealität: wie sich fast alle sonstigen Werthe um das Ideal krystallisirt hatten

das beweist, daß es am längsten, am stärksten begehrt worden ist,—daß es nicht erreicht worden ist: sonst würde es enttäuscht haben (resp. eine mäßigere Werthung nach sich gezogen haben)

die höchste Ehre und Macht bei Menschen: selbst von Seiten der Mächtigsten.

die einzige ächte Art des Glücks

ein Vorrecht zu Gott, zur Unsterblichkeit, unter Umständen zur unio

die Macht über die Natur—der “Wunderthäter” (Parsifal)

Macht über Gott, über Seligkeit und Verdammniß der Seele usw.

der Heilige als die mächtigste Species Mensch—: diese Idee hat den Werth der moralischen Vollkommenheit so hoch gehoben.



Man muß die gesammte Erkenntniß sich bemüht denken, zu beweisen, daß der moralischste Mensch der mächtigste, göttlichste ist

— die Überwältigung der Sinne, der Begierden—alles erregte Furcht ... das Widernatürliche erschien als das Übernatürliche, Jenseitige ...

Paulus 1 Cor. 1, 20

Hat nicht Gott die Weisheit dieser Welt zur Thorheit gemacht?

21 Denn dieweil die Welt durch ihre Weisheit Gott in seiner Weisheit nicht erkannte, gefiel es Gott wohl, durch thörichte Predigt selig zu machen die, so daran glauben.

26 Nicht viel Weise nach dem Fleische, nicht viel Gewaltige, nicht viel Edle sind berufen.

27 Sondern was thöricht ist vor der Welt, das hat Gott erwählet, daß er die Weisen zu Schanden mache; und was schwach ist vor der Welt, das hat Gott erwählet, daß er zu Schanden mache, was stark ist;

28 Und das Unedle vor der Welt, und das Verachtete hat Gott erwählet, und das da Nichts ist, daß er zu Nichte mache, was Etwas ist;

29 Auf daß sich vor ihm kein Fleisch rühme.

Paulus 1 Cor. 3, 16

Wisset ihr nicht, daß ihr Gottes Tempel seid und der Geist Gottes in euch wohnet?

17 So Jemand den Tempel Gottes verderbet, den wird Gott verderben; denn der Tempel Gottes ist heilig, der seid ihr.

1 Cor. 6, 2 Wisset ihr nicht, daß die Heiligen die Welt richten werden? So denn nun die Welt soll von euch gerichtet werden: seid ihr denn nicht gut genug, geringere Sachen zu richten?

Wisset ihr nicht, daß wir über die Engel richten werden? Wie viel mehr über die zeitlichen Güter!

* * *

Die Menschheit hat die Selbstvergötterung dieser kleinen Leute theuer bezahlen müssen: es ist das Judenthum noch einmal

“das auserwählte Volk”; die Welt, die Sünde gegen sich; der heilige Gott als “fixe Idee”; die Sünde als einzige Causalität des Leidens; alles Nicht-Sündige nur Schein-Leiden. Gegen die Sünde ein allzeit bereites und leichtes Mittel ...

(277) Ob nicht ganz dieselbe frech-fromme Interpretations-Manier der Geschichte (d.h. absolute Fälschung, um die Gültigkeit des Priester-codex zu beweisen) auch für die jüdisch-christlichen Interpreten und Erzähler der Geschichte Jesu gilt? —

von Paulus zurechtgemacht a) Tod für unsere Sünden b) Sinn der Auferstehung

(278) Die Realität, auf der das Christenthum sich aufbauen konnte, war die kleine jüdische Familie der Diaspora, mit ihrer Wärme und Zärtlichkeit, mit ihrer im ganzen römischen Reiche unerhörten und vielleicht unverstandenen Bereitschaft zum Helfen, Einstehen für einander, mit ihrem verborgenen und in Demuth verkleideten Stolz der “Auserwählten,” mit ihrem innerlichsten Neinsagen ohne Neid, zu allem, was obenauf ist und was Glanz und Macht für sich hat. Das als Macht erkannt zu haben, diesen seel Zustand als mittheilsam, verführerisch, ansteckend auch für Heiden erkannt zu haben—ist das Genie des Paulus: den Schatz von latenter Energie, von klugem Glücke auszunützen zu einer “jüdischen Kirche freieren Bekenntnisses,” die ganze jüdische Erfahrung und Meisterschaft der Gemeinde-Selbsterhaltung unter der Fremdherrschaft, auch die jüdische propaganda—das errieth er als seine Aufgabe. Was er vorfand, das war eben jene absolut unpolitische und abseits gestellte Art kleiner Leute: ihre Kunst, sich zu behaupten und durchzusetzen, in einer Anzahl Tugenden angezüchtet, welche den einzigen Sinn von Tugend ausdrückten (“Mittel der Erhaltung und Steigerung einer bestimmten Art Mensch”)

Aus der kleinen jüdischen Gemeinde kommt das Princip der Liebe her: es ist eine leidenschaftlichere Seele, die hier unter der Asche von Demuth und Armseligkeit glüht: so war es weder griechisch noch indisch noch gar germanisch. Das Lied zu Ehren der Liebe, welches Paulus gedichtet hat, ist nichts Christliches, sondern ein jüdisches Auflodern der ewigen Flamme, die semitisch ist. Wenn das Christenthum etwas Wesentliches in psychologischer Hinsicht gethan hat, so ist es eine Erhöhung der Temperatur der Seele bei jenen kälteren und vornehmeren Rassen, die damals obenauf waren; es war die Entdeckung, daß das elendeste Leben reich und unschätzbar werden kann durch eine Temperatur-Erhöhung ...

Es versteht sich, daß eine solche Übertragung nicht stattfinden konnte in Hinsicht auf die herrschenden Stände: die Juden und Christen hatten die schlechten Manieren gegen sich,—und was Stärke und Leidenschaft der Seele bei schlechten Manieren ist, das wirkt abstoßend und beinahe Ekel erregend. (—Ich sehe diese schlechten Manieren, wenn ich das neue Testament lese) Man mußte durch Niedrigkeit und Noth mit dem hier redenden Typus des niederen Volks verwandt sein, um das Anziehende zu empfinden ... Es ist eine Probe davon, ob man etwas klassischen Geschmack im Leibe hat, wie man zum neuen Testament steht (vergl. Tacitus): wer davon nicht revoltirt ist, wer dabei nicht ehrlich und gründlich etwas von foeda superstitio empfindet, etwas, wovon man die Hand zurückzieht, wie um nicht sich zu beschmutzen: der weiß nicht, was klassisch ist. Man muß das “Kreuz” empfinden wie Goethe —

“Das Heil kommt von den Juden”—hat der Stifter des Christenthums gesagt (Ev. Joh. 4, 22) Und man hat es ihm geglaubt!!!

(279) Wenn man sich den ersten Eindruck des neuen Testaments eingesteht: etwas Ekelhaftes und Widriges vom schlechten Geschmack, eine Mucker-Sentimentalität, lauter widrige Symbole im Vordergrunde; und die verdorbene Luft des Winkels und des Conventikels:—man sympathisirt nicht. Pilatus, Pharisäer —

(280) Daß es nicht darauf ankommt, ob etwas wahr ist, sondern wie es wirkt—absoluter Mangel an intellekt Rechtschaffenheit. Alles ist gut, die Lüge, die Verleumdung, die unverschämteste Zurechtmachung, wenn es dient, jenen Wärmegrad zu erhöhen,—bis man “glaubt” —

Eine förmliche Schule der Mittel der Verführung zu einem Glauben: principielle Verachtung der Sphären, woher der Widerspruch kommen könnte (—der Vernunft, der Philosophie und Weisheit, des Mißtrauens, der Vorsicht); ein unverschämtes Loben und Verherrlichen der Lehre unter beständiger Berufung, daß Gott es sei, der sie gebe—daß der Apostel nichts bedeute,—daß hier nichts zu kritisiren sei, sondern nur zu glauben, anzunehmen; daß es die außerordentlichste Gnade und Gunst sei, eine solche Erlösungslehre zu empfangen; daß die tiefste Dankbarkeit und Demuth der Zustand sei, in dem man sie zu empfangen habe ...

Es wird beständig spekulirt auf die ressentiments, welche diese Niedrig-Gestellten gegen Alles, was in Ehren ist, empfinden: daß man ihnen diese Lehre als Gegensatz-Lehre gegen die Weisheit der Welt, gegen die Macht der Welt darstellt, das verführt zu ihr. Sie überredet die Ausgestoßenen und Schlechtweggekommenen aller Art; sie verspricht die Seligkeit, den Vorzug, das Privilegium den Unscheinbarsten und Demüthigsten; sie fanatisirt die armen kleinen thörichten Köpfe zu einem unsinnigen Dünkel, wie als ob sie der Sinn und das Salz der Erde wären —

Das Alles, nochmals gesagt, kann man nicht tief genug verachten: wir ersparen uns die Kritik der Lehre; es genügt die Mittel anzusehn, deren sie sich bedient, um zu wissen, womit man es zu thun hat. In der ganzen Geschichte des Geistes giebt es keine frechere und barere Lüge, keine durchdachtere Nichtswürdigkeit als das Christenthum— Aber—sie akkordirte mit der Tugend, sie nahm die ganze Fascinations-Kraft der Tugend schamlos für sich allein in Anspruch ... sie akkordirte mit der Macht des Paradoxen, mit dem Bedürfniß alter Civilisationen nach Pfeffer und Widersinn; sie verblüffte, sie empörte, sie reizte auf zu Verfolgung und zu Mißhandlung, —

Es ist genau dieselbe Art durchdachter Nichtswürdigkeit, mit der die jüdische Priesterschaft ihre Macht festgestellt und die jüdische Kirche geschaffen worden ist ...

Man soll unterscheiden: 1) jene Wärme der Leidenschaft “Liebe” (auf dem Untergrund einer hitzigen Sinnlichkeit ruhend) 2) das absolut Unvornehme des Christenthums

— die beständige Übertreibung, die Geschwätzigkeit
— den Mangel an kühler Geistigkeit und Ironie (—es kommt kein schlechter Witz vor und damit nicht einmal ein guter)
— das Unmilitärische in allen Instinkten
— das priesterliche Vorurtheil gegen den männlichen Stolz, die Sinnlichkeit, die Wissenschaften und die Künste.

(281) Es fehlt absolut alles Geistige in diesem Buch: “Geist” selbst kommt nur als Mißverständniß.

Sehr wesentlich dieser Gegensatz: “Geist und Fleisch.” Hier ist “Geist” in einem priesterlichen Sinn ausgedeutet

der Geist ist es, der lebendig macht; das Fleisch ist kein nütze—Ev. Joh. 6, 63

Auch die Christen haben es gemacht, wie die Juden und das, was sie als Existenzbedingung und Neuerung empfanden, ihrem Meister in den Mund gelegt und sein Leben darum inkrustirt. Ingleichen haben sie die ganze Spruchweisheit ihm zurückgegeben—: kurz, ihr thatsächliches Leben und Treiben als einen Gehorsam dargestellt und dadurch für ihre Propaganda geheiligt.

Woran Alles hängt, das ergiebt sich bei Paulus: es ist wenig. Das Andere ist die Ausgestaltung eines Typus von Heiligem, aus dem was ihnen als heilig galt.

Die ganze “Wunderlehre,” eingerechnet die Auferstehung, ist eine Consequenz der Selbstverherrlichung der Gemeinde, welche das, was sie sich selber zutraute, in höherem Grade ihrem Meister zutraute (resp. aus ihm ihre Kraft ableitete ...)

Die tiefe Gemeinheit solcher Worte: “um der Hurerei willen habe ein Jeglicher sein eigenes Weib und eine Jegliche habe ihren eigenen Mann: es ist besser freien, denn Brunst leiden.” 1 Cor. 7, 2

Es liegt in dem Instinkt einer Gemeinschaft (Stamm, Geschlecht, Heerde, Gemeinde), die Zustände und Begehrungen, denen sie ihre Erhaltung verdankt, als an sich werthvoll zu empfinden, z.B. Gehorsam, Gegenseitigkeit, Rücksicht, Mäßigkeit, Mitleid,—somit Alles, was denselben im Wege steht oder widerspricht, herabzudrücken.

Es liegt insgleichen in dem Instinkt der Herrschenden (seien es Einzelne, seien es Stände), die Tugenden, auf welche hin die Unterworfenen handlich und ergeben sind, zu patronisiren und auszuzeichnen (—Zustände und Affekte, die den eigenen so fremd wie möglich sein können)

Der Heerdeninstinkt und der Instinkt der Herrschenden kommen im Loben einer gewissen Anzahl von Eigenschaften und Zuständen überein: aber aus verschiedenen Gründen, der erstere aus unmittelbarem Egoism, der zweite aus mittelbarem E.

Die Unterwerfung der Herren-Rassen unter das Christenthum ist wesentlich die Folge der Einsicht, daß das Christenthum eine Heerdenreligion ist, daß es Gehorsam lehrt: kurz daß man Christen leichter beherrscht als Nichtchristen. Mit diesem Wink empfiehlt noch heute der Papst dem Kaiser von China die christliche Propaganda

Es kommt hinzu, daß die Verführungskraft des christlichen Ideals am stärksten vielleicht auf solche Naturen wirkt, welche die Gefahr, das Abenteuer und das Gegensätzliche lieben, welche alles lieben, wobei sie sich riskiren, wobei aber ein non plus ultra von Machtgefühl erreicht werden kann. Man denke sich die heilige Theresa, inmitten der heroischen Instinkte ihrer Brüder:—das Christenthum erscheint da als eine Form der Willens-Ausschweifung, der Willensstärke, als eine Don Quixoterie des Heroismus ...

(283) Paulus: ein zügelloser und selbst wahnsinniger Ehrgeiz eines Agitators; mit einer raffinirten Klugheit, welche sich nie eingesteht, was er eigentlich will und die Selbstverlogenheit mit Instinkt handhabt, als Mittel der Fascination. Sich demüthigend und unter der Hand das verführerische Gift des Auserwähltseins eingebend ...

(284) Im Buddhism überwiegt dieser Gedanke: “Alle Begierden, alles, was Affekt, was Blut macht, zieht zu Handlungen fort,”—nur in sofern wird gewarnt vor dem Bösen. Denn Handeln—das hat keinen Sinn, Handeln hält im Dasein fest: alles Dasein aber hat keinen Sinn. Sie sehen im Bösen den Antrieb zu etwas Unlogischem: zur Bejahung von Mitteln, deren Zweck man verneint. Sie suchen nach einem Wege zum Nichtsein und deshalb perhorresciren sie alle Antriebe seitens der Affekte. Z.B. ja nicht sich rächen! ja nicht feind sein!—der Hedonism der Müden giebt hier die höchsten Werthmaaße ab. Nichts ist dem Buddhisten ferner als der jüdische Fanatism eines Paulus: nichts würde mehr seinem Instinkte widerstreben als diese Spannung, Flamme, Unruhe des religiösen Menschen, vor allem jene Form der Sinnlichkeit, welche das Christenthum unter dem Namen der “Liebe” geheiligt hat. Zu alledem sind es die gebildeten und sogar übergeistigten Stände, die im B ihre Rechnung finden: eine Rasse, durch einen Jahrhunderte langen Philosophen-Kampf abgesotten und müde gemacht, nicht aber unterhalb aller Cultur, wie die Schichten , aus denen das Christenthum entsteht ... Im Ideal des Buddh erscheint das Loskommen auch von Gut und Böse wesentlich: es wird hier eine raffinirte Jenseitigkeit der Moral ausgedacht, die mit dem Wesen der Vollkommenheit zusammenfällt der Voraussetzung, daß man auch die guten Handlungen bloß zeitweilig nöthig hat, bloß als Mittel,—nämlich um von allem Handeln loszukommen.

(285) Ich betrachte das Christenthum als die verhängnißvollste Lüge der Verführung, die es bisher gegeben hat, als die große unheilige Lüge: ich ziehe seinen Nachwuchs und Ausschlag von Ideal noch unter allen sonstigen Verkleidungen heraus, ich wehre alle halben u dreiviertelStellungen zu ihm ab,—ich zwinge zum Krieg mit ihm.

die Kleine-Leute-Moralität als Maß der Dinge: das ist die ekelhafteste Entartung, welche die Cultur bisher aufzuweisen hat. Und diese Art Ideal als “Gott” hängen bleibend über der Menschheit!!

Der radikale Nihilismus ist die Überzeugung einer absoluten Unhaltbarkeit des Daseins, wenn es sich um die höchsten Werthe, die man anerkennt, [handelt], hinzugerechnet die Einsicht, daß wir nicht das geringste Recht haben, ein Jenseits oder ein An-sich der Dinge anzusetzen, das “göttlich,” das leibhafte Moral sei.

Diese Einsicht ist eine Folge der großgezogenen “Wahrhaftigkeit”: somit selbst eine Folge des Glaubens an die Moral.

Dies ist die Antinomie: so fern wir an die Moral glauben, verurtheilen wir das Dasein.

Die Logik des Pessimismus bis zum letzten Nihilimus: was treibt da?— Begriff der Werthlosigkeit, Sinnlosigkeit: in wiefern moralische Werthungen hinter allen sonstigen hohen Werthen stecken.

— Resultat: die moralischen Werthurtheile sind Verurtheilungen, Verneinungen, Moral ist die Abkehr vom Willen zum Dasein ...

Problem: was ist aber die Moral?

Heidnisch ist das Jasagen zum Natürlichen, das Unschuldsgefühl im Natürlichen, “die Natürlichkeit”

Christlich ist das Neinsagen zum Natürlichen, das Unwürdigkeits-Gefühl im Natürlichen, die Widernatürlichkeit

“Unschuldig” ist z.B. Petronius; ein Christ hat im Vergleich mit diesem Glücklichen ein für alle Mal die Unschuld verloren.

Da aber zuletzt auch der christliche Status bloß ein Naturzustand sein muß, sich aber nicht als solchen begreifen darf, so bedeutet christlich eine zum Princip erhobene Falschmünzerei der psycholog Interpretation ...

(288) “Die Moral um der Moral willen! ”—eine wichtige Stufe in ihrer Entnaturalisirung: sie erscheint selbst als letzter Werth. In dieser Phase hat sie die Religion mit sich durchdrungen: im Judenthum z.B. Und ebenso giebt es eine Phase, wo sie die Religion wieder von sich abtrennt, und wo ihr kein Gott “moralisch” genug ist: dann zieht sie das unpersönliche Ideal vor ... Das ist jetzt der Fall.

“Die Kunst um der Kunst willen”—das ist ein gleichgefährliches Princip: damit bringt man einen falschen Gegensatz in die Dinge,—es läuft auf eine Realitäts-Verleumdung (“Idealisirung” ins Häßliche) hinaus. Wenn man ein Ideal ablöst vom Wirklichen, so stößt man das Wirkliche hinab, man verarmt es, man verleumdet es. “Das Schöne um des Schönen willen,” “das Wahre um des Wahren willen,” “das Gute um des Guten willen”—das sind drei Formen des bösen Blicks für das Wirkliche.

— Kunst, Erkenntniß, Moral sind Mittel: statt die Absicht auf Steigerung des Lebens in ihnen zu erkennen, hat man sie zu einem Gegensatz des Lebens in Bezug gebracht, zu “Gott,” — gleichsam als Offenbarungen einer höheren Welt, die durch diese hie und da hindurchblickt ...

— “schön und häßlich,” “wahr und falsch,” “gut und böse”—diese Scheidungen und Antagonismen verrathen Daseins- und Steigerungs-Bedingungen, nicht vom Menschen überhaupt, sondern von irgendwelchen festen und dauerhaften Complexen, welche ihre Widersacher von sich abtrennen. Der Krieg, der damit geschaffen wird, ist das Wesentliche daran: als Mittel der Absonderung, die die Isolation verstärkt ...

(289) Consequenz des Kampfes: der Kämpfende sucht seinen Gegner zu seinem Gegensatz umzubilden,—in der Vorstellung natürlich

— er sucht an sich bis zu dem Grade zu glauben, daß er den Muth der “guten Sache” haben kann (als ob er die gute Sache sei): wie als ob die Vernunft, der Geschmack, die Tugend von seinem Gegner bekämpft werde ...

— der Glaube, den er nöthig hat, als stärkstes Defensiv- und Aggressiv-Mittel ist ein Glaube an sich, der sich aber als Glaube an Gott zu mißverstehen weiß

— sich nie die Vortheile und Nützlichkeiten des Siegs vorstellen, sondern immer nur den Sieg um des Siegs willen, als “Sieg Gottes” —

— Jede kleine im Kampf befindliche Gemeinschaft (selbst Einzelne) sucht sich zu überreden: “wir haben den guten Geschmack, das gute Urtheil und die Tugend für uns” ... Der Kampf zwingt zu einer solchen Übertreibung der Selbstschätzung ...

(290) Die Einleitung für Pessimisten,—und zugleich gegen die Pessimisten ... Denen, die heute nicht an dem Fragwürdigen unseres Daseins leiden, habe ich nichts zu sagen: sie mögen Zeitungen lesen und über die Schlacht von Sedan sich Gedanken machen.— Ein Wort über die absolute Vereinsamung: wer mir nicht mit einem Hundertstel von Leidenschaft und Lieden entgegenkommt, hat keine Ohren für mich ... Ich habe mich bisher durchgeschlagen ...

(291) “Seid einfach”—eine Aufforderung an uns verwickelte und unfaßbare Nierenprüfer, welche eine einfache Dummheit ist ... Seid natürlich! aber wie, wenn man eben “unnatürlich” ist ...

(292) “So ihr nicht werdet wie die Kinder”: oh wie fern wir von dieser psychologischen Naivetät sind!

(293) Die psychologische Voraussetzung: die Unwissenheit und Uncultur, die Ignoranz, die jede Scham verlernt hat: man denke sich diese unverschämten Heiligen mitten in Athen

: der jüdische “Auserwählten-Instinkt”: sie nehmen alle Tugenden ohne Weiteres für sich in Anspruch und rechnen den Rest der Welt als ihren Gegensatz: tiefes Zeichen der Gemeinheit der Seele

: der vollkommne Mangel an wirklichen Zielen, an wirklichen Aufgaben, zu denen man andere Tugenden als die des Muckers braucht,

— der Staat nahm ihnen diese Arbeit ab: das unverschämte Volk that trotzdem, als ob sie ihn nicht nöthig hätten.



Die lügnerischen Gegensätze

“was vom Fleisch geboren wird, das ist Fleisch, und was vom Geist geboren wird, das ist Geist” Ev. Joh. 3, 6

“irdisch”—“himmlisch”

Wahrheit, Licht, Finsterniß, Gericht: wer Arges thut, der hasset das Licht und kommt nicht an das Licht, auf daß seine Werke nicht bestraft werden. Wer aber die Wahrheit thut, der kommt an das Licht, daß seine Werke offenbar werden ... Das aber ist das Gericht, daß das Licht in die Welt gekommen ist; und die Menschen liebten die Finsterniß mehr als das Licht.



Die schauderhaften Mißbräuche mit der Zukunft:

das Gericht ist ein christlicher Gedanke, nicht ein jüdischer: es ist der Ressentiments-Grundgedanke aller Aufständischen.

die tiefe Unwürdigkeit, mit der alles Leben außerhalb des christlichen beurtheilt wird: es genügt ihnen nicht, ihre eigentlichen Gegner sich gemein zu denken, sie brauchen nichts weniger als eine Gesammt-Verleumdung von allem, was nicht sie sind ... Mit der Arroganz der Heiligkeit verträgt sich aufs Beste eine niederträchtige und verschmitzte Seele: Zeugniß die ersten Christen.

Die Zukunft: sie lassen es sich tüchtig bezahlen ... Es ist die unsauberste Art Geist, die es giebt:

Das ganze Leben Christi wird so dargestellt, daß er den Weissagungen zum Recht verhilft: er handelt so, damit sie Recht bekommen ...

(294) Matth. 5, 46 Denn so ihr liebet, die euch lieben, was werdet ihr für Lohn haben? Thun nicht dasselbe auch die Zöllner?

Und so ihr nur zu euren Brüdern freundlich thut, was thut ihr Sonderliches? Thun nicht die Zöllner auch also?

Zwei Motive: Lohn und Absonderung

Das ganze 6^te Cap. des Matthäus handhabt diese schöne Moral: hütet euch, wenn ihr klug seid, vor allem Öffentlichwerden eurer tugendhaften Handlungen. Denn anders habt ihr keinen Lohn bei eurem Vater im Himmel.“—dein Vater, der ins Verborgene sieht, wird’s dir vergelten, öffentlich”

6, 14 Denn so ihr den Menschen ihre Fehler nicht vergebet, so wird euch euer Vater eure Fehler auch nicht vergeben.

Hier spricht aus jedem Wort die tiefe Feindseligkeit gegen die religiöse Praxis der herrschenden Stände

Diese ganze Reduktion auf Heuchelei, auf Geiz (6, 19 “ihr sollt euch nicht Schätze sammeln auf Erden usw. ihr könnet nicht Gott dienen und dem Mammon” 6, 24)

“Trachtet am ersten nach dem Reiche Gottes und nach seiner Gerechtigkeit: so wird euch solches Alles zufallen” (nämlich Nahrung, Kleider, die ganze Nothdurft des Lebens, die ganze Fürsorge): ist einfach Unsinn. “Das Leben in den Tag hinein”—gerade zu als Prüfung Gottes gefördert, als Prüfung des Glaubens (30 “so Gott das Gras auf dem Felde kleidet, sollte er das nicht viel mehr euch thun? Oh ihr Kleingläubigen!”)

Matth. 7, 1 “Richtet nicht, auf daß ihr nicht gerichtet werdet ... mit welcherlei Maaß ihr messet, wird euch gemessen werden”

Luc. 6, 35 Doch aber liebet eure Feinde; thut wohl und leihet, daß ihr nichts dafür hoffet: so wird euer Lohn groß sein und werdet Kinder des Allerhöchsten sein.

Diese ganze Uneigennützigkeits-Moral ist eine Rancune gegen die Pharisäer. Aber der Jude verräth sich darin, daß sie zuletzt auch noch als profitabler dargestellt wird ...

Das Evangelium an die Armen, die Hungernden, die Weinenden, die Gehaßten, Ausgestoßenen, Schlimm-Beleumdeten

— zur Ermuthigung an die Jünger: Freuet euch alsdann und hüpfet: denn siehe, euer Lohn ist groß im Himmel. Desgleichen thaten ihre Väter den Propheten auch. (welche zügellose Frechheit, diesem armen Jünger-Gesindel anzudeuten, sich gleichen Rangs mit den Propheten fühlen zu dürfen, weil sie gleiches Schicksal haben!—)

Und nun der Fluch auf die Reichen, die Satten, die Heitern, die Gelehrten, die Geehrten! (Immer sind es die Pharisäer: “desgleichen thaten ihre Väter den falschen Propheten auch”)

Es ist eine vollkommene Biedermännerei, deretwegen Niemand vom Himmel zu kommen braucht, Moral predigen z.B. zu den Zöllnern zu sagen “fordert nicht mehr, denn gesetzt ist!” oder zu den Kriegsleuten “thut Niemand Gewalt, noch unrecht”

Diese pfäffische Unduldsamkeit

Marc. 6, 11 “und welche euch nicht aufnehmen, noch hören, da gehet von dannen heraus und schüttelt den Staub ab von euren Füßen, zu einem Zeugniß über sie. Ich sage euch: Wahrlich, es wird Sodom und Gomorra am jüngsten Gerichte erträglicher ergehen, denn solcher Stadt.”

Und nun denke man sich dieses arme Mucker-Gesindel sich durchs Land schleichend, mit solchen Jüngsten-Gerichts-Flüchen in der Tasche

Wer kann dies Buch lesen, ohne die Partei alles dessen zu nehmen, was darin angegriffen wird: z.B. der Pharisäer und Schriftgelehrten

Und diese frechen Versprechungen z.B. Marc. 9, 1 “Wahrlich, ich sage euch, es stehen Etliche hier, die werden den Tod nicht schmecken, bis daß sie sehen das Reich Gottes mit Kraft kommen.”

Das neue Testament wird durch seine “Denns” compromittirt ...

Immer die heilige Juden-Selbstsucht im Hintergrund der Aufopferung und Selbstverleugnung: z.B. Marc. 8, 34:

“Wer mir will nachfolgen, der verleugne sich selbst und nehme sein Kreuz auf sich und folge mir nach. Denn (—man beachte die “Denns” im neuen Testament—sie enthalten seine Widerlegung—) wer sein Leben will erhalten, der wird es verlieren; und wer sein Leben verliert um meinet und des Evangelii willen, der wird es behalten.”

Alles ist gefälscht und verdorben:

der Tod als Strafe; das Fleisch; das Irdische; die Erkenntniß; das ewige Leben als Lohn

die sämmtlichen Handlungen der Liebe, Mildthätigkeit und seel Delikatesse als Schlauheiten der Auserwählten in Hinsicht auf die überreichlichste Belohnung

die ganze Tugend ist um ihre “Unschuld” gebracht ...

— Die Widerlegung der evangelischen Reden liegt in ihrem “Denn”

“Und wer der Kleinen einen ärgert, die an mich glauben, dem wäre es besser, daß ihm ein Mühlstein an seinen Hals gehängt würde und er in das Meer geworfen würde.”—sagt Jesus Marc. 9, 42.

Ärgert dich dein Auge, so wirf es von dir. Es ist dir besser, daß du einäugig in das Reich Gottes gehest, denn daß du zwei Augen habest und werdest in das höllische Feuer geworfen; da ihr Wurm nicht stirbt und ihr Feuer nicht verlöscht. Marc. 9, 47

— eine Aufforderung zur Castration; wie sich aus der entsprechenden Stelle ergiebt Matt. 5, 28 “wer ein Weib ansiehet, ihrer zu begehren, der hat schon mit ihr die Ehe gebrochen in seinem Herzen. Ärgert dich aber dein rechtes Auge, so reiß es aus und wirf von dir. Es ist dir besser, daß eines deiner Glieder verderbe und nicht der ganze Leib in die Hölle geworfen werde.” (V. 31 ist er immer noch bei dem Geschlechts-Capitel und der raffinirten Auffassung des Ehebruchs: nämlich die Ehescheidung bereits als Ehebruch ...)



Wenn das Christenthum nur ein kluger Eigennutz ist, so ist es ein noch klügerer Eigennutz, es aus dem Wege zu schaffen —

(295) Dies war die verhängnißvollste Art Größenwahn, die bisher auf Erden dagewesen ist: wenn diese verlogenen kleinen Mißgeburten von Muckern anfangen, die Worte “Gott;” “jüngstes Gericht” “Wahrheit” “Liebe” “Weisheit” “heiliger Geist” für sich in Anspruch zu nehmen und sich damit gegen “die Welt” abzugrenzen, wenn diese Art Mensch anfängt, die Werthe nach sich umzudrehen, wie als ob sie der Sinn, das Salz, das Maaß und Gericht vom ganzen Rest wären: so sollte man ihnen Irrenhäuser bauen und nichts weiter thun. Daß man sie verfolgte, das war eine antike Dummheit großen Stils: damit nahm man sie zu ernst, damit machte man aus ihnen einen Ernst.

Das ganze Verhängniß war dadurch ermöglicht, daß schon eine verwandte Art von Größenwahn in der Welt war, der jüdische: nachdem einmal die Kluft zwischen den Juden und den Christen-Juden aufgerissen und letztere nur durch die Ersteren an ein Recht auf Dasein kommen konnten, mußten die Christen-Juden die Prozedur der Selbsterhaltung, welche der jüdische Instinkt erfunden hatte, nochmals und in einer letzten Steigerung zu ihrer Selbsterhaltung anwenden—; daß andererseits die griechische Philosophie der Moral Alles gethan hatte, um einen Moral-Fanatism selbst unter Griechen und Römern vorzubereiten und schmackhaft zu machen ... Plato, die große Zwischenbrücke der Verderbniß, der zuerst die Natur in der Moral mißverstehen wollte, der die Moral als Sinn, Zweck, der bereits die griechischen Götter mit seinem Begriff Gut entwerthet hatte, der bereits jüdisch-angemuckert war (—in Ägypten?)

(296) Das “Ding an sich” widersinnig. Wenn ich alle Relationen, alle “Eigenschaften” alle “Thätigkeiten” eines Dinges wegdenke, so bleibt nicht das Ding übrig: weil Dingheit erst von uns hinzufingirt ist, aus logischen Bedürfnissen, also zum Zweck der Bezeichnung, der Verständigung, nicht (zur Bindung jener Vielheit von Relat Eigenschaften Thätigkeiten)

(297) Der neuere Mensch hat seine idealisirende Kraft in Hinsicht auf einen Gott zumeist in einer wachsenden Vermoralisirung desselben ausgeübt—was bedeutet das? Nichts Gutes, ein Abnehmen an Kraft des M —

An sich wäre nämlich das Gegentheil möglich: und es giebt Anzeichen davon. Gott, gedacht als das Freigewordensein von der Moral, die ganze Fülle der Lebensgegensätze in sich drängend und sie in göttlicher Qual erlösend, rechtfertigend:—Gott als das Jenseits, das Oberhalb der erbärmlichen Eckensteher-Moral von “Gut und Böse.”

Dieselbe Art Mensch, welche nur “gutes Wetter” wünscht, wünscht auch nur “gute Menschen” und überhaupt gute Eigenschaften,—mindestens die immer wachsende Herrschaft des Guten. Mit einem überlegenen Auge wünscht man gerade umgekehrt die immer größere Herrschaft des Bösen, die wachsende Freiwerdung des Menschen von der engen und ängstlichen Moral-Einschnürung, das Wachstum der Kraft, um größten Naturgewalten, die Affekte in Dienst nehmen zu können ...

(298) Wenn man auch noch so bescheiden in seinem Anspruch auf intell Sauberkeit ist, man kann nicht verhindern, bei der Berührung mit dem neuen Testament etwas wie einen unaussprechlichen Ekel zu empfinden: denn die schmutzige und zügellose Frechheit des Mitredenwollens Unberufenster über die großen Probleme, ja ihr Anspruch auf Richterthum in solchen Dingen übersteigt jedes Maaß. Die unverschämte Leichtfertigkeit, mit der hier von den unzugänglichsten Problemen geredet wird, wie als ob sie keine Probleme wären: Leben, Welt, Gott, Zweck des Lebens, sondern einfach Sachen, die diese kleinen Mucker wissen

(299) Das Dasein im Ganzen von Dingen behaupten, von denen wir gar nichts wissen, exakt weil ein Vortheil darin liegt, nichts von ihnen wissen zu können, war eine Naivetät Kants, Folge eines Nachschlags von Bedürfnissen, namentlich moralisch-metaphysischen ...

(300) Die Intoleranz der Moral ist ein Ausdruck von der Schwäche des Menschen: er fürchtet sich vor seiner “Unmoralität,” er muß seine stärksten Triebe verneinen, weil er sie noch nicht zu benutzen weiß ... So liegen die fruchtbarsten Striche der Erde am längsten unbebaut:—die Kraft fehlt, die hier Herr werden könnte ...

Halkyonia.
Послеполуденные часы баловня счастья.
Сочинение
Фридриха Ницше.

1. Моя борьба с ощущением виновности и примешиванием понятия кары к физическому и метафизическому миру, равно как и к психологии, к истолкованию истории. Понимание омораливания всей прежней философии и всякого почитания.

2. Мое раскрытие и извлечение на свет традиционного идеала, христианского, даже там, где с догматической формой христианства покончили. Опасность, какую несет с собою христианский идеал, скрыта в его эмоциональных предпочтениях, в том, что не требует языка мысли: моя борьба с латентным христианством (скажем, в музыке, в социализме)

3. Моя борьба с руссоистским XVIII столетием, с его «природой», его «добрым человеком», его верой в господство эмоции — с размягчением, расслаблением, омораливанием человека: это идеал, порожденный ненавистью к аристократической культуре, a in praxi это господство необузданных чувств ressentiment'a, подысканных в качестве штандарта.

— нравственность христиан, основанная на ощущении виновности

нравственность ressentiment'a (поза черни)

4. Моя борьба с романтизмом, в коем христианские идеалы встречаются с идеалами Руссо, а заодно дополняются тоскою по старым временам жреческо-аристократической культуры, по «сильному человеку» — что-то до крайности гибридное; поддельная и подражательная порода более сильного человека, ценящего крайние состояния вообще и усматривающего в них симптом силы («культ страсти»)

— страстная тоска по более сильным людям, крайним состояниям

имитация экспрессивных форм, furore espressivo не от избытка, а от нехватки

(среди писателей Штифтер и Г. Келлер, к примеру, отмечены избытком силы, внутренним благоденствием в большей мере, чем — )

5. Моя борьба с засилием стадных инстинктов при том, что наука с ними заодно, и с глубокой ожесточенностью, с какою встречают любого рода иерархию и дистанцию.

— что в XIX столетии более или менее порождено избытком, «и притом» с ощущением удовольствия ...

Мое новое понимание пессимизма как добровольного выискивания внушающих ужас и сомнительных сторон бытия: в итоге мне уяснились родственные явления прошлого. «Какую массу “истины” выдержит, на какую ее массу отважится ум?» Тут все зависит от его силы. Такого рода пессимизм мог бы вылиться в некую форму дионисийского одобрения мира — таким, как он есть, вплоть до желания его абсолютного возвращения и его вечности: это был бы какой-то новый идеал философствования и всего строя чувств.

Отвергавшиеся доселе стороны бытия надлежит понять не просто как необходимые, но как весьма желательные; и весьма желательные не просто в отношении доселе одобрявшихся сторон (скажем, в качестве их дополнений и предпосылок), а ради них самих — как более могущественных, плодотворных, истинных сторон бытия, в коих его воля выявляет себя более отчетливо.

Надлежит снизить цену тех сторон бытия, что прежде только одобрялись; надлежит выявить, что же выражает при этом одобрение (инстинкт больных — раз, стадный инстинкт — два и еще один инстинкт — тот, что настраивает большинство против исключений, — три).

Концепция существ какого-то более высокого типа, нежели «неморальный» тип по прежним понятиям: его проблески в истории (языческие боги, идеалы Возрождения).

(139) Каким образом удалось подчинить идеал Возрождения? Человек XVII столетия, человек XVIII столетия, человек XIX столетия. Рецидив христианства (= Реформации), союз иезуитизма и монархии

(140) Девятнадцатое столетие открыло более верную картину «человека» — на месте «естественного человека» Руссо: для этого ему пришлось набраться мужества ... В целом это оказалось частичной реставрацией христианского понятия «человек». А на что мужества не хватило — так это на то, чтобы одобрить как раз такого человека «самого по себе» и усмотреть в нем гарантии будущности человека вообще. Равным образом не хватило духу понять выдвижение ужасающих сторон человека как побочное явление всякого роста культуры; тут все еще пресмыкаются перед христианским идеалом, принимая его сторону против язычества, равно как и против возрожденческого понимания virtù. Но эдак ключа к культуре не получить: ведь in praxi дело не идет дальше фальсификации истории в пользу «доброго человека» (как будто только такой и равнозначен прогрессу человека вообще) да социалистического идеала (то есть пережитка христианства и Руссо в дехристианзированном мире).

Борьба против XVIII столетия: триумф над ним в личностях Гёте и Наполеона. Да и Шопенгауэр борется против того же самого; но поневоле он отступает в XVII столетие — он нынешний Паскаль, с Паскалевыми ценностными суждениями, но без христианства ... У Шопенгауэра не хватило сил, чтобы как-то по-новому сказать Да.

Наполеон: постиг необходимую сопряженность высшего и внушающего ужас человека. Реставрация «мужчины»; возвращение женщине не выплаченной ей дани презрения и страха. «Целостность» как здоровье и наивысшая активность; в образе действий вновь ухвачена прямолинейность, широкий размах; самый могучий инстинкт, инстинкт самой жизни, любовь к власти, — приветствуется.

(141) NB Ты не один из нас, покуда без всякого стыда ловишь себя на каком-нибудь еще уцелевшем христианизме чувства: у нас против старого идеала восстает совесть ...

(142) Надо обдумать: в какой мере все еще продолжает свое существование эта роковая вера в Божий Промысел — вера, парализующая руку и разум пуще всех, какие только бывали; в какой мере за формулами «природа», «прогресс», «совершенствование», «дарвинизм», за суеверным представлением об определенной связи между счастьем и добродетелью, несчастьем и виной все еще скрывается влачащая уже призрачное существование христианская предпосылка и интерпретация. Нелепое доверие ходу вещей, «жизни», «инстинкту жизни», обывательская резиньяция, полная веры в то, что, дабы все шло хорошо, от каждого требуется всего лишь выполнять свой долг,— все это имеет смысл, только когда признается, что вещи направляются какою-то силой sub specie boni. Даже фатализм, наша нынешняя форма философского способа восприятия,— следствие этой самой древнейшей веры в божественное водительство, и следствие неосознаваемое: что будто бы именно от нас-то ход вещей и не зависит (— что будто бы мы спокойно можем предоставить идти всему своим чередом: сама же отдельная личность — всего лишь модус абсолютной реальности —).

Христианству надо сказать спасибо за:

примесь представления о вине и каре во всех понятиях
трусость перед лицом морали
это тупое доверие ходу вещей (идущему к «лучшему»)
психологическую неискренность перед собой.

(143) Разделение труда между аффектами в общественной сфере — чтобы люди и сословия прививали себе неполносоставный, но потому-то и более полезный тип души. Насколько у каждого типа, входящего в общество, некоторые аффекты стали почти что рудиментарными (ввиду опережающего развития какого-нибудь другого аффекта)

Об оправдании морали:

экономическом (стремление к наилучшему использованию индивидуальных сил с целью не допустить расточения всего исключительного)

эстетическом (развитие устойчивых типов вместе с наслаждением от собственного типа)

политическом (она — искусство выносить тяжелые условия напряженности между различными уровнями власти —

физиологическом (она дает иллюзию большего уважения к тем, кого далеко или не очень далеко обошла удача, — чтобы сохранить слабых)

(144) Любой идеал предполагает любовь и ненависть, почтение и презрение. Или primum mobile — либо позитивная эмоция, либо негативная. Ненависть и презрение, скажем, — это primum mobile всех идеалов ressentiment'a.

Законодатель (либо руководимое инстинктом общество) отбирают какое-то число состояний и аффектов, работа которых гарантирует постоянный результат (машинальность как следствие периодически возникающих потребностей в этих аффектах и состояниях).

Положим, эти состояния и аффекты вызывают какие-то мучительные переживания: тогда нужно изыскать способ преодолеть эту мучительность посредством ценностного представления — дать возможность ощутить ценность всего мучительного, а значит, в высшем смысле превратить его в наслаждение. В сжатом виде: «как сделать что-то неприятное приятным?». Скажем, если оно может служить доказательством силы, власти, способности подняться над собою. Или если в его лице мы чтим свою покорность, свою подчиненность закону. Как и доказательством в пользу солидарности, сочувствия ближнему, любви к отечеству, нашей «гуманизации», «альтруизма», «героизма».

Чтобы не воротили нос от вещей неприятных — вот в чем цель идеалов.

(146) Попробую провести экономическое оправдание добродетели. Задача — сделать человека как можно более полезным и, насколько это необходимо, уподобить его непогрешимой машине: для этой цели его надобно снабдить машинными добродетелями (—ему надлежит научиться ощущать как наиболее ценные те состояния, в коих он работает с машинальной производительностью: а для этого надо, чтобы другие добродетели предстали перед ним в как можно более отвратительном, как можно более опасном и предосудительном виде ...)

Первый камень преткновения тут — скука, однообразие, возникающие при всякой машинальной деятельности. Научить терпеть их, и не просто терпеть, а видеть скуку в ореоле какого-то высшего очарования,— вот что было доселе задачей всякого старшего школьного образования. Научить тому, что нам совершенно безразлично; и именно тут, в этой «объективной» занятости, усматривать свой «долг»; научиться ценить наслаждение и долг в отрыве друг от друга — вот она, неоценимая задача и работа всякого старшего школьного образования. Поэтому прежде воспитателем как таковым был филолог: ведь его деятельность сама по себе служит образчиком какой-то доходящей до величия монотонии деятельности: под его знаменем молодой человек учится «зубрежке» — первому условию прежнего идеала прилежания, с каким долг выполняется машинально (государственными чиновниками, супругами, конторскими писаками, читателями газет и солдатами). Подобного рода существование нуждается, может статься, в философском оправдании и прославлении еще больше, чем любое другое: ощущения отрадные должны быть обесценены какою-нибудь непогрешимой инстанцией как в принципе относящиеся к низменному уровню; «долг как таковой», может быть, даже пафос почтения ко всему, что неприятно,— и это требование звучит императивом, потусторонним всему полезному, восхитительному, целесообразному ... Машинальная форма существования как высшая, почтеннейшая форма существования, молится на самое себя. (— ее типичный представитель: Кант как фанатик формального понятия «долженствования»)

философы и прочие возвышенные кормилицы, у чьей груди молодежь вкушает молоко мудрости

(147) Поиздеваться над ложным «альтруизмом» биологов: размножение у амеб выглядит сбросом балласта, чистейшею выгодой. Извержение ненужных веществ

Как добродетели помогают прийти к власти.
Tractatus politicus.
Сочинение
Фридриха Ницше.

(148) Непрерывный ряд: «брак, собственность, язык, традиция, племя, семья, народ, государство» – непрерывные ряды низшего и высшего порядка. Экономика их состоит в превышении выгод от непрерывной работы, равно как и приумножения, над потерями: издержками взаимозаменимости частей или продления срока их работы. (Размножение рабочих частей, часто, однако, простаивающих, откуда издержки на приобретение и заметные издержки на их содержание.) Выгода состоит в том, что тут нет перерывов в работе – нет и потерь, которые они могли бы вызвать. Нет ничего более разорительного, чем новые начинания.

«Чем больше выгод для жизнедеятельности, тем больше и расходов на ее поддержание и воспроизводство (питание и размножение); тем больше и опасностей и вероятности погибнуть, еще не достигнув вершины жизни».

(149) «Проводить различие между низшим и высшим уровнями жизни в техническом отношении неоправданно, ибо всякое животное, всякое растение максимально возможно соответствуют своей задаче; полет неуклюжего жука не меньше соответствует его задаче, чем порхание бабочки — ее задаче. Тут различие экономическое, ведь сложные организмы в состоянии выполнять большее количество и более совершенной работы, а выгоды от ее результатов столь велики, что ими покрываются весьма высокие издержки на поддержание и воспроизводство жизни».

(150) Доказать, что все более экономное расходование человека и человечества, «машинерия» все более прочно срастающихся интересов и результатов работы неизбежно включают в себя встречное движение. Назову его выделением из человечества излишка роскоши: в нем на свет явится, вероятно, более сильная порода, более высокий тип человека, условия возникновения и сохранения которого будут иными, нежели для человека обычного. Понятие, парабола, которую я нашел для этого типа, выражено, как известно, словом «сверхчеловек».

На том первом отрезке пути, что обозрим нынче полностью, возникает приспособление, уплощение, китайщина более высокого порядка, инстинктивная непритязательность, довольство в самом измельчании человека — так сказать, оцепенение уровня развития человека. Как только у нас появится единое управление всемирной экономикой — а оно придет неминуемо, — человечество сможет обрести свой высший смысл в роли его служебного механизма: оно станет тогда одной чудовищной машиной, состоящей из все более мелких, все лучше «прилаженных» колесиков; властвующие и командующие будут все более становиться излишними частями; оно станет наделенным чудовищной силою целым, отдельными факторами коего будут минимальные силы, минимальные величины. Как противовес этому измельчанию и прилаживанию человека ко все более специализированной полезности потребуется обратное движение — создание человека синтезирующего, суммирующего, оправдывающего, предусловием существования коего, платформой, стоя на которой он сможет изобрести для себя более высокую форму бытия, будет эта машинизация человечества ...

Точно так же ему — «высшему человеку» — нужна будет враждебность массы, «стриженных под одну гребенку» людей, чувство дистанции по отношению к ним; на них он будет стоять, от них получать средства к существованию. Эта высшая форма аристократизма — форма будущая. Выражаясь на моральный лад, этот общий механизм, взаимная солидарность всех колес, представляет собою некий максимум эксплуатации человека: но она же предполагает тех, ради которых эта эксплуатация имеет смысл. В ином случае она и впрямь была бы просто общим снижением, снижением ценности человека как типа — феноменом регресса в больших масштабах.

— Очевидно: то, с чем я борюсь, это экономический оптимизм, гласящий, будто бы вместе с растущими издержками для всех неминуемо возрастет и выгода для всех. А мне кажется, имеет место как раз прямо противоположное: издержки для всех складываются в общий убыток — человек становится все незначительней, так что уже неизвестно, чему вообще служил этот чудовищный процесс. Какое-то «чему», какое-то новое «чему» — вот оно, то, в чем нуждается человечество ...

(151) «Современность» в притче о питании и пищеварении.

Чувствительность неизмеримо более возбудимой (— под прикрасою морализаторства — в виде роста сострадания —), изобилие несовместимых впечатлений — большим, чем когда-либо раньше: космополитизм в яствах, литературе, газетах, формах, вкусах, даже в ландшафтах и т.д.

темп этой низвергающейся лавины — prestissimo; впечатления смывают друг друга; человек инстинктивно защищается, чтобы усвоить хоть что-нибудь, проглотить, «переварить»

— отсюда вытекает ослабление пищеварительной способности. Наступает своего рода приспособление к этому переполнению впечатлениями: человек разучается действовать; все, что он может, — реагировать на стимулы, приходящие извне. Он тратит силы частично на усвоение, частично на защиту, частично на реакцию.

Глубочайшее ослабление самостоятельной деятельности: — историк, критик, аналитик, интерпретатор, наблюдатель, собиратель, читатель — все это таланты реактивные: все это — наука!

Искусное прихорашивание натуры перед «зеркалом»; интересы есть — но как бы не глубже эпидермы; глубокая холодность, безразличие, постоянно пониженная температура сразу же под тонкою поверхностью, на которой — теплота, оживление, «буря», игра волн.

Противоположность внешней оживленности и какой-то глубинной тяжести и усталости.

(152) Понятие субстанции — следствие понятия субъекта: не наоборот! Стоит нам отказаться от души, «субъекта», — и для «субстанции» не будет больше никакой предпосылки вообще. Выйдет степень сущего, а само сущее будет утрачено.

Критика «действительности»: к чему приведет представление о «большей или меньшей действительности», о градации бытия, в которую мы верим?

Степень нашего ощущения жизни и власти (логика и взаимосвязь пережитого) дает нам мерило «бытия», «реальности», не-иллюзорности.

Субъект: это терминология нашей веры в некое единство всех отдельных моментов острейшего ощущения реальности: эту веру мы понимаем как следствие одной причины, — наша вера в нашу веру заходит столь далеко, что ради нее мы воображаем себе «истину», «действительность», «субстанциальность» вообще.

«Субъект» — это фикция того, что множество одинаковых состояний в нас суть следствие единого субстрата: но это мы создали «тождество» этих состояний; фактически имеет место их отождествление человеком и приведение в порядок, а не их бытийное тождество (— таковое следует, наоборот, отрицать —)

(153) Бывает, что проявленная по отношению к нам симпатия вызывает в нас негодование: к примеру, по окончании какой-нибудь из ряду вон выходящей работы, ценность которой — в самом ее совершении. А нас поздравляют с тем, «что мы с этим управились» и т.д.

Я нередко производил на своих критиков впечатление canaille: сдается, единственный их интерес, какая-то еврейская назойливость, на которую in praxi следует отвечать пинком, — не то, что сказано, а то, что это говорю я, и то, как именно я мог дойти до того, чтобы это сказать. Меня осуждают, дабы не иметь с моим сочинением ничего общего: разъясняют, откуда оно возникло — и этого уже довольно, чтобы разделаться с ним.

Во внутреннем душевном хозяйстве первобытного человека преобладает страх перед злом. Что такое зло? Это три вещи зараз: случайное, неизвестное, внезапное. Как первобытный человек борется со злом?— Он обобщает его в виде разума, власти, даже личности. Благодаря этому он получает возможность войти с ними в своего рода соглашение и вообще воздействовать на них заблаговременно — упреждать их.

— Другой выход из положения — заявить, что их зловредность и пагубность — не более чем простая видимость: то, что несут с собою случайность, неизвестность, внезапность, истолковывается как благое намерение, как нечто осмысленное ...

— в качестве «заслуженного» интерпретируются главным образом бедствия: зло оправдывается как кара ...

— In summa: злу покоряются — вся морально-религиозная интерпретация — это всего лишь форма покорства злу.

— верить в то, что в зле заключен какой-то добрый смысл, значит отказываться от борьбы с ним.

Так вот, вся история культуры представляет собою снижение этого страха перед случайным, перед неизвестным, перед внезапным. Культура — ведь это как раз и значит научение расчету, научение каузальному мышлению, научение упреждению, научение вере в необходимость. По мере роста культуры человек все меньше нуждается в той самой первобытной форме покорства несчастью (названной религией или моралью), в том самом «оправдании несчастья». Теперь он ведет с «несчастьем» войну — он его упраздняет. Разумеется, теперь возможно то ощущение уверенности, веры в закон и предсказуемость, когда все это осознается уже как наскучившее, когда наслаждение случайным, неизвестным и внезапным выступает в виде внутреннего зуда ...

Задержимся на мгновение на этом симптоме высшей культуры — назову его пессимизмом силы.

Теперь человеку уже больше не нужно «оправдание несчастья», он с отвращением отворачивается как раз от «оправдыванья»: несчастьем он наслаждается pur, cru, а несчастье бессмысленное находит особенно интересным. Если прежде ему был надобен Бог, то теперь его приводит в восторг мировой хаос без Бога, мир случайного, в котором ужасное, сомнительное, соблазнительное — неотъемлемые его черты ...

В подобном состоянии в «оправдании» нуждается именно добро — это означает, что у него должно найтись какое-нибудь полное зла и опасностей подполье — или в нем должна быть какая-нибудь огромная глупость: тогда оно еще может импонировать.

Животная грубость уже не возбуждает никакого ужаса; самая победительная форма ума в такие времена — остроумная и удачливая наглость с позиций животного в человеке.

Отныне человек достаточно силен, чтобы не скрывать, что гнушается веры в Бога: теперь он может сызнова играть роль advocatus diaboli.

А если он in praxi ратует за поддержание добродетели, то делает это, руководствуясь теми соображениями, которые позволяют усмотреть в добродетели изощрение ума, хитрость, форму корысто- и властолюбия.

Этот пессимизм силы тоже заканчивает теодицеей, то есть абсолютным приятием мира, однако ради тех соображений, по которым прежде его отвергали, — а это значит, пониманием этого мира в качестве на деле достигнуто- го наивысшего идеала ...

Фактически любой сильный рост влечет за собою и чудовищное дробление и гибель отвалившегося:

страдание, симптомы упадка присущи временам неимоверного продвижения вперед.

любое плодотворное и мощное движение человечества вызывало заодно и какое-нибудь нигилистическое движение.

иной раз предзнаменованием резкого и судьбоносного роста, перехода в новые условия существования бывало то, что на свет появлялась самая крайняя форма пессимизма — подлинный нигилизм.

Вот что я понял.

(156) Общая концепция: двусмысленный характер нашего современного мира — одни и те же симптомы могут указывать и на упадок, и на силу. А признаки силы, достигнутого совершеннолетия на основе традиционного (отсталого) обесценившегося строя чувств могут пониматься превратно — как слабость. Короче говоря, чувство как ощущение ценности — не на высоте времени

Обобщенно: ощущение ценности всегда отстает, оно выражает условия сохранения и роста, имевшие место в какую-то гораздо более раннюю эпоху: оно борется с новыми условиями существования, потому что не из них выросло, и неизбежно понимает их превратно, внушает недоверие к ним и т.д.: оно тормозит новое, возбуждает подозрения к новому...

Примеры:

(157) Омораливание искусств. Искусство как свобода от моральной обуженности и подворотной оптики; а то и как издевка над ними. Бегство к природе, в которой прекрасное сочетается с ужасающим. Концепция великого человека.

— хрупкие, никчемные, изнеженные души, что мрачнеют даже от легкого дуновения воздуха, «прекрасные души»

— растормошить померкшие идеалы со всей их беспощадной жестокостью и брутальностью — этих роскошнейших чудовищ, каковы они и суть

— ликующее наслаждение психологическим пониманием того, что всем омораленным художникам, вопреки их собственной совести, свойственны уклончивость и лицедейство

— лживость искусства — извлечь на свет дня его имморальность

— извлечь на свет дня «основные идеализирующие силы» (чувственность, опьянение, избыточную животность натуры)

в романтизме: это постоянное espressivo — признак не силы, а ощущения нехватки

живописная музыка, так называемая драматическая, она прежде всего легче (равно как и эта грубая бульварщина и чересполосица faits и traits в roman de naturalisme)

«страсть» — дело нервов и утомленных душ; равно как и наслаждение высокогорьем, пустыней, бурями, оргиями и всякими ужасами — то есть всем массовым и массивным (у историков, к примеру

Фактически имеет место культ необузданности чувств. Почему так получается, что у сильных эпох — потребность в противоположном искусстве, потребность в бесстрастии?

красочность, гармонии, нервозная грубость оркестрового звучания; вопящие краски в романе

предпочитаются возбуждающие сюжеты (erotica, или socialistica, или pathologica: все это говорит о том, на кого нынче работают — на переутомленных, на рассеянных, на расслабленных).

— чтобы воздействие вообще дошло, приходится тиранствовать.

(159) Заключение. — Наконец-то мы набрались духу, чтобы оправдать правило!

(160) Наука, две ее стороны:

обращенная к личности

обращенная к комплексу культуры («уровни»)

— противоположные оценки с той и с другой стороны.

(161) вместо «общества» — комплекс культуры как мой главный интерес (как бы целое относительно своих частей)

(162) Что за методы надо применять к первобытным народам; а что «варварский» характер методов не содержит в себе ничего произвольного и прихотливого, в этом может убедиться in praxi всякий, кто, при всей своей европейской изнеженности, столкнется с необходимостью управлять варварами в Конго или где еще там.

(163) Догадка о росте совокупной власти: высчитать, в какой мере в этот рост входит и заслуга личностей, сословий, эпох, народов.

Сдвиг центра тяжести той или иной культуры.

Издержки всякого заметного роста: зависит от того, кто их несет! В этом отношении нынче они должны быть чудовищными.

Революция вызвала к жизни Наполеона: в этом ее оправдание. Подобную цену можно бы заплатить за крушение всей нашей цивилизации в анархизме. Наполеон вызвал к жизни национализм: в этом его ограниченность.

Моральность и неморальность, конечно, не в счет: ведь эти понятия даже не затрагивают ценности человека.

Начинается

Ценность человека — не в его полезности: ведь если бы даже не было никого, кому он мог бы пригодиться, он все равно продолжал бы жить. И почему бы как раз тому человеку, чьи воздействия были наиболее губительными, не оказаться венцом всего человеческого рода — столь высоким, столь недосягаемым, что все мерли бы от зависти к нему

(164) А. Методы достижения власти: вводить новую добродетель под именем старой

: возбуждать «интерес» к ней («счастье» – ее следствие, и наоборот)

: искусством очернять то, что ей противится

: использовать для ее возвеличивания благоприятные для нее возможности и случаи

: путем отбора и жертвоприношений делать ее приверженцев фанатиками

: символику широкого размаха

В. Власть, когда она уже достигнута

1) методы принуждения, используемые добродетелью
2) методы растления, используемые добродетелью
3) этикет (придворный), используемый добродетелью

— Художники не являются людьми великой страсти, как бы они ни внушали это нам и себе самим. И притом по двум причинам: они совершенно не стыдятся себя (они потакают себе самим фактом своей жизни; они подглядывают за собою, они чересчур любознательны ... ) и совершенно не ведают стыда перед великой страстью (они эксплуатируют ее в своих артистических интересах, такая алчности своего таланта ... ).

Но, во-вторых: 1) их вампир, их талант, как правило, косо смотрит на это расточение силы, что зовется страстью; 2) их художническая скупость охраняет их от страсти.

Тот, у кого есть талант, как раз и бывает жертвою своего таланта: живет под вампирической властью таланта, живет —

Живописуя свои страсти, с ними не совладаешь: скорее, с ними можно совладать на то время, пока их живописуешь. Гёте учит другому: тут он захотел понять себя превратно — потому и почувствовал себя неловко

— зияние меж двух ничто —

(166) — связывать порок с чем-то крайне постыдным, и тогда в конце концов люди научатся избегать порока, дабы избавиться от того, что с ним связано. Это пресловутый случай Тангейзера. Музыкою Вагнера выведенный из терпения, Тангейзер не выдерживает даже у г-жи Венеры: добродетель одним махом становится притягательной; некая тюрингская дева растет в цене; и, прибегая к сильному выражению, ему по вкусу оказывается даже манера Вольфрама фон Эшенбаха.

(167) — нам, нынешним фаталистам, скорее придется по сердцу сладострастная меланхолия какого-нибудь мавританского танца, чем эта венская чувственность немецкого вальса,— чувственность чересчур белокурая, чересчур тупоумная.

(168) Современное искусство тиранить в качестве искусства. — Какая-то грубая и чрезмерно подчеркнутая логика рисунка; мотив, упрощенный до степени формулы, — формула тиранит. В самих линиях рисунка — дикая плотность, угнетающая массивность, что только смущает чувства; звериная грубость красок, сюжета, страстей. Пример: Золя, Вагнер; на более духовном уровне — Тэн. Стало быть, логика, массивность и звериная грубость ...

Люди ценят вещь соответственно расходам, которые они ради нее понесли. Чтобы сделать какую-нибудь добродетель заманчивой, надо заставить их — или обольстить — выложить за нее много



Как испортить людям удовольствие от какого-нибудь порока? Да сделать так, чтобы удовольствия от него они не получали. Как внушить пьянчуге, что алкоголь отвратителен? Сделать его отвратительным, подмешав в него горечавку. Вот и к пороку надо что-нибудь подмешивать: это первейшая заповедь моралиста.

(170) Стадный инстинкт понимает как нечто наивысшее и ценнейшее середину и посредственность — место, на котором находится большинство; и то, каким образом оно там находится; значит, он — враг всякой иерархии, рассматривающий подъем из низов к вершинам как понижение в ранге от подавляющего большинства до узкого круга избранных. Исключительные люди, все равно, над стадом ли они или под ним, стадом ощущаются как нечто себе враждебное и вредоносное. В отношении тех исключений, что сверху — более сильных, могущественных, мудрых, продуктивных, — оно применяет прием: склонить их к роли хранителей, пастырей, стражей — к роли своих первых слуг: тем самым стадо обратило опасность себе на пользу. В середине страха не испытывают; тут человек ни с чем не остается один на один; тут мало места для расхождения во взглядах; тут царит тождество; тут себе не ставят в вину собственное существование, а ощущают его как оправданное, тут господствует довольство. Недоверие обращено тут на исключительных; быть исключительным — значит быть виновным.

(171) Выпадет ли изо всей цепи искусства и науки звено, если из нее исчезнет женщина, дело рук женщины? Допустим исключительный случай — он только докажет правило — женщина доводит до совершенства все, что не есть дело, — письма, мемуары, даже тончайшую ручную работу, какая только бывает, короче говоря, все, что не профессионально, — как раз потому, что тут она доводит до совершенства самое себя, ибо повинуется тем самым тому единственному стимулу к занятиям искусством, какой у нее есть, — она хочет нравиться ... Но что делать женщине со страстным безразличием подлинного художника, придающего гораздо больше значения какому-нибудь звуку, какому-нибудь оттенку, какому-нибудь «гопля!», чем себе самому? Который руками и ногами держится за свои потаеннейшие глубины? Который не придает цены ни одной вещи на свете, разве только она способна служить формою (— разве только она отрекается от себя, разве только становится общедоступною —). Искусство, как им занимается художник, — неужто вам неведомо, что это такое: покушение на все pudeurs?... Лишь в этом столетии женщина отважилась замахнуться на литературу (—vers la canaille plumière, écrivassière, говоря вместе со стариком Мирабо): она писательствует, она художничает, она утрачивает инстинкт. Зачем же, позволительно спросить?

вершина современной лирики, взятая двумя братьями-гениями, Генрихом Гейне и Альфредом де Мюссе

Наши бессмертные — у нас их не слишком много: Альфред де Мюссе, Генрих Гейне, с. 267.

Шиллер был театральным маэстро: но какое нам дело до театра!

(172) Главное положение. В какой мере законченный нигилизм — это неизбежное следствие прежних идеалов.

— неполный нигилизм, его формы: мы живем в его гуще

— попытки уйти от нигилизма, не переоценивая тех ценностей: они вызывают к жизни противоположное, обостряют проблему.

(173) Законченный нигилист — взгляд нигилиста, идеализирующий все в направлении безобразного, изменяющий своим воспоминаниям (— он дает им опасть, словно листьям; он не оберегает их от выцветания до мертвецкого цвета, который слабость изливает на дальнее и минувшее; а то, чего он не делает с собою, он не делает и со всем прошедшим человечества, — он дает ему опасть)

(174) Что выйдет из человека, если у него нет больше причин обороняться и нападать? Что останется от его аффектов, если они у него пропадут, — дающих ему щит и меч?

(175) Надо шаг за шагом умалять и ограничивать царство морального сознания; надо извлекать на свет и отдавать должное именам тех инстинктов, которые работают тут на самом деле и которые издавна скрывались под ханжескими именами добродетели; надо — из стыда перед своей все более властно вещающей «честностью» — забыть стыд, что хотел бы очернить и ложью изгнать естественные инстинкты. Сколь далеко может зайти избавление от добродетели — это и есть мерило силы; а вершиною всего, если уж понятие «добродетель» воспринять до такой степени по-новому, будет мысль о том, что она равнозначна virtù, добродетели эпохи Возрождения, добродетели без примеси моралина. Но когда это еще будет — мы ведь покамест страшно далеки от такого идеала!

Умаление сферы морали: это признак ее прогресса. Всюду, где еще не получалось мыслить каузально, мыслили морально.

(176) К лишения морали естественности. имеет место, когда поступок отделяют от человека; когда ненависть или презрение обращают против «греха»; когда верят, будто есть поступки, хорошие или плохие сами по себе.

(177) Реабилитация «природы»: поступок сам по себе совершенно лишен всякой ценности — ведь все зависит от того, кто его совершает. Одно и то же «преступление» в одном случае может оказаться высочайшей привилегией, в другом — клеймом позора. А на самом деле это эгоизм выносящего суждение понимает поступок или совершившего поступок в зависимости от собственной своей выгоды либо ущерба (— или же от сходства либо несходства с собою).

Какова, однако, эпоха, когда от Божества требуют дождя, когда верят, что обращенная к нему мольба может оказать действие, сходное с действием диуретика!

«Верою» или «делами»? Но что к «делам», привычности определенных дел добавляется какой-то определенный способ ценить и наконец умонастроение,— это столь же естественно, сколь противоестественно, что одно только наделение ценностью может породить «дела». Надо упражняться — не в усилении эмоциональных оценок, а в действии; сперва надо что-то уметь ... Христианский дилетантизм Лютера. Вера — это паллиатив. Подоплека всего — глубокая убежденность, а также инстинктивное признание Лютером и ему подобными своей неспособности на христианские дела, сугубо личная коллизия, упрятанная под крайнюю степень сомнения в том, уж не греховно ли, уж не от нечистого ли всякое действие вообще,— тогда ценность существования приходится на отдельные напряженно-идеалистические состояния бездеятельности (молитву, излияние чувства и т.д.). Да и не был ли он, в конце концов, прав: инстинкты, проявленные всеми делами реформаторов, были самыми зверскими, какие только есть на свете. Они могли выдерживать жизнь, лишь совершенно отворачиваясь от себя, погружаясь в ее противоположность, считая ее иллюзией («вера»).

(179) Преступление подпадает под понятие: «восстание против общественного порядка». Восставшего не наказывают: его подавляют. Восставший может оказаться человеком жалким и презренным; но в восстании как таковом презирать нечего — и восстание против общества нашего типа само по себе еще отнюдь не снижает ценности человека. Бывают случаи, когда такому повстанцу даже подобают почести за то, что в нашем обществе он почувствовал то, с чем надобно вести войну, — когда он будит нас из спячки.

Если преступник совершил что-то определенное, это вовсе не противоречит тому, что всем своим инстинктом он ведет войну с порядком как таковым: его злодеяние — лишь симптом.

Понятие наказания надо свести к понятию подавления восстания, принятия мер безопасности против усмиренных (полное или частичное заключение). Но наказание не должно быть выражением презрения: преступник — во всяком случае человек, рискующий жизнью, честью, свободой, отважный человек. Равным образом не следует воспринимать наказание как наложенное на человека покаяние или как выплату в рассрочку, как будто между виной и наказанием есть какой-то натуральный обмен, — наказание не очищает, ибо преступление не оскверняет.

Нельзя отнимать у преступника возможность заключить с обществом мир самому — если только, конечно, он не из расы преступников. В последнем случае с ним надо начинать войну еще до того, как он предпринял что-нибудь враждебное (и первое, что с ним надо будет сделать, когда он уже взят под стражу, — это кастрировать его).

Не следует вменять преступнику в вину ни его плохие манеры, ни низкий умственный уровень. Чаще всего бывает, что он превратно понимает себя самого: особенно часто до его сознания не доходит, faute de lecture, его собственный бунтовщический инстинкт, rancune des déclassé, а также и то, что под действием страха, неудачи он станет чернить и бесчестить свое дело: не говоря уж о тех случаях, когда, если разобраться с точки зрения психологии, преступник уступает какому-то невразумительному влечению, придавая своему деянию ложный мотив путем введения побочной линии (скажем, ограбления, — а нужна ему была кровь ... ).

Не стоит определять ценность человека по одному отдельно взятому его деянию. От этого предостерегал Наполеон. И именно деяния наиболее заметные совершенно нехарактерны. Если у нашего брата на совести нет никакого преступления, скажем убийства, то в чем тут дело? В том, что не хватило нескольких благоприятных для этого обстоятельств. А если б мы это сделали, как это сказалось бы на нашей ценности? Упали бы мы в цене, совершив несколько преступлений? Напротив: не всякий может совершить несколько преступлений. Вообще-то, нас стали бы презирать, если б не считали способными при известных обстоятельствах убить человека. Почти во всех преступлениях выявляются, в числе прочих, качества, которые не должны отсутствовать у мужчины. Не зря сказал Достоевский об обитателях сибирских каторжных тюрем, что они составляли наиболее сильную и ценную часть русского народа. И если преступник у нас подобен чахлому и захиревшему растению, то это не делает чести нашим общественным отношениям; в эпоху Возрождения преступник цвел пышным цветом, добыв себе свой собственный вид добродетели — добродетели, разумеется, в стиле Возрождения, virtù, добродетели без моралина.

Можно возвысить лишь тех людей, с которыми нельзя обращаться презрительно; моральное презрение гораздо более способно обесчестить и нанести ущерб, чем какое-нибудь преступление.

(180) эти великие эротики идеала, святые преображенной и никем не оцененной чувственности, эти типичные апостолы «любви» (каковы Иисус Назарянин, святой Франциск Ассизский, святой Франческо Паольский): у них от невежества ошибочный половой инстинкт как бы сбивается с пути, покуда ему не приходится удовлетворяться уже только фантомами: «Богом», «человеком», «природою». (Само это удовлетворение — не просто мнимое: оно происходит у переживающих экстаз в «unio mystica» — пусть сколь угодно вне их воли и «разумения» — не без побочных физиологических симптомов самого что ни на есть чувственного и естественного полового удовлетворения.)

Природа жестока в своей непомраченности; цинична своими солнечными восходами

мы ненавидим все умилительное

бегство туда, где природа волнует наши чувства и наше воображение; где нам не надо ничего любить, где ничто не напоминает нам о моральных мнимостях и лакомствах этой северной природы, — и так и в искусствах. Мы предпочитаем то, что больше не напоминает нам о «добром и злом». Наша моралистическая отзывчивость и способность сопереживания словно находит себе убежище в ужасающей и блаженной природе, в фатализме чувств и сил природы. Жизнь без доброты

отрадно глядеть на величественное безразличие природы к добру и злу

Никакой справедливости в истории, никакой доброты в природе: поэтому-то пессимиста, если он заодно и артист, тянет in historicis туда, где даже отсутствие справедливости проявляется с какой-то величественной наивностью, где выражается прямо-таки совершенство...

а равно и в природе — туда, где ее зло и безразличие неприкрыты, где на ней лежит печать совершенства...

Нигилистического художника можно узнать по его особой тяге к циничной истории, к циничной природе.

(XVIII столетие — эпоха изящества, тонкости и généreux sentiments)

Не «возврат к природе»: ведь никакого естественного человечества никогда еще не было. Схоластика не- и противоестественных ценностей — это закон, это то, с чего начинают; к природе человек приходит после долгой борьбы — он никогда не «возвращается» ... Природа: это значит — отважиться стать неморальным подобно природе.

Мы грубее, прямолинейней, ироничней относимся к благородным чувствам, даже если сами охвачены ими.

Ближе к природе — наше первое общество, общество богатых и праздных: идет охота друг на друга, половая любовь — своего рода спорт, причем брак становится препятствием и раздражителем; развлечения и жизнь ради удовольствий; ценятся в первую голову телесные достоинства, любопытство и авантюризм.

Ближе к природе — наше отношение к познанию: нам свойствен libertinage мысли во всей его невинности, нам претят манеры патетические и иератические, нас восхищает все самое запретное, и мы утратили бы всякий интерес к познанию, если бы на пути к нему нам пришлось бы скучать.

Ближе к природе — наше отношение к морали. Принципы стали посмешищем; никто больше не позволяет себе упоминать о своем «долге» без иронии. Ценится же умонастроение, выражающее готовность прийти на помощь, доброжелательность (— когда мораль видят в инстинкте, а на остальное плюют —). Кроме того, еще несколько понятий, касающихся чести.

Ближе к природе — наша позиция in politicis: мы видим в политике проблему власти, столкновения одного квантума власти с другим. Мы не верим в право, которое не зиждилось бы на власти настоять на своем: все права, на наш вкус, — это завоевания.

Ближе к природе — наша оценка великих людей и событий: страсть в наших глазах — это привилегия, и мы не считаем великим ничего, в чем не было бы какой-то великой преступности; всякое величие мы рассматриваем как сознательный выход за рамки морали.

Ближе к природе — наше отношение к ней самой: мы любим ее уже не за ее «невинность», «разумность», «красоту», мы ее хорошенько «вываляли в грязи» и «оболванили». Но вместо того, чтобы ее за это презирать, мы теперь чувствуем себя в ней уютнее, мы в ней как дома. Она вовсе не взывает к добродетели: за это мы ее и ценим.

Ближе к природе — наше отношение к искусству: мы не требуем от него прекрасной лжи и т.д.; у нас царит брутальный позитивизм, констатирующий происходящее безо всякого волнения.

In summa: имеются признаки того, что европейцы XIX столетия уже меньше стыдятся своих инстинктов; они уже сделали порядочный шаг, чтобы некогда осознать свою безусловную естественность, то есть неморальность, не впадая при этом в ожесточение, а, напротив, имея достаточно силы, чтобы без паники воспринимать себя только так.

Для некоторых ушей это звучит так, будто разложение зашло уже далеко: а правда то, что человек не приблизился к той «природе», о коей говорит Руссо, но сделал еще один шаг по пути к цивилизации, с отвращением им отвергнутой. Мы нарастили свои силы: мы вновь подошли к XVII столетию, особенно к вкусам его последних лет (Данкур, Лесаж, Реньяр).

(183) Протестантизм, эта духовно нечистоплотная и скучная форма декаданса, в которой христианство доселе умело сохраняться на посредственном Севере: он драгоценен для познания как нечто половинчатое и комплексное, поскольку оно свело воедино в сходствующих между собою умах переживания различного уровня и происхождения

Ценность комплексных образований, душевной мозаики, даже беспорядочного и запущенного домашнего хозяйства разума

гомеопатическое христианство, христианство протестантских сельских пасторов

протестантизм разнузданный, протестантизм придворных проповедников и спекулянтов-антисемитов.

(184) — если философ безмолвствует, это может говорить о величии души; если он себе противоречит, это может говорить о любви; и возможна в человеке познания какая-то божественность, которая лжет ...

Кто-то однажды не без тонкости заметил: «il est indigne de grands cœurs de répandre le trouble, qu'ils ressentent»: только надо к этому добавить, что величие сердца может заключаться еще и в том, чтобы не страшиться и самого недостойного положения ... Когда женщина любит, она жертвует честью ...; когда «любит» человек познания, он жертвует порядочностью; когда любит Бог, он становится евреем ...

Сколько досадной тяжеловесности, бессилия, сырости, шлафрока, сколько «пива» в немецкой интеллигенции! Алкоголизм же немецкой ученой молодежи — почти что скандал и уж во всяком случае заставляет глубоко усомниться в наличии у нее умственного начала; это пиво вызывает вялотекущее вырождение: когда-то, в одном случае, имевшем скандальную известность, я попал тут в самую точку (вырождение Штрауса в автора «древней и новой веры»). Немецких ученых, обладающих «умом», всегда можно было по пальцам перечесть (— а ведь обладать им — этого еще не достаточно: сначала-то надо его добыть, извлечь дух из себя ...): остальные ученые имеют в своем распоряжении рассудок, а некоторые из них, к счастью, то пресловутое «детское простодушие», которому дано предчувствовать ... Это даже наша гордость: пользуясь «предчувствием», немецкая наука открыла вещи трудноуловимые и, может статься, вообще не существующие. Чтобы, будучи немцем, не предчувствовать на такой манер, надо быть почти что евреем.

Первый тезис: моральных поступков вообще не бывает — все это одно только воображение.

Они не просто недоказуемы (как это признал, к примеру, Кант, а равно и христианство) — они вообще невозможны. Благодаря некоему психологическому недоразумению изобрели какую-то противоположность движущим силам «человеческих поступков» — и вот полагают, будто тем самым указали на другой их вид; выдумали какое-то primum mobile, которого вообще не существует. Сообразуясь с тою оценкой, которая вообще пустила в оборот противоположность «морального» и «неморального», следует сказать:

существуют одни только неморальные цели и поступки.

Второй тезис. Все это разделение на «моральное» и «неморальное» исходит из того, что как моральные, так и неморальные поступки — это акты свободной произвольности, а говоря короче, что таковая существует, или, иначе выражаясь, — что моральная оценка соотносится вообще лишь с одним родом целей и поступков — а именно — свободных.

Но весь этот род целей и поступков — вещь сугубо воображаемая; мира, к коему приложимо одно только моральное мерило, вообще не бывает

не бывает ни моральных, ни неморальных поступков.



Психологическое заблуждение, от которого пошла пара противоположных понятий «моральное» и «неморальное».

«бескорыстный», «неэгоистичный», «самоотверженный» — все это нереально, выдумано.

Ошибочен догматизм в отношении «ego»: оно воспринимается на атомистический лад, в мнимом противоположении «не-я»; а равным образом и как изъятое из становления, как нечто сущее. Ошибочна субстанциализация «я»: она (в надежде на индивидуальное бессмертие) превращена в догмат главным образом под давлением религиозно-моральной дисциплины. В итоге этого искусственного отторжения и толкования <его> как самодовлеющего получилась <его> ценностная противоположность, казавшаяся непреложною: отдельное <его> и чудовищное <не-я>. Казалось очевидным, что ценность отдельного <его> может заключаться лишь в том, чтобы соотноситься с этим чудовищным «не-я», то есть ему подчиняться, и существовать ради него. Тут все определяли стадные инстинкты: этим инстинктам ничто не претит так, как суверенность отдельной личности. Но, положим, <его> понято как нечто самодовлеющее — тогда его ценность должна заключаться в самоотверженности.

Итак: 1) мнимое обособление «индивидуума» в виде атома

2) восхваление стада, с отвращением отвергающего стремление остаться атомом как враждебное себе

3) как следствие: победа над личностью путем перенаправления ее цели

4) теперь стало казаться, будто существуют поступки самоотверженные: вокруг них нафантазировали целую кучу противоположностей.

5) стали задаваться вопросом: совершая какие поступки, человек относится к себе одобрительнее всего? На них-то (на половое начало, корыстолюбие, властолюбие, жестокость и т.д.) и излились широким потоком анафемы, ненависть, презрение: люди поверили, будто существуют побуждения неэгоистичные, все эгоистичные побуждения отвергли и стали требовать <только> неэгоистичных.

6) следствие отсюда: чего всем этим добились? Побуждения сильнейшие, естественнейшие, более того, единственно реальные оказались в опале — впредь, чтобы считать поступок похвальным, приходилось отвергать в нем присутствие таких побуждений.

чудовищные подделки in psychologicis. Даже любому виду «самодовольства» приходилось обеспечивать себе право на существование лишь благодаря тому, что его превратно понимали и объясняли себе sub specie boni.

И наоборот: та порода, которой было выгодно лишить человека ощущения самодовольства (представители стадного инстинкта — скажем, жрецы и философы), приобрела тонкость и психологическую проницательность, чтобы суметь показать, насколько же кругом все еще царит эгоизм. Вывод христианства: «Все — грех, даже наши добродетели. Человек абсолютно порочен. Неэгоистичный поступок невозможен». Первородный грех. Короче говоря: приведя свой инстинкт в противоречие с каким-то сугубо воображаемым миром добра, человек закончил уничижением себя — неспособного совершать «добрые» поступки.

NB. Христианство знаменует собою, стало быть, некий прогресс в психологическом обострении зрения: Ларошфуко и Паскаль. Оно поняло сущностное тождество человеческих поступков и их ценностное тождество в решающем пункте (— все они неморальны).

И вот всерьез была поставлена цель сформировать людей, в которых эгоизм умерщвлен, — жрецов, святых. И если еще были сомнения в возможности достичь «совершенства», то сомнения в возможности знать, что такое совершенство, отпали.

Физиология святых, жрецов, «добрых людей», разумеется, неизбежно оказалась чистейшей фантасмагорией. Подлинные мотивы поступков объявлялись скверной: чтобы вообще сохранить возможность совершать поступки, предписывать поступки, приходилось характеризовать как возможные и словно бы освящать их — поступки, невозможные в принципе. С тою же лживостью, с какой прежде клеветали, отныне стали воздавать почести и идеализировать.

ярость против инстинктов жизни — «священна», почтенна.

Абсолютное целомудрие, абсолютное послушание, абсолютная нищета: вот идеал жрецов.

Милостыня, сострадание; жертвенность, рыцарство; отрицание красоты, разума, чувственности; косые взгляды на все проявления сильного характера: вот идеал мирян.

Но дело заходит дальше: оклеветанные инстинкты тоже пытаются добиться своего (скажем, Лютерова реформация: грубейшая форма моральной лживости — под видом «евангелической свободы») — их переименовывают, присваивая им освященные имена.

: оклеветанные инстинкты пытаются доказать, что они необходимы, дабы добродетельные могли существовать вообще: надобно vivre, pour vivre pour autrui. Эгоизм — средство достижения цели ...

: еще дальше: теперь стараются признать право на существование за побуждениями как эгоистическими, так и альтруистическими, — равные права как для тех, так и для других (с точки зрения пользы)

: еще дальше: ищут высшей полезности в предпочтении эгоистической точки зрения, отдаваемом перед альтруистической — бесполезной для счастья для большинства, то есть содействия человечеству и т. д. Иными словами: некоторое преимущество отдается правам ego, но в какой-то крайне альтруистической перспективе («общей пользы для человечества»)

: стараются примирить альтруистический образ действий с естественностью, ищут альтруистическое начало в самой основе жизни; пытаются понять как эгоистическое, так и альтруистическое одинаково коренящимися в глубинах жизни и природы.

: грезят о каком-то исчезновении этого противоречия в неопределенном будущем, когда благодаря все большей взаимной адаптации эгоистическое станет заодно и альтруистическим ...

: в конце концов возникает понимание того, что альтруистические поступки — это всего только разновидность эгоистических и что уменьшение любви к ближнему — свидетельство роста индивидуальной власти и личного начала. Короче говоря, что, делая человека злым, его улучшают, — и что одно предполагает другое ... Тем самым поднимается занавес, и открываются чудовищные подлоги, какие совершала психология прежних видов морали.

Следствия: бывают исключительно одни только неморальные цели и поступки

стало быть, так называемые моральные <цели и поступки> надлежит разоблачить как неморальные.

(—это задача Tractatus politicus)

(— выведение всех <аффектов> из единой воли к власти: у всех у них — одна сущность)

(— понятие жизни — в мнимом противоречии («доброе и злое») выражаются степени власти инстинктов, сложившаяся на данный момент иерархия, в рамках которой держатся в узде или берутся на службу какие-то из инстинктов)

(— оправдание морали: экономическое и т.д.)

Против второго тезиса. Детерминизм: попытка спасти построенный на морали мир, переместив его — в неизвестное. Детерминизм — всего лишь некий фокус, заставляющий исчезнуть наши способы ценить, не нашедшие себе места в механистически представленном мире. Поэтому необходимо атаковать и подорвать детерминизм: а равным образом и опровергнуть наше право различать мир сам по себе и мир феноменов.

а) не следует судить о ценности человека по отдельным его произведениям. Поступки не глубже эпидермы. Нет ничего более редкостного, чем личный поступок. Сословие, чин, раса, окружение, случай — все это гораздо раньше, нежели «личность», выражается в произведении или деле.

b) не следует даже предполагать, что у многих и многих людей имеется «личность». И тогда получится, что некоторые люди обладают несколькими личностями, а большинство — вообще никакими. Всюду, где преобладают качества посредственности, важные для воспроизведения типа, личность оказалась бы расточительством, роскошью, и тут не было бы никакого смысла стремиться к какой-то «личности». Это носильщики, трансмиссионные механизмы.

с) «личность» — факт относительно изолированный; а в отношении куда как большей важности воспроизводства и посредственности — стало быть, чуть ли не что-то противоестественное. Чтобы возникла личность, нужна своевременная изоляция, принуждение к существованию в условиях обороны и нападения, что-то вроде самозаточения, какая-то усиленная герметизация; но главное — гораздо меньшая впечатлительность, чем у среднего человека, человеческие черты которого заносятся в него, точно заразой.

Первейший вопрос касательно иерархии: насколько человек — одиночка или член стада

(в последнем случае его ценность заключена в качествах, обеспечивающих существование его стада, его типа, в ином случае — в том, что его отделяет, изолирует, защищает и позволяет ему держаться одиночкой.

Следствие: не надо судить о типе одиночек по критериям стадного типа, а о стадном типе — по критериям типа одиночек.

С высшей точки зрения необходимы оба типа; равным образом необходим и их антагонизм — и никакую мысль не следует гнать от себя более решительно, чем ту «желательность», чтобы из них вышло нечто третье («добродетель» как гермафродитство). Это столь же мало «желательно», как уподобление и примирение полов. Следует развивать типическое и дальше, разверзать пропасть между типами все шире ...

Понятие вырождения в том и другом случае: это когда стадо усваивает качества одиночек, а те — качества стада, — короче говоря, когда они взаимно уподобляются. Это понятие вырождения моральной оценке не подлежит.

(188) В сравнении с музыкою всякое сообщение словами — какое-то бесстыдство; слово разжижает и отупляет; слово обезличивает: нечто необыденное превращается словом в дюжинное.

Гибель и вырождение вида одиночек гораздо более масштабны и ужасающи: против них инстинкт стада, традиция ценностей; их орудия обороны, их защитные инстинкты с самого начала недостаточно сильны, недостаточно надежны — чтобы они процветали, нужны обильные милости случая. (А они процветают чаще всего в стихии самой низменной и для общества потерянной: кто ищет личность, тот найдет ее там гораздо скорее, чем в средних классах!)

борьба сословий и классов, добивающаяся «равноправия». Как только с ней более или менее покончено, завязывается борьба с личностями-одиночками. В каком-то смысле таковым легче всего сохраняться и развиваться в демократическом обществе: а именно в таком, где уже не нужны наиболее грубые методы обороны, а известная привычка к порядку, честности, справедливости, доверию входит в состав обыкновенных условий существования.

Самых сильных нужно обуздывать всего надежней, держать под надзором, заковывать в цепи и глаз с них не спускать: этого хочет инстинкт стада. Для них — режим самообуздания, аскетической отстраненности от толпы, а то и «долга» работы на износ, при которой человеку уже не до себя.

укрывать свою зависть к деловой сметке евреев под покровом формул — это по-антисемитски, это пошлость, это свинская

Основная позиция: разверзать дистанции, но не создавать противоречий.

отделять промежуточные формы и сводить на нет их воздействия: вот главный способ сохранять дистанции.

(190) Этот нелепый и презренный сорт идеализма, желающий, чтобы посредственность не была посредственной, и негодующий по поводу ее трусости, лживости, ничтожности и никчемности, вместо того чтобы видеть в исключительности козырь. Но ведь желать нужно этого, и ничего иного! А пропасть надо разверзать все шире! Надобно принудить высшую породу обособиться посредством жертвы, которую она должна принести на алтарь собственного бытия

(191) NB. В какой мере христианские столетия со своим пессимизмом были сильнее, нежели XVIII столетие

— соответственно трагическая эпоха у греков —

слабее, научнее и

— XIX столетие в сравнении с XVIII —

в чем наследует

в чем в сравнении с ним отступает вспять, бездарней, безвкусней

в чем продвигается вперед
(мрачнее, реалистичный, сильнее —)

(192) Вашего Генрика Ибсена я вполне раскусил. Со всею своей «волей к истине» он так и не отважился освободиться от иллюзионизма морали, говорящего «свобода», но не желающего признаться себе в том, что свобода — вторая ступень в метаморфозе «воли к власти» для тех, у кого последней нет. А на первой требуют справедливости от тех, у кого власть есть. На второй говорят «свобода», то есть желают отделаться от тех, у кого есть власть. На третьей говорят «равноправие», то есть, еще не набрав решающего перевеса сил, желают воспрепятствовать росту власти своих конкурентов.

от меня никогда ни на миг не ускользала компрометирующая посредственность протестантизма, его богословов и проповедников.

(193) Не «улучшать» людей, не обращаться к ним с какими-то нотациями, так, будто «нравственность сама по себе» или идеальный человек вообще существуют: а создавать условия, при которых необходимы более сильные люди, которые в свою очередь будут нуждаться, а стало быть, и иметь, какую-то мораль (точнее – какую-то телесно-духовную дисциплину), дающую силы!

И не поддаваться соблазну голубых очей или вздымающейся груди: величие души исключает всякую романтику. И, увы, даже всякую любезность!

(194) Посмотрим, что творит «истинный христианин» с тем, что перечит его инстинкту: он пятнает грязью и подозрением все красивое, великолепное, богатое, гордое, уверенное в своих силах, все, что познаёт, пользуется своим могуществом, — in summa всю культуру: а умысел его — отнять у нее чистую совесть ...

Прочтите как-нибудь Петрония сразу вслед за Новым Заветом: с каким облегчением вы вздохнете и выдохнете эту проклятую атмосферу ханжества!

(195) образ мыслей, именующий себя «идеализмом» и не желающий позволить посредственности быть посредственной, а женщине — женщиной. Да нельзя же стричь всех под одну гребенку! Нам надо уяснить себе, как дорого приходится платить за добродетель и что добродетель — отнюдь не усредненные пожелания, но некое благородное сумасбродство, прекрасное исключение, преимущество коего в том, чтобы готовить человека к силе ...

(196) бабенки, только и ждущие, пока жрец или градоначальник разрешит удовлетворять их половую потребность, и дающие обещание удовлетворять ее всегда с одним мужчиной

о том, что удовлетворение полового влечения и проблема потомства — вещи и интересы в корне различные, а «брак», как и все установления, — нечто в корне лживое ...

Нельзя давать сбить себя с толку: «не судите», говорят они, но посылают в преисподнюю все то, что не их веры. Говоря, что судит Бог, они судят сами; возвеличивая Бога, они возвеличивают себя: требуя тех добродетелей, на какие способны сами,— более того, которые им необходимы, чтобы выдерживать жизнь,— они разыгрывают величественный спектакль войны и борьбы за добро: а на самом-то деле бьются всего лишь за сохранение собственного типа. Являя себя в своем кругу миролюбивыми, мягкосердечными, кроткими, радушными, веселыми, они следуют своим глубочайшим стадным потребностям: их хитрости, однако, угодно еще и требовать этого от себя. И вот даже то, чего все равно не избежать, предстает в виде покорности, «то есть» заслуги, — это усиливает их самомнение ...

— непрестанно возвеличивать себя, но ни за что себе в этом не признаваться. Совершеннейшее партийное ханжество, присвоившее право на добродетель и на состязание за добродетель: а также и на познание, на «истину»: а также и на грядущее владычество и мщение всем врагам

— ох уж эта смиренная, целомудренная, кроткая лживость! Просто невыносимо! ... «Пусть в нашу пользу свидетельствует наша добродетель, наше блаженство, наша невзыскательность!»

— пробить себе дорогу в мире, добиться признания: вот тут и становится очевидным, сколько в них еврейской крови и хитрости. 1) надо отмежеваться, и притом явно, 2) надо считать себя «избранным народом», и притом тайно, 3) надо устанавливать не иерархию ценностей, а противоположности: «мы» и «мир»

(198) Стоило бы однажды прочесть Новый Завет как книгу совращения:

добродетель присваивается, становится инстинктивной, чтобы с ее помощью расположить общее мнение в свою пользу

и притом добродетель наискромнейшая, для которой существует идеальная стадная овца, и больше ничего (даже овчар —): добродетель малая, слабая, благожелательная, спешащая на помощь и благостная, нисколько не претендующая ни на что внешнее, — «мир» она тщательно обособляет от себя

это нелепейшее самомнение, как будто судьбы человечества до такой степени вращаются вокруг них, что по одну сторону — их община в качестве истины, а по другую — мир в качестве заблуждения, вечно-предосудительного и осужденного.

эта нелепейшая ненависть ко всему, что в силе: но трогать его — ни-ни! Какая-то внутренняя оторванность, внешне предоставляющая всему идти как заведено (сервилизм, раболепие; умение изо всего делать себе средство служения Богу и добродетели)

женщина: маленький очаг возгорания посреди тучи дыма и лжи.

Христианство как выведение стадных животных; мелкие добродетели стадных животных в качестве добродетели как таковой (— условия и методы самосохранения ничтожнейшей породы людей с дипломом добродетели; Новый Завет — лучшая книга совращения)

Брак стоит ровно столько, сколько стоят те, что его заключают: стало быть, в среднем он не стоит почти ничего — а «брак сам по себе» вообще ничего не стоит, как, кстати, и любой институт.

(199) христианство как лишение естественности стадной морали: в условиях абсолютно превратного понимания и самоослепления

демократизация — несколько более естественный ее вид, немногим менее лживый

Факт: угнетенные, чернь, несметное количество рабов и полурабов стремятся к власти

1) Первая ступень: они добывают себе свободу — становятся вольноотпущенниками, вначале в воображении, они признают друг друга, они добиваются места под солнцем

2) Вторая ступень: они вступают в борьбу, они желают признания, равноправия, «справедливости»

3) Третья ступень: они желают привилегий (— привлекают на свою сторону представителей власти)

4) Четвертая ступень: они желают власти только для себя — и получают ее ...

В христианстве надо различать три элемента:

а) угнетенных всякого рода
b) посредственностей всякого рода
с) неудовлетворенных и больных всякого рода

посредством первого элемента оно борется с политическою элитой и ее идеалом
посредством второго элемента — с людьми исключительными и наделенными преимуществами (умственными, чувственными —) любого рода
посредством третьего элемента — с природным инстинктом здоровых и удачливых.

когда дело доходит до победы, на передний план выдвигается второй элемент; ведь тогда христианство уже переманило на свою сторону здоровых и удачливых (в качестве бойцов за свое дело), а равно и власть имущих (как заинтересованных в обуздании толпы), и вот уж стадный инстинкт, во всех отношениях полноценная посредственная натура, получает от христианства высочайшую санкцию. Эта посредственная натура в конце концов настолько сознает себя (—обретает решимость быть собою —), что ощущает за собою право даже на политическую власть ...

— демократия — это проникшееся природой христианство: своего рода «возвращение к природе», тогда как прежде преодолеть противоположное ценностное отношение удалось лишь посредством крайней антиприродности .- Следствие: начиная с этого момента аристократический идеал утратил естественность («высший человек», «благородство», «художник», «страсть», «познание» и т.д.). Романтизм как культ исключений, гениев и т. д.

«méfiez-vous du premier mouvement; il est toujours généreux.» Талейран — молоденьким посольским секретарям.

(200) Иудейское жречество сумело выдать все, на что притязало само, за некий божественный наказ, за выполнение воли Божия завета ... а равно и внедрить то, что нужно для сохранения израильтян, что обеспечивало их существование (скажем, сумму священнодействий: обрезание, культ жертвоприношений как средоточие национального сознания), не в качестве природы, а в качестве «Бога». — Этот процесс продолжается: среди того еврейства, где необходимость этих «священнодействий» не ощущалась (а именно как отмежевание от внешнего), удалось создать проект жреческого типа человека, который в сравнении с типом аристократа был бы «благородною натурой»; это бескастовое и словно самозваное священство души, теперь возлагающее ценность не на «священнодействия», а на «убеждения», дабы тем резче выделиться на фоне своей противоположности ...

На самом деле речь вновь шла о том, чтобы добыть место под солнцем определенному роду души, словно бы поднять народное восстание внутри народа священников, — инициировать некое пиетистское движение снизу (грешники, мытари, женщины, больные). Иисус Назарянин стал знаком, по коему они друг друга признавали. И вновь, чтобы поверить в себя, им нужно было теологическое преображение: в качестве предмета веры им понадобился не более и не менее как «Сын Божий» ... И совершенно так же, как прежде жрецы сфабриковали всю историю Израиля, теперь вновь была сделана попытка перелицевать тут всю историю человечества вообще, дабы христианство могло явиться в виде ее центрального события. Это движение могло возникнуть только на почве иудаизма: главное, что он сделал, — соединил нерасторжимыми узами вину с бедою, а всякую вину свел к вине перед Богом: христианство — вторая ступень этого процесса.

(201) эти маленькие добродетели стадных животных вовсе не ведут к «жизни вечной»: разыгрывать их на сцене таким образом — а с ними вместе и себя — это, может, очень умно, но для того, кто еще не утратил зоркости, будет, вопреки всему, самой смехотворной из всех комедий. Не добиться никаких привилегий ни на земле, ни на небесах, доведя до совершенства мелкую, милую овечью посредственность; в лучшем случае, действуя таким образом, все будешь просто мелкою, милой нелепой овцою с рожками — если, конечно, не лопнешь от тщеславия, как свойственно придворным проповедникам, и не осрамишься, став в позу судьи.

чудовищно яркий ореол, коим тут озарены эти маленькие добродетели, — словно отблеск божественных качеств

естественное предназначение и полезность всякой добродетели тут основательно замалчиваются; она полноценна лишь в соотнесении с какой-нибудь божественной заповедью, божественным образцом, лишь в соотнесении с потусторонними и духовными благами (прелестно: как будто речь тут шла о «спасении души»: а это было средство, помогающее «вытерпеть» жизнь, не утрачивая как можно большего числа прекрасных чувств).

О денатурализации морали.

В новой Германии заметно не хватает стыдливости; и даже императорский двор проявлял доселе какую-то злонамеренность, стараясь не измазаться о презреннейшее и чрезвычайно компрометирующее отродье христианского ханжества: а ведь на это наводило все — приличия, хороший вкус, умный расчет.

(Что навредило двору больше, нежели эти придворные проповедники?)

(202) Индивидуализм — скромный и еще бессознательный вид «воли к власти»; тут, верно, одиночке довольно уже вырваться на волю от засилья общества (будь то засилье государства или церкви ... ). Он противопоставляет себя другим не как личность, а просто как индивидуум; перед лицом общности он представляет всех индивидуумов. Это значит, что он инстинктивно устанавливает свое равенство с каждым другим индивидуумом; и чего он добивается, он добивается не для себя как личности, а для себя как индивидуума перед лицом общности.

Социализм — это просто средство агитации для индивидуалистов: он понимает, что добиться чего-то можно, только сплотившись ради общего дела, сплотившись во «власть». Но стремится он не к обществу как цели желаний индивидуума, а к обществу как способу помочь пробиться множеству индивидуумов: вот что на самом деле гласит инстинкт социалистов, насчет коего они столь часто обманываются (— не говоря уже о том, что для достижения своих целей обманывать им приходится часто). Альтруистическое моральное учение на службе индивидуального эгоизма: одна из самых ходовых форм лицемерия девятнадцатого столетия.

Анархизм — это опять-таки просто агитационный метод социализма; с его помощью он сеет страх, с помощью страха начинает зачаровывать и запугивать: но всего раньше он привлекает на свою сторону людей мужества и отваги, даже и в сфере духа.

И все-таки: индивидуализм — низшая ступень воли к власти.

Достигнув некоторой независимости, стремятся получить еще больше: становится заметно стремление к отмежеванию в зависимости от степени власти: индивидуум уже больше не хочет простого равенства, а ищет себе подобное, — других он от себя отделяет. За индивидуализмом следует образование членов и органов, сочетающее родственные тенденции и играющее роль власти; между такими центрами власти возникают трения, война, взаимная разведка сил, достижение паритета, сближение, установление обмена достижениями. В итоге — иерархия.

NB. к свободе стремятся, покуда еще не обладают властью. Как только она достигнута, стремятся уже к абсолютной власти; если ее не добиваются (если сил на это еще не хватает), стремятся к «справедливости», то есть к равной власти

(203) Всего прежде, господа праведники, у вас нет перед нами решительно никакого преимущества: мы хотим, чтобы вы хорошенько прониклись скромностью — ведь это добродетель ваша внушила вам жалкое своекорыстие и хитрость. И если б в вас было больше силы и мужества, вы никогда не докатились бы на такой манер до добродетельного ничтожества. Вы представляете из себя то, что можете: отчасти — то, что должны, — то, к чему нудят вас обстоятельства, отчасти — то, что доставляет вам удовольствие, а отчасти — то, что кажется вам полезным. Но когда вы творите то, что отвечает только вашим наклонностям, или то, чего требует от вас ваша необходимость, или то, что приносит вам пользу, — вы не смеете ни хвалиться этим, ни принимать хвалы! ... Тот, кто только добродетелен, — человек исключительно мелкой породы: на этот счет заблуждаться нельзя никоим образом! Люди, которые хоть как-то идут в счет, еще никогда не бывали такими добродетельными ослами: их глубочайший инстинкт, инстинкт имеющегося у них квантума власти, никогда этим не удовлетворялся, — а вот ваша крошечная власть не в состоянии явить ничего более мудрого, чем добродетель. Но на вашей стороне толпа: и раз уж вы тиранствуете, мы пойдем на вас войною ...

(204) Лицемерная наружность, коей приукрашены все гражданские установления, словно они — порожденья нравственности ... скажем, брак; труд; профессия; отечество; семья; порядок; право. И поскольку все они кряду построены в расчете на породу людей посредственных, для защиты от исключительных людей и исключительных потребностей, то приходится считать только оправданным огромное количество лжи, коей они окутаны.

(205) Человек добродетельный относится к низшему разряду уже только потому, что он — вовсе не «личность», но получает свою ценность, только если соответствует некоей раз и навсегда данной схеме человека. У него нет собственной ценности a parte: его можно сравнить, у него есть ему подобное, он не должен быть особым ...

Переберите-ка свойства доброго человека — отчего они нам приятны? Оттого, что нам не нужна никакая война, оттого, что он не требует от нас недоверчивости, осторожности, собранности и суровости: наша леность, добродушие, легкомыслие могут жить в свое удовольствие. Это-то наше ощущение благополучия и есть то самое, что мы проецируем вовне, приписывая это доброму человеку в качестве его свойства, его ценности.

(206) Мне совсем не нравится в этом Иисусе Назарянин или в его апостоле Павле, что они глубоко внушили простым людям, будто эти их скромные добродетели — бог весть какое важное дело. За это пришлось дорого заплатить: ведь они опорочили полноценность добродетели и человека, они столкнули лбами больную совесть и достоинство благородной души, они повели по ложному пути смелые, великодушные, отважные, необузданные движения сильной души — пути, доводящему ее до самоуничтожения ...

трогательно, младенчески-невинно, смиренно, женски-влюбленно; очарование девичьи-мечтательной утренней зари чувственности: ибо целомудрие — это всего лишь одна из форм чувственности (— форма ее предсуществования)

(207) Это исключительно вопросы силы: сколь далеко можно утверждать себя вопреки условиям сохранения общества и его предрассудкам?—сколь широко можно раскрепощать свои грозные качества, губительные для большинства?—сколь далеко можно пойти навстречу истине, изведать на себе ее наиболее сомнительные стороны?—сколь далеко можно пойти навстречу страданию, самоуничижению, состраданию, болезни, пороку, спрашивая себя, можно ли будет с ними совладать?... (что нас не губит, делает нас сильнее ... )—наконец: сколь широко можно соглашаться для себя с правилом, с пошлостью, ничтожеством, добротой, справедливостью среднего человека, не впадая оттого в вульгарность? ... вот самая жестокая проверка характера: не дать соблазну добра сломить свою натуру. Доброта как роскошь, как утонченная нега, как порок ...

(208) Брак — некая форма конкубината, дозволяемая гражданским обществом, — само собой разумеется, из соображений корыстных, а не нравственных ... Брак — предпочитаемая им форма конкубината, поскольку инстинкт не пренебрегает тут оглядкою и осторожностью, а сперва обращается за письменным разрешением ... Общество признательно за этот недостаток мужества и веры в себя, оно чтит брак, поскольку тот представляет собою форму покорности обществу ... Брак — некая форма конкубината, изначально сулящая весьма многое: она сулит то, чего сулить невозможно, а именно «любовь навек», — половую функцию она вводит в качестве «долга», исполнения которого можно требовать ... Но ведь это — «современный брак»

(209) Моральные ценности были доселе высшими ценностями: разве в этом кто-нибудь сомневается? ... Удаляя эти ценности с их места, мы изменяем все ценности: тем самым ниспровергнуть самый принцип их прежней иерархии ...

(211) Христианство как эмансипированное иудейство (а также — что местное и расово обусловленное благородство в конце концов эмансипируется от этих условий и отправляется на поиски родственных элементов ...)

(212) Жизнь христианская, какою она предносится в качестве идеала Павлу и служит предметом его проповеди, — это жизнь евреев, может быть, не столько властвующих семейств, сколько маленьких людей, в особенности евреев, живущих в диаспоре. Он, этот идеал, пережит и усмотрен, исходя из наиболее чтимого и любимого: он признан образцом для людей иной расы — если, конечно, они живут в схожих условиях. Что сделал Павел? Он понял, что особенности частной жизни евреев можно распространить на частную жизнь маленьких людей, где бы они ни жили. В еврейской среде он узнал, как может преуспевать порода людей, не обладающих властью и даже не претендующих на власть. Для этого нужны были: вера в какую-то абсолютную привилегированность, блаженство избранных, облагораживающее любое убожество и любые лишения — и притом в качестве компенсации и стимула, добродетели семьи, малой конгрегации, неколебимо спокойная уверенность в одном — в неприкосновенности своей жизни для врагов, среди которых они живут, — и все ласкательное, мягкое, нежное, молитва, музыка, совместные трапезы и исповеди, терпение, снисходительность, готовность помочь и услужливость между собою, но всего прежде — эта душевная безучастность, призванная не допустить, чтобы верх взяли аффекты гнева, подозрительности, ненависти, зависти, мстительности ... Не аскетизм — суть этой жизни; грех держится на первом плане сознания лишь в том смысле, что означает постоянную близость их спасения и обратного выкупа (— значит, он понимается вполне по-еврейски: но с грехом еврей справляется полностью — именно для этого у него и есть вера; и это то, с чем только он и справляется вполне; и если, скажем, всякая беда как-то связана с грехом (или с греховностью), то имеется некое средство даже против всякой беды — а беда, сверх того, становится оправданной, не бессмысленной ...

(213) Какая отрада — после Нового Завета взять в руки, скажем, Петрония! Какою вдруг свежестью вновь повеет в душе! Как ощутительна становится близость здорового, задорного, уверенного в себе, язвительного ума! — а в конце концов остаешься лицом к лицу с вопросом: «Не лучше ли даже античная грязь, нежели вся эта мелкая надменная мудрость христиан и их ханжество?»

(214) князья европейские должны бы на самом деле подумать, смогут ли они обойтись без нашей помощи. Мы, имморалисты,— мы нынче единственная сила, которой для победы не нужны союзники: на то мы и самые сильные из сильных, да и намного. Мы даже не испытываем нужды во лжи: а какая же другая сила смогла бы обойтись без нее? На нашей стороне сражается некий сильный соблазн — может статься, сильнейший, какой только бывает на свете,— соблазн истины ... Истины? Кто вложил это слово в мои уста? А я изымаю его; а я пренебрегаю этим гордым словом: нет, не нужно нам и оно, мы можем прийти к власти и к победе даже и без истины. Чары, что сражаются на нашей стороне, взор Венеры, завораживающий и слепящий даже наших врагов,— это магия экстремального, соблазн, пускающий в дело все крайнее: мы, имморалисты,— мы и есть эти крайние ...

«О Ариадна, ты сама — лабиринт: из тебя не выбраться назад» ...

«Дионис, ты льстишь мне, божественный ты» ...

(215) Христианско-иудейская жизнь: ressentiment тут не взял верх. Лишь жестокие гонения могли до такой степени разжечь страсть — как жар любви, так и жар ненависти.

Когда человек видит, что самые близкие ему люди принесены в жертву за его веру, он становится агрессивен; победою христианство обязано своим гонителям.

NB. Аскетика не специфична для христианства: это Шопенгауэр понял превратно — она лишь врастает в сферу христианства повсюду, где была и без него.

NB. Христианство ипохондрическое, живодерня и пыточная камера совести, тоже лишь выросло на известной почве, в которую пустили корни христианские ценности: это не само христианство. Христианство восприняло всяческого рода болезни нездоровых почв: единственное, в чем можно бы его упрекнуть, так это то, что оно не сумело защитить себя ни от одной заразы. Но в этом-то и вся его суть: христианство — тип декаданса.

Глубокое презрение, какое выпадало на долю христиан в еще не утратившем благородства античном мире, коренится как раз в том же, в чем еще коренится и нынешняя инстинктивная антипатия к евреям: это ненависть свободных и уверенных в себе сословий к тем, что пробивают себе дорогу, связывая пугливые, неуклюжие жесты с каким-то нелепым самомнением.

Новый Завет — это Евангелие с головы до ног неблагородной породы; ее притязания на высшую ценность, даже на единственно возможную ценность, и впрямь чем-то возмутительны — еще и нынче.

(216) Когда, полностью приноравливаясь к требованиям гражданской порядочности, все-таки вновь дают волю своей потребности в неморальности:

в какой мере сегодня мы, люди познания, заставив служить себе все свои злые влечения, удерживаемся от заключения желательного союза между добродетелью и познанием

все злые влечения поумнели и сделались любознательными, научными

Кому добродетель дается без труда, тот может над нею и потешаться. Невозможно всерьез относиться к добродетели: такой человек ее нагоняет и перепрыгивает через нее — куда ж? в чертовщину.

— нагоняя, оно перепрыгивает через нее, — при этом сооружает из нее маленькую чертовщину и чтит своего Бога не иначе как разыгрывая из себя шута Божьего

Как меж тем поумнели все наши скверные метания и терзания! Каким неимоверным научным любопытством они обуреваемы! Ну прямо рыболовный крючок познания!

(217) Против чего я протестую? Чтобы эту мелкую, мирную посредственность, эту душевную уравновешенность, не знающую великих порывов великих сгустков силы, принимали за нечто возвышенное, а то и за мерило человечности.

NB. Бэкон Веруламский: «infimarum virtutum apud vulgus laus est, mediarum admiratio, supremarum sensus nullus». Христианство же как религия относится к vulgus; к высшему роду virtus оно вполне нечувствительно.

(218) Шопенгауэрова денатурализация гения: «разум, изменивший своему предназначению»

в борьбе с преступностью и болезненностью надо было бы ввести кастрацию (скажем, применять ее ко всем сифилитикам): да зачем! ведь мыслить надо на экономический лад!

(219) существование как кара и епитимья: «миф о грехопадении — единственное, что примиряет меня с Ветхим Заветом» Шопенгауэр

(220) NB. мои позитивные устои—каковы они?

— а мои главнейшие negativa—каковы они?

— а сфера моих новых вопросов и вопросительных знаков—каковы они?

(221) Тем людям, до которых мне есть дело, я желаю страдания, одиночества, болезни, истязаний, бесчестья, — я желаю им, чтобы они познали глубокое презрение к себе, пытку недоверия к себе, жалкое положение побежденного: у меня нет к ним никакого сострадания, потому что я желаю им единственного, что нынче может доказать, ценен человек или нет, — чтобы он держал удар ...

Я не встречал еще ни одного идеалиста, но знал множество лжецов — —

(222) Шопенгауэр хочет, чтобы мошенников кастрировали, а гусынь запирали в монастырь: с какой же точки зрения это может быть желательно? У мошенника перед заурядностью то преимущество, что он не зауряден; а у глупца перед нами — то, что он не страдает от зрелища заурядности ... Желательней было бы, чтобы пропасть стала шире, — стало быть, чтобы мошенничество и глупость росли ... Ведь таким-то образом человеческая природа и расширяла свой диапазон ... А в конце-то концов, как раз это и необходимо; оно идет своим чередом, не заботясь о том, хотим мы этого или нет. Глупость, мошенничество растут: это необходимый элемент «прогресса».

В нас больше средневековых черт, нежели в XVIII столетии; мы не просто любознательный или восприимчивей к чуждому и странному. Мы взбунтовались против революции ...

Мы избавились от страха перед raison, этого призрака XVIII столетия: мы вновь отважились на лиризм, нелепость и ребячество ... одним словом: «мы музыканты»

— смехотворное нас пугает так же мало, как и нелепое

— дьявол извлекает из Божьей терпимости пользу: более того, у него свои интересы от века в роли фигуры непризнанной и оклеветанной — мы спасаем честь дьявола

— мы больше не отделяем великое от внушающего ужас

— хорошее мы рассматриваем в едином комплексе с самым скверным: мы преодолели эту нелепую «желательность» прежних дней (которые желали, чтобы добро крепчало в отрыве от укрепления зла —)

— ослабла трусость перед идеалом Возрождения — мы осмеливаемся даже тосковать о его нравах —

— в это же время исчезла нетерпимость к жрецам и церкви: «верить в Бога — неморально», но именно это в наших глазах — лучшая форма оправдания этой веры.

И кроме того, мы наделили себя неким правом. Нас не страшит изнанка «хорошего» (— мы ищем ее ... у нас хватает на это и смелости и любопытства), скажем эллинства, морали, разума, хорошего вкуса (— мы пересчитываем заново траты, на которые приходится идти ради всех подобных драгоценностей: а покупка одной такой драгоценности оставляет почти что ни с чем —). Столь же мало мы закрываем глаза на изнанку скверных вещей ...

«Мнение составляет половину человеческой природы», — сказал Наполеон.

(224) Нанес ли я этим ущерб добродетели? ... Столь же мало, как анархисты — государям: те вновь прочно держатся на своих тронах с тех пор, как в них начали стрелять ... Так ведь всегда было и всегда так и будет: ничто не идет делу на пользу больше, чем гонения и облавная травля ... Это я и сделал.

Против раскаяния. Не люблю я этот род трусости перед лицом собственного поступка; нельзя так изменять себе под внезапным напором стыда и подавленности. Тут уж скорее уместна крайняя степень гордости. Да, в конце концов, что толку от этого! Никакого дела раскаянием не поправить; а равно и «извинением» или «возмещением» за него. Надо быть теологом, чтобы верить в какую-то погашающую вину силу: мы, имморалисты, предпочитаем не верить в «вину». Мы держимся того мнения, что любой поступок в корне равен в ценности другим,— а равно и что поступки, направленные против нас, именно поэтому все-таки, рассуждая экономически, могут быть полезными, всеобще-желательными поступками. В отдельном случае мы допустим, что с легкостью могли бы воздержаться от какого-нибудь действия,— просто обстоятельства подталкивали к его совершению. Кто из нас, подталкиваемый обстоятельствами, не пошел бы на целый спектр преступлений? ... Поэтому надо говорить не: «Ты не должен был делать то-то и то-то», а только: «Странно, ведь я бы мог сделать это уже сто раз, а не сделал». В конце концов, лишь очень немногие поступки — поступки типичные, в действительности сжато выражающие личность; а ввиду того, сколь мало личность свойственна большинству, человек редко характеризуется одним отдельно взятым действием. Это — действие по обстоятельствам, чисто эпидермическое, чисто рефлекторное, следующая за возбуждением разрядка: оно совершается прежде, чем достигнет самых глубин души, прежде совета с нею. Человеком овладела ярость, он сжимает нож, он бьет — разве тут проявляется его личность? Действие часто ограничивает поле зрения, вызывает невозможность распоряжаться собой, а тот, кто его совершил, вспоминая о нем, словно бы оказывается в столбняке, чувствуя себя не более чем приложением к нему. Прежде всего надо справиться с этим душевным расстройством, своего рода гипнозом: одно отдельно взятое действие, каким бы оно ни было, в сравнении со всею совокупностью действий, равно нулю и может быть сброшено со счета, никак не сказываясь на общем итоге. Справедливое желание, которое может возникнуть у общества,— контролировать все наше существование в одном, и только одном направлении, как будто весь смысл его в том, чтобы выжать из нас одно отдельное действие, самого деятеля заражать не должно: но, увы, это происходит почти всегда. А связано это с тем, что любое действие с необычными последствиями влечет за собою какое-нибудь душевное расстройство: при этом даже безразлично, хороши или худы эти последствия. Вот, скажем, влюбленный — на его долю выпало обещание; вот драматург, которому рукоплещет театр: но в том, что касается torpor intellectualis, они ничем не отличаются от анархиста, к которому внезапно нагрянули с обыском. Есть поступки, недостойные нас: поступки, которые, будь они для нас типичны, низвели бы нас до много более низкого уровня. Тут надо избежать только этой ошибки — не принимать их за типичные. Есть, напротив того, такие поступки, которых недостойны мы сами: это исключения, порожденные какою-то особенной полнотою уверенности в себе и здоровья, наши высочайшие приливные волны, вдруг поднятые на такую высоту какою-то бурей, каким-то случаем: такие поступки и «творения» (—) — нетипичны. Нельзя мерить художника по мерке его творений.

(226) Надо защищать добродетель от проповедников добродетели: это ее злейшие враги. Ибо они проповедуют добродетель в качестве идеала для всех; они лишают добродетель очарования странности, необычности, исключительности и недюжинности,— ее аристократического волшебства. Равным образом надо дать отпор закоснелым идеалистам, рьяно стучащим по всем горшкам и испытывающим блаженство, когда слышно, что там пусто: какая это наивность — требовать великого и необычного и злобно, человеконенавистнически констатировать его отсутствие! К примеру, очевидно, что брак стоит ровно столько, сколько стоят те, кто в него вступает, иначе говоря, почти всегда он будет чем-то жалким и непристойным: и ни одному священнику, ни одному бургомистру не сделать из него чего-то другого.

Против добродетели — все инстинкты посредственности: ведь она невыгодна, не хитра, она изолирует, она родственна страсти и скверно уживается с рассудком; от нее портится характер, голова, образ мыслей — если, конечно, мерить только по меркам людей дюжинных; она толкает на вражду с порядком, с ложью, которая прячется во всяком порядке, во всякой организации, во всякой действительности,— она являет собою самый гнусный порок, если, конечно, судить о ней по вредоносности ее воздействия на других.

— Для меня добродетель состоит в том, что она: 1) держится неприметно, 2) что она ожидает повсюду не добродетели, а как раз чего-то иного, 3) что она не страдает от отсутствия добродетели, а, напротив, воспринимает это как дистанцию, на основе которой можно как-то уважать добродетель: она не заразительна, 4) что она не занята пропагандой ... 5) что она никому не позволяет разыгрывать из себя судью, потому что всегда остается добродетелью для себя самой, 6) что она делает как раз все то, что в противном случае делать запрещено: добродетель, как я ее понимаю,— это именно vetitum в рамках законов стада, 7) короче говоря, в том, что она — добродетель в стиле Возрождения, virtù, добродетель без примеси моралина ...

(227) Чего я в итоге достиг? Не станем таить от себя этот небывалый итог: я придал добродетели какое-то новое очарование — она выглядит чем-то запретным. Против нее — наша утонченнейшая честность, она пропиталась рассолом угрызений совести научного «cum grano salis»; о ней пошла дурная молва, будто она держится устаревшей моды и античных вкусов, и вот уж она, наконец, манит и разжигает любопытство людей изощренных; короче говоря, она проявляет себя как порок. Лишь познав, что все — ложь и видимость, мы вновь получили и дозволение на это тончайшее лицемерие — лицемерие добродетели. Нет больше никакой инстанции, которая могла бы запретить нам ее: добродетель вновь стала оправданной лишь благодаря тому, что мы разоблачили в ней форму имморальности, — она нашла свое место и соответствие своему основному смыслу, она соучаствует в принципиальной имморальности всего сущего — в качестве перворазрядной формы роскоши, самой надменной, дорогой и редкостной формы порока. Мы разгладили ее морщины, выпрямили ее из рясы, мы избавили ее от назойливости толпы, мы лишили ее идиотской оцепенелости, пустых глаз, негнущихся буклей, иератической мускулатуры.

Что посредственного в типичном человеке? Он не видит, что вещи неизбежно имеют изнанку: он бьется против изъянов, как будто без них можно обойтись; он не желает брать одно вместе с другим, — ему хочется стереть и изгладить типический характер вещи, состояния, времени, личности, поскольку одобряет лишь одну сторону их свойств, а другие желает отменить. «Желаемое» для посредственности — это как раз то самое, с чем боремся мы, другие: идеал, понятый как нечто такое, в чем не должно оставаться ничего вредоносного, злого, опасного, сомнительного, отрицательного. А нам все видится прямо противоположным образом: что с каждым этапом роста растет заодно и изнанка человека, что высшим человеком, если, конечно, позволительно такое понятие вообще, был бы человек, который наиболее полно воплощал бы собою противоречивый характер бытия, будучи блеском его славы и единственным оправданием ... Люди дюжинные могут воплощать собою лишь совсем крошечный уголок и закоулок этого природного характера: они тут же гибнут, стоит только возрасти многообразию элементов и напряжению противоположностей, то есть решающему условию человеческого величия. Что человеку должно стать лучше и злее, — моя формула для выражения этой неотвратимости его развития ...

Большинство воплощает собою человека в виде фрагментов и частностей: человек получится, лишь если их всех сложить вместе. Целые эпохи, целые народы в этом смысле каким-то образом фрагментарны; и что человек развивается вот так, фрагментами, выражает, может быть, бережливость, свойственную развитию человечества. Поэтому отнюдь нельзя не замечать того, что дело все-таки исключительно в осуществлении синтетического человека, что люди низкого сорта, подавляющее большинство — всего-навсего прелюдии и подготовительные упражнения, из сыгранного единства которых там и сям возникает целостный человек, человек-веха, показывающий собою, сколь далеко к его времени продвинулось вперед человечество. Оно не продвигается вперед одним махом как единое целое; и нередко уже возникший тип вновь гибнет ...

— — мы, к примеру, при всем напряжении сил последних трех столетий, все еще никак не можем вновь достичь уровня человека Возрождения; а человек Возрождения, в свой черед, не мог нагнать античного человека ...

— — надо иметь какое-то мерило: я различаю широкий размах; я различаю активность и реактивность; я различаю людей избытка, расточительных — и страдающе-страстных (— «идеалистов»)

(229) В любом обществе есть тенденция низводить своих врагов до степени карикатуры и словно бы брать их измором — хотя бы даже и в собственном представлении. Такая карикатура, к примеру, — наш «преступник». Когда на подъеме был римско-аристократический миропорядок, до карикатуры низводился еврей. Среди художников карикатурою становится «порядочный гражданин и буржуа»; среди благочестивцев — безбожник; среди аристократов — человек из народа. Среди имморалистов это будет моралист: Платон, к примеру, у меня становится карикатурой.

(230) Пропагандировать — это непристойно: зато умно! зато умно!

Какой бы разновидности причудливого идеала человек ни следовал (будучи, скажем, «христианином», или «свободным умом», или «имморалистом», или имперским немцем), нельзя требовать, чтобы это был идеал как таковой: потому что тогда он лишится характера привилегии, преимущественного права. Надо им обладать для того, чтобы отличаться, а не для того, чтобы равняться на других.

Как же это все-таки выходит, что большинство идеалистов тотчас начинают пропагандировать свой идеал, как будто они не получат никакого права на этот идеал, если он не будет признан всеми? ... Так поступают, к примеру, все те отважные дамочки, что позволяют себе учить латынь и математику. А что их на это толкает? Боюсь, что стадный инстинкт, боязнь стада: они борются за «эмансипацию женщины», потому что им удается хитрее всего отвоевать место своему маленькому частному сепаратизму под видом филантропии, под лозунгом «Ради других» ...

Хитрость идеалистов — в том, чтобы быть всего лишь миссионерами и представителями идеала: они тем самым «преображаются» в глазах тех, что верят в бескорыстие и героизм. А подлинный героизм меж тем состоит не в том, чтобы бороться под знаменем самопожертвования, самоотверженности, бескорыстия, а в том, чтобы вообще не бороться ... «Таков я; и хочу я вот чего: чтоб вас черт побрал!»

(231) Война дряблому пониманию «благородства» — не допускают и доли грубости, равно как и близости к преступлению. Нет в нем и «самодовления»; надо и к себе самому относиться авантюрно, искусительно, губительно — никакого «прекраснодушного» пустозвонства — я хочу очистить место для идеала более крепкого.

При случае — о греках
о язычестве

о нашей современной музыке: чахлость мелодии — то же самое, что и чахлость «идеи», диалектики, свободы в движении интеллектуалов,— неуклюжесть и тучность, доходящая до новых рискованных решений и даже до принципов,— пока, наконец, не остаются одни только принципы собственного дарования, собственного ограниченного дарования

что же касается элементарных требований к гениальности, то Оффенбах был гениальней, чем Вагнер ...

«драматическая музыка» — какая нелепица! Это просто плохая музыка, так же точно, как

суррогат, насмешка танцующего и язвительного ума

«чувство», «страсть» как суррогаты, когда высокий рационализм и его удачливость (как, скажем, у Вольтера) уже недостижимы. Технически выражаясь, «чувство», «страсть» легче — и рассчитаны на много более бедных художников. Поворот к драме говорит о том, что художник больше умеет обращаться с мнимыми приемами, чем с приемами подлинными. И вот у нас есть драматическая живопись, драматическая лирика и т. д.

(233) Я объявил войну бледной немочи христианского идеала (и всему тому, что ему близкородственно) не с намерением его уничтожить, а только чтобы положить конец его тиранству и расчистить место для новых идеалов, для идеалов более крепких ... Дальнейшее существование христианского идеала относится к вещам наиболее желательным, какие только есть на свете: уже хотя бы ради тех идеалов, что стремятся утвердить себя рядом с ним и, может быть, над ним, — чтобы окрепнуть, они нуждаются во врагах, в крепких врагах. — Так нам, имморалистам, нужна власть морали: наш инстинкт самосохранения хочет, чтобы враги наши оставались при силах, — он только хочет сделаться их хозяином. —

(234) Шопенгауэр истолковал высокую степень разумности как избавление от воли; он не хотел видеть освобождение от предрассудков морали, составляющее суть раскрепощения великого ума, типическую неморальность гения; он искусственно установил то, что почитал он один, — моральную ценность «потери собственной личности», в том числе и как условие наиболее духовных видов деятельности, «объективного» созерцания. «Истина», в том числе и в искусстве, появляется вслед за отливом воли ...

Вразрез со всяческой моральной идиосинкразией я усматриваю некий в корне отличный способ устанавливать ценности: я не знаю этого нелепого размежевания «гениальности» и мира воли, морали и неморали. Моральный человек — вид более низкий, чем неморальный, и более слабый; ну да, с точки зрения морали, он — тип, да только не свой собственный; некая копия, в лучшем случае копия хорошая, — мерило его ценности лежит вне его. Я ценю людей по квантуму власти и полноте воли, а не по ее ослаблению и угасанию; философию, которая учит отрицанию воли, я считаю учением вредительства и клеветы ...

— я оцениваю власть той или иной воли смотря по тому, сколько сопротивления себе, сколько боли, мучений она выдерживает и умеет обернуть себе на пользу; пользуясь таким критерием, я естественным образом далек от того, чтобы вменять существованию в вину его злой и мучительный характер, а, напротив того, питаю надежду, что некогда оно возымеет еще больше зла и мучительности, чем доселе ...

Вершиною духа, как представлял себе Шопенгауэр, было познание бессмысленности всего на свете, а говоря коротко, познание того самого, что добрый человек инстинктивно делает уже и так ... он не признает, что возможны более высокие виды разума, — свою интуицию он воспринимает как нечто non plus ultra ... Интеллект тут всецело подчинен доброте; а ее высшей ценностью (когда она выступает в виде, скажем, искусства) оказывается рекомендация и подготовка морального обращения: это абсолютное господство моральных ценностей.

наряду с Шопенгауэром я собираюсь охарактеризовать Канта (пассаж у Гёте о корне зла): в нем ровно ничего греческого, он абсолютно антиисторичен (пассаж о Французской революции) и фанатично предан морали. А кроме того, у него на заднем плане маячит еще и святость ...

мне нужно заняться критикой святого ...

для Гегеля ценность — «страсть»

Философия лавочника у г-на Спенсера: совершеннейшее отсутствие какого бы то ни было другого идеала, кроме идеала посредственности.

Инстинктивная аксиома всех философов, историков и психологов: все, что только есть полноценного в человеке, искусстве, истории, науке, религии, технике, должно проявить себя как морально полноценное, морально обусловленное в своих целях, средствах и итогах. Все понимается в соотнесении с высшею ценностью: скажем, вопрос Руссо касательно цивилизации — «меняет ли она человека к лучшему?» — вопрос комический, поскольку очевидно прямо противоположное, и именно это говорит в пользу цивилизации.

Не «сострадание» — то, что открывает нам доступ к самым отдаленным и чуждым видам жизни и культуры; нет, это наша открытость и непредвзятость, которая как раз не «страдает вместе», а, напротив, восхищается сотнею вещей, от которых доселе страдали (возмущенно или взволнованно либо враждебно и холодно —). Нас теперь занимает страдание во всех его нюансах: от этого мы, разумеется, не делаемся сердобольниками, даже если зрелище страдания потрясает нас до глубины души и исторгает у нас слезы: но от этого мы, разумеется, не настраиваемся на более жертвенный лад.

С таким добровольным желанием смотреть на всякого рода беды и гибель мы стали закаленнее и сильней, чем было XVIII столетие; и это свидетельство того, что сила наша растет (— мы стали ближе к XVII и XVI столетиям ... ). Но глубоко превратно поймет нас тот, кто захочет рассматривать наш «романтизм» как доказательство нашей «приукрашенной души» ...

Нам нужны сильные чувственные потрясения, как они были нужны всем более грубым эпохам и слоям народа ... И это, конечно, надо отличать от потребности истериков и декадентов: у тех налицо потребность в горчице, даже в жестокости ...

Мы все ищем состояний, в которых больше не имеет слова гражданская мораль, не говоря уже о морали жреческой (— от всякой книги, хотя бы немного отдающей попами и богословами, у нас только и остается, что впечатление плачевной бедности ... ). «Хорошее общество» — это то, в котором в принципе не интересуются ничем, кроме того, что подзапретно и слывет дурным в гражданском обществе: так же дело обстоит с книгами, музыкой, политикой, галантным отношением к женщине

Разобрать на предмет ценности:
Платон. Эпиктет. Марк Аврелий. Эпикур.
Августин. Паскаль.
Бентам. Конт. Гегель.

Книги :
Ройтерса Августин и религиозное просвещение средневековья
Сент-Бёва Пор-Рояль
Тейхмюллер, Греческая философия.

(236) Как это может быть, что человек питает к себе самому уважение только именно в отношении моральных ценностей, что все другое он ставит ниже и ценит меньше, чем добро, зло, исправление, спасение души и т. д.? к примеру, Амьель. Что означает эта моральная идиосинкразия? — я спрашиваю психологически, даже физиологически, к примеру: Паскаль. Значит, в случаях, когда нет недостатка в значительных, других качествах; даже в случае Шопенгауэра, явно ценившего то, чем сам не обладал и обладать не мог ... — разве это не следствие только привычной моральной интерпретации фактических состояний боли и страдания? Разве это не определенного рода чувствительность, не понимающая причин множества своих состояний отвращения, но зато мнящая, будто может объяснить себя с помощью моральных гипотез? Так что даже случайно наступившее хорошее самочувствие и ощущение полноты сил тотчас вновь является в свете «спокойной совести», близости Бога, сознания своей спасенности? ... Стало быть, испытывающий моральную идиосинкразию обладает

1) собственной ценностью либо и впрямь только если держится вблизи типа добродетели, свойственного обществу: «честности», «порядочности», — в высшей степени почтенного среднего состояния: посредственного во всем, что он умеет, но зато благопристойного, совестливого, надежного, уважаемого, проверенного во всем, чего хочет,

2) либо мнит, что обладает ею, поскольку мнит, будто иначе все свои состояния ему не понять вообще ... , он не знает себя, «потому и» истолковывает себя таким образом.

Мора́ль как единственная схема интерпретации, при которой человек выносит себя самого ... своего рода гордость?...

[122]

(237) Как осмелиться отвратить посредственности от их посредственности! Я делаю, как видно, противоположное: ибо каждый шаг прочь от неё — так учу я — ведёт в безнравственное...

(237)      Разве надо мешать посредственности наслаждаться своей посредственностью? Я, разумеется, делаю прямо противоположное: ведь всякий шаг от нее—учу я—заводит в область неморального ...

(238) Огромная продолжительность существования схоластики — добро, зло, совесть, добродетель: все — исключительно сущности, порожденные воображением

(239) размышление о самом общем — это всегда признак отсталости: предельные «желательные свойства» человека, скажем, по-настоящему никогда не рассматривались философами как проблема. Все они наивно твердят об «улучшении» человека, как будто бы благодаря той или иной интуиции мы поднимаемся над сомнением, — но почему при этом становимся именно лучше? В какой мере желательно, чтобы человек становился более добродетельным? или умным? или счастливым? А если, скажем, даже «цель» существования человека вообще не известна, то всякое желание такого рода бессмысленно; и если человек хочет одного, то, как знать, может, тогда ему нельзя хотеть другого? ... Совместимо ли приумножение добродетельности с некоторым приращением сообразительности и проницательности? Dubito: у меня будет слишком много возможностей доказать прямо противоположное. Разве добродетельность как цель в ригористическом смысле слова и вправду не была доселе в раздоре с обретением блаженства? И разве, с другой стороны, она не нуждается в бедах, лишениях и самоистязаниях как необходимых средствах? А если целью была бы высшая проницательность, то разве не следовало бы именно с ее помощью отбросить рост блаженства? и избрать путем к проницательности риск, авантюру, ненадежность, все то, что совращает? ...

Ну а если уж так хочется блаженства, то придется, верно, примкнуть к «нищим духом».

(240) Умонастроения благосклонные, отзывчивые, сердечные оказались в чести, безусловно, не ради пользы, которую они несут, а потому, что свойственны богатым душам, умеющим отдавать, чья ценность заключена в ощущении полноты жизни. Загляните в глаза оказывающему благодеяние! И вы увидите в них нечто прямо противоположное самоотрицанию, ненависти к «паскализму». —

(241) Негодно все то, что идет от слабости, от неверия в себя, от душевной немощи: даже если это проявляется в величайшем пренебрежении ко всему имуществу. Ибо как пример оно отравляет жизнь... Уже один вид жреца, его блеклое неучастие принесли жизни больше вреда, чем приносит пользы вся его самоотверженность: такое неучастие очерняет жизнь...

(242) Предубежденный интерес к себе и к своему «вечному благу» отнюдь не служит выражением натуры богатой и уверенной в своих силах: ибо о своем будущем блаженстве таковая справляется у дьявола — она не испытывает подобного интереса к счастью в какой бы то ни было форме, она — это сила, действие, страсть,— она навязывает себя вещам, она смеет посягнуть на вещи ... Христианство — это романтическая ипохондрия тех, что не держатся прочно на своих ногах. — Всюду, где на первый план выходит гедонистическая перспектива, можно сделать вывод о болезненном состоянии и в некотором смысле неудаче.

(243) Как такие — как любовь, доброта, сострадание, даже чувство справедливости, великодушие, героизм, — неизбежно оказались понятыми превратно под давлением аскетической морали самоотвержения: должна быть.

На великие жертвы и великую любовь способен только преизбыток личного начала, самодостаточная полнота, бьющая через край, отдающая себя вовне, инстинктивное внутреннее благополучие и согласие с собою: это сильная и божественная самость, из нее и произрастают эти аффекты — с такою же непреложностью, как стремление к владычеству, экспансия, внутренняя уверенность в своем праве на все. Эти с обывательской точки зрения противоположные настроения, напротив, суть одно и единое настроение; а если в собственной шкуре тебе как-то не по себе, то и отдавать тебе нечего, и не тебе смело хватать рукою, не тебе быть опорой и защитой ...

Как можно было перетолковать эти инстинкты до такой степени, что человек ощущает как ценность то самое, что идет вразрез с его личностью? если он поступается своей личностью в пользу какой-то другой личности!

Тьфу на психологическое убожество и лживость, что доселе играли первую скрипку в церкви и в зараженной ею философии!

Если человек насквозь греховен, то ему ничего не остается, кроме как возненавидеть себя. Да, в сущности, и к своим ближним он не должен бы подходить с иным чувством, чем к себе самому; любовь к людям нуждается в каком-то оправдании,— а состоит оно в том, что так повелел Бог. Отсюда следует, что все естественные инстинкты человека (любовь и т. д.) сами по себе кажутся ему недозволенными и, лишь будучи отвергнуты, снова получают право на жизнь на основе покорности Богу ... Именно столь далеко зашел Паскаль, этот достойный восхищения логик христианства! Довольно посмотреть на его отношение к собственной сестре, с. 162: «не позволять себе любить» — это казалось ему по-христиански.

NB. Доказательство гипотезы и объяснение на основе гипотезы—не путать!

«Участники совместного убоя скота еще в исламе составляют сакральную общину: кто участвует в нашем богослужении и ест нашу убоину, тот мусульманин».

10 [130]

(244)      “Заповедь культа превращается в заповедь культуры.” Мухаммед запретил вкушение крови (язычники брали у животных кровь из жилы, когда есть было нечего: из нее они делали что-то вроде кровяной колбасы)

Основной ритуал: дать вытечь крови на землю

Вино и масло — неарабского происхождения (при жертвоприношении)

(132) ибо прежние наши ценности — то, логичным следствием чего стал нигилизм

(245) Полезны все как один, одни прямо, другие косвенно; в отношении их полезности решительно невозможно выстроить какую-нибудь шкалу ценностей, — и сколь безусловно, с точки зрения экономики природы, все природные силы как одна хороши, то есть полезны, столь же мощно от них исходит и губительный и неумолимый рок. В самом общем смысле можно сказать, что самые могущественные — они же и самые ценные: ведь не существует более щедрых источников силы.

(246) Захолустная провинциальность обесцененности морали с ее «полезно» и «вредно» имеет свою хорошую сторону; это перспектива, необходимая для общества, способного предвидеть лишь близкие и ближайшие следствия. Государству и политикам нужен уже какой-то более надморальный образ мыслей: ведь ему приходится учитывать гораздо более обширные комплексы воздействий. Равным образом возможна мировая экономика со столь отдаленными перспективами развития, что все ее отдельные требования могут в данный момент времени выступать как неоправданные и произвольные.

(247) Христианство возможно как сугубо частная форма жизни; оно предполагает общество узкое, строящееся на абстрактных принципах, совершенно неполитичное,— это тайное сборище сектантов. «Христианское» же «государство», «христианская политика» — не более чем слова из благодарственного гимна в устах тех, у кого есть причины такие слова произносить. И если они даже говорят о каком-то «Господе воинств» как о начальника генерального штаба, то никого они не обманут. In praxi даже христианские князья проводят политику «в духе» Макиавелли: конечно, если это не совсем уж слабая политика.

(248) Рука об руку с моральным умалением ego даже и в естествознании идет завышенная оценка рода. Но род — нечто столь же иллюзорное, как и ego: понятия были установлены неверно. Ego — нечто в сто раз большее, нежели просто единица в цепи поколений; оно — сама эта цепь, целиком и полностью; а род — просто абстракция от множества таких цепей и их частичного сходства. И что, как столь часто приходится слышать, индивидуум приносится в жертву роду, отнюдь не имеет места: это, скорее, всего лишь образчик ошибочной интерпретации.

В отношении неимоверного многообразия взаимной поддержки и взаимной вражды частей, какою является общая жизнь всякого организма, мир его сознания, состоящий из эмоций, намерений, почитаний,— это лишь малый фрагмент. У нас нет никакого права считать этот фрагмент, сознание — целью, назначением целого феномена жизни: очевидно, что этот рост сознательности — лишь еще одно средство в развитии и расширении власти жизни. Поэтому полагать наслаждение, или духовность, или нравственность, или еще какую деталь сферы сознания в качестве высшей ценности, а то даже и оправдывать исходя из них «мир», было бы наивно. Это мое главное возражение против всяческих философско-морализирующих космо- и теодицей, против всех этих «целей» и высших ценностей прежней философии и религиозной философии. В качестве цели была превратно понята разновидность средства: а жизнь и рост ее власти, напротив, принижены до степени средства.

Если нам нужно было установить какую-то достаточно далекую цель жизни, то она не могла бы совпадать ни с одной категорией сознательной жизни; скорее уж, она должна была бы еще объявить любую из них своим средством ...

«отрицание жизни» как цель жизни, цель развития, существование как большая глупость: такая бредовая интерпретация — это всего лишь плод измерения жизни факторами сознания (наслаждение и страдание, добро и зло). Тут средства пускаются в ход в противовес цели; «нечестивые», нелепые, но прежде всего неприятные средства — на что нужна цель, если она использует такие средства! А ошибка скрыта в том, что мы, вместо того чтобы искать цель, объясняющую необходимость таких средств, заранее устанавливаем цель, которая прямо-таки исключает такие средства: то есть в том, что мы за норму берем желательность употребления определенных средств (и притом приятных, рациональных, добродетельных) и лишь после этого решаем, какая общая цель для нас желательна ...

Основная ошибка тут неизменно в том, что сознательность мы полагаем в качестве мерила, в качестве наиболее ценного состояния жизни, а не в качестве орудия и одной из сторон совокупной жизни: короче говоря, направляем взгляд в ошибочную перспективу a parte ad totum. По этой-то причине все философы инстинктивно и стремятся вообразить какое-то универсальное сознание, сознательную совокупную жизнь и воление всего того, что происходит,— «духа», «Бога». Им, однако, надо сказать, что именно таким образом они существование превращают в чудовище; и что «Бог» и универсальный сенсорий непременно будут тем самым, ради чего придется осудить существование ... И как раз устранив такое целе- и средствополагающее универсальное сознание, мы получаем огромное облегчение — тем самым мы больше не чувствуем, что вынуждены быть пессимистами ... Самым серьезным нашим возражением против существования было бытие Бога ...

(250) Единственной возможностью сохранить смысл понятия «Бог» было бы представление о нем не как о движущей силе, а как о состоянии максимальной полноты, как об эпохе ... О точке в развитии воли к власти, которая выявляла бы столько же дальнейшее ее развитие, сколько и все прежнее, вплоть до него ...

— с точки зрения механистической, энергия общего процесса становления остается неизменною; с точки зрения экономики его устройства, энергия в некоем вечном круговращении повышается до своего апогея, а пройдя его, снова снижается; эта «воля к власти» выражается в истолковании, в своего рода расходе силы — преобразование энергии в жизнь, а жизни — в высшую потенцию выступает тогда целью. Этот же квантум энергии в применении к различным ступеням развития означает разные вещи:

— то, что в жизни является ростом, — это все более бережливая и считающая наперед экономия, достигающая все большего все меньшим расходом силы ... В идеале — принцип минимальных затрат ...

— единственное, что уже доказано, — это что мир не клонится к какому-то хроническому состоянию. Следовательно, надо додуматься до такого его высшего состояния, которое не было бы состоянием равновесия ...

— абсолютная необходимость одного и того же процесса в ходе вещей, как и во всем прочем вовеки, — не какой-то детерминизм поверх процесса, а просто-напросто выражение того, что невозможное — не возможно ... что определенная сила и не может быть чем-то другим, кроме как именно этою определенной силой; что она сякнет, натолкнувшись на какой-то квантум сопротивляющейся силы, не иначе, чем это соответствует ее интенсивности, — процесс и необходимый процесс образуют тавтологию.

Уж лучше быть последним в Риме, чем первым в провинции: даже и это все же по-цезаревски.

Жизнь может быть доведена до совершенства в мельчайшей из своих форм в первую очередь: Гёте говорит, к примеру, ... Но быть первыми в самом мелком

(251) Люблю тех несчастливцев, что стыдятся себя; эти не выплескивают свои ночные горшки, полные нуждою, на улицу; у них в душе и на языке осталось еще столько хорошего вкуса, чтобы сказать себе: «Надобно чтить свое несчастье, надобно его скрывать» ...

— надобно пережить нечто более скверное, доходящее до больших глубин, нежели нынешние господа пессимисты, эти вялые обезьяны, — с ними и не случается ничего скверного и доходящего до глубин, чтобы можно было питать уважение к их пессимизму.

(252) Ничто не дается нам легче, чем быть мудрыми, терпеливыми, рассудительными, полными снисходительности, терпения и сочувствия; во всяком деле мы нелепым образом нечеловечески справедливы, мы все прощаем. Прощение — это прямо-таки наша стихия. Именно поэтому нам бы надо держаться несколько более строго и хотя бы время от времени взращивать в себе какой-нибудь мелкий порок. Может быть, нам придется туго — но, между нами будь сказано, мы смеемся над видом, который при этом имеем, — да что толку! Никакой другой способ одержать над собою победу нам уже недоступен ...

(253) Надо довести жестокость до трагического сострадания, чтобы таким образом отвергнуть ее вообще. То же самое надо сделать и с половой любовью в форме amour-passion; с холопским сознанием в виде христианской покорности судьбе; с убогостью в виде смирения; с поражением nervus symphaticus в виде пессимизма, паскализма или карлейлизма и т.д.

(254) Отправные точки моих ценностей: ли «человек» от избытка или от страстного желания «получить» ... старается ли и прикладывает «к делу» руки ... или пренебрегает им, идет своею дорогой ... возбужден, побужден ли «к действию» силой, ли «спонтанно» или же чисто реактивно ... просто ли из скудного состава элементов — или из торжествующего господства над многими элементами, берущего, когда испытывает в них нужду, их к себе на службу ... являет ли он собою проблему или ее решение ... безупречен ли при решении мелкой задачи или небезупречен, добиваясь чрезвычайной цели ... действует ли всерьез или только лицедействует, лицедействует ли всерьез или только подражает лицедею, выступает ли «представителем» или самим представляемым делом — являет ли собою «личность» или всего лишь rendezvous личностей ... болен ли он от болезни или от бьющего через край здоровья ... шествует ли впереди в качестве пастыря или «исключения» (третий случай: беглец) ... нуждается ли в достоинстве — или в бубенцах скомороха? ищет ли сопротивления себе или избегает его? безупречен ли в качестве пришедшего «слишком рано» или «слишком поздно» ... говорит ли от всей души «да» или «нет» — или меняет цвета, точно хамелеон? хватает ли у него гордости, чтобы не стыдиться и собственной самовлюбленности? способен ли он еще на угрызения совести (этот вид уже вымирает: прежде совести было много чего угрызать: ну а нынче у нее уж, видно, не хватает на это зубов)? способен ли он еще следовать «долгу»? (— встречаются такие, что стоит им расстаться с «долгом», как они лишаются и последних своих радостей ... особенно эти женоподобные, прирожденные верноподданные ...)

(255) NB. Тут я предоставляю идти дальше умам другого склада, нежели мой собственный. Я не достаточно скудоумен, чтобы сочинить систему — даже свою собственную систему ...

«Да будет логика мышления логикой морали.» «Высший критерий истины какого-либо положения — немыслимость его отрицания» (Герберт Спенсер) — чушь.

«какой-нибудь духовный продукт сделать критерием объективной истины; абстрактное выражение какого-нибудь догмата веры — доказательством его истинности, его оправданием»

Бывают натуры ранимые и болезненные, так называемые идеалисты, которые не могут выдать ничего большего, чем преступление, cru, vert: оно служит оправданием их мелкой и бесцветной жизни, компенсацией за всю прошлую трусость и лживость, силою хотя бы на миг: и как только он минет, они гибнут.

(прежде совести было много чего угрызать: ну а нынче у нее уж, видно, не хватает на это зубов)

Мораль как крайняя степень девальвации

Либо наш мир — творение и выражение (модус) Бога: тогда он должен быть в высшей степени совершенным (вывод Лейбница ...)— и сомнений в том, что такое совершенство, не было,— тогда зло, лихо могут быть только мнимыми (радикальнее у Спинозы, понятия добра и зла) либо его следует выводить, исходя из конечной цели Бога (— скажем, как следствие изъявления особенной Божьей благосклонности, дозволяющей выбирать между добром и злом: это привилегия неавтоматического существования; «свобода» ввиду опасности впасть в ошибку и сделать неправильный выбор ... как, скажем, у Симпликия в комментарии к Эпиктету)

Либо наш мир несовершенен, зло и вина реальны, детерминированы, целиком присущи его природе; тогда он не может быть истинным миром: тогда познание — лишь способ отвергнуть его, тогда он — заблуждение, которое можно в качестве такового познать. Это мнение Шопенгауэра, опирающееся на Кантовы предпосылки. Наивный! Ведь это было бы лишь еще одно miraculum! Еще более отчаянное мнение у Паскаля: он понял, что тогда и познание должно оказаться испорченным, искаженным,— а чтобы понять мир хотя бы только как заслуживающий отрицания, надобно откровение ...

(256) В какой мере Шопенгауэров нигилизм — все еще следствие того же самого идеала, которым создан христианский теизм

Степень уверенности в высочайших идеалах, высочайших ценностях, высочайшем совершенстве была столь велика, что философы a priori исходили из нее, как из абсолютной достоверности: «Бог» венчал все дело в качестве уже данной истины. «Уподобиться Богу», «раствориться в Боге» — в течение тысячелетий это были наиболее наивные и убедительные идеалы (— но то, что убедительно, еще отнюдь только по этой причине не истинно: оно просто убеждает. Примечание для ослов)

Люди уже разучились признавать за установленным таким образом идеалом хотя бы личную реальность: они стали атеистичными. Но разве они и вправду отказались от этого идеала? Последние метафизики все еще ищут в нем, в сущности, настоящую «реальность», «вещь саму по себе», то, в сравнении с чем все иное мнимо. Их догма гласит, что поскольку наш мир явлений столь очевидным образом не представляет собою выражения того идеала, то он именно потому и не «истинен» — и, в сущности, даже не восходит к тому, метафизическому миру как своей причине. Безусловное, будучи тем высшим совершенством, не может быть причиною всего обусловленного. Шопенгауэру, с этим не соглашавшемуся, понадобилось мыслить себе эту метафизическую причину в качестве противоположной идеалу, как «злую и слепую волю»: таким образом она в этом случае могла бы оказаться «являющимся», открывающим себя в мире явлений. Но даже и так он не отказался от идеала как абсолюта — тот все равно прокрался ... (Канту казалась необходимой гипотеза об «интеллигибельной свободе», дабы можно было снять с этого ens perfectum ответственность за то, что этот мир таков, каков он есть, или, короче говоря, дабы объяснить зло и несчастье: для философа такая логика — настоящий скандал ...)

(257) Гипотеза морали, введенная в целях оправдания Бога и очень хорошо изложенная в комментарии Симпликия к Эпиктету, гласит: зло должно быть добровольным (отчего сразу становится возможной вера в то, что и добро добровольно), а с другой стороны — во всяком зле и страдании заключена какая-то спасительная цель.

Понятие вины не простирается до глубочайших корней существования, а понятие кары — благодеяние воспитательного значения, то есть дело благого Бога.

Абсолютное господство морального подхода над всеми другими: не было и тени сомнений в том, что Бог не может быть злым, не может творить ничего губительного, иными словами, под совершенством понимали просто совершенство моральное

(258) Надо представить себе, каков ущерб, который несут все человеческие установления, если вводится божественная и потусторонняя высшая сфера вообще, дающая им единственную возможную санкцию. Привыкши в таком случае видеть в этой санкции ценность (скажем, в санкции, осеняющей брак), люди сводили на нет, а иногда и отвергали их естественное достоинство ... Природа завистливо осуждается в той мере, в какой восхваляется противоестественность Бога. «Природа» стала ни больше ни меньше как «презренною», «скверной» ...

Роковая вера в реальность высших моральных качеств, что воплощены в фигуре Бога: тем самым все подлинные ценности оказались отвергнуты и принципиально поняты как ценности отрицательные. Так на престол взошла противоестественность. Неумолимая логика довела до безусловного требования — отрицать природу.

(259) Пережитки обесценивания природы посредством установления трансцендентного источника морали:

ценность самоотвержения, культ альтруизма

вера в воздаяние в ходе взаимодействия последствий

вера в «доброту», даже в «гениальность», как будто то и другое — следствия самоотвержения

сохранение церковной санкции на гражданскую жизнь

безусловное стремление к превратному пониманию истории (как воспитания в назидательных целях) либо пессимизм при взгляде на нее (— последний — такое же следствие обесценивания природы, как и это псевдооправдание, это не-желание видеть того, что видит пессимист ...

(260) Моя цель – показать, что все происходящее абсолютно однородно и что применение морального критерия обусловлено исключительно перспективистски; показать, что все восхваляемое с точки зрения морали по природе тождественно всему неморальному – оно только, как и всякая моральная тенденция, получило возможность продвинуться при помощи неморальных средств, и притом к неморальным целям ...; и что, наоборот, все дискредитированное в качестве неморального с точки зрения экономической являет собою нечто более высокое и первоначальное и, будучи тенденцией к росту полноты жизни, неизбежно вызывает и прогресс неморальности ... «Истина» – та степень, в какой мы позволяем себе догадаться о существовании этих фактов ...

(261) Нынче даже и среди немузыкантов существует еще и некий пессимизм музыкантов. Кто не испытал его на себе, кто не желал себе провалиться на месте — злосчастному юноше, пыткою извлекающему из своего инструмента вопль отчаянья, собственноручно месящему грязь мрачнейших, серо-бурых гармоний? Тут-то и обнаруживаешь, что ты — пессимист. А не обнаруживаешь ли заодно и того, что ты музыкален? Ни за что на свете в это не поверю. Вагнерианец pur sang немузыкален; он подчиняется стихийному в музыке приблизительно так, как женщина подчиняется воле гипнотизера, — а чтобы сподобиться этого, ему не нужна никакая недоверчивость, внушенная строгой и разборчивой совестью in rebus musicis et musicantibus. Я сказал «приблизительно как» — но, может статься, речь тут идет о чем-то большем, нежели сравнение. Довольно вспомнить только о том, с каким удовольствием Вагнер пользуется средствами воздействия (— львиную долю их ему пришлось придумать для себя самому): выбором «вида мелодического» движения, оркестровых тембров, мерзостным отклонением от логики и квадратности ритма, вкрадчивостью, ласковостью, таинственностью, истеричностью своей «бесконечной мелодии»: все это поразительно напоминает те средства, коими пользуются гипнотизеры. А разве состояние, в которое слушателей, а особенно слушательниц, повергает, скажем, увертюра к «Лоэнгрину», чем-нибудь существенным отличается от сомнамбулического экстаза? — я слышал, как одна итальянка, прослушав упомянутую увертюру, сказала с тем безумно восторженным выражением глаз, что так славно удается вагнерианкам: «Come si dorme con questa musica!»

«Свободный брак» — какая-то нелепица; упрощение разводов — уже порядочный шаг в этом направлении: а в сущности, оно — всего лишь опасное следствие того, что индивидам предоставлена слишком большая свобода в заключении браков и общество отныне снимает с себя ответственность за полноценность брака.



Брак: дельный, свободный от предрассудков принудительный институт, задуманный с большим bon sens и без всякой сентиментальности, грубо и просто, для применения к тем средним натурам и естественным потребностям, на которые должны быть рассчитаны все важнейшие институты. Мне, правда, думается, что нет никаких причин смотреть из-за него на измену с каким-то суеверным ужасом. Напротив: надо сказать спасибо за то, что имеется некий естественный клапан для возможно более длительного сохранения этого института, чтобы он не лопнул. А вдобавок хороший брак допускает небольшие отклонения; это может даже служить его проверкой на доброкачественность. Если говорить в самых общих чертах, то из измены и развода первая —



Брак — это элемент природы, наделяемый обществом высочайшею ценностью: ведь его собственный рост поддерживается институтом, о котором оно заботится и существование которого обеспечивает. В браке нет ничего менее уместного, нежели нелепый идеализм: такого рода идеализм являет собою уже возведенная в принцип «женитьба по любви».

Родным найдется больше чего сказать о ней, чем самим пресловутым «двум сердцам».

Из любви никакого института не получится: он получается из полового влечения и иных естественных влечений, удовлетворяемых браком.

Как раз поэтому-то и надо бы держаться подальше от жрецов: природа в браке обесчещивается, если присяжным антинатуралистам предоставлять полномочия хоть как-то участвовать в благословении брака, а то даже и давать ему благословение вообще.

1.

Закон, эта насквозь реалистичная формулировка определённых условий сохранения той или иной общины, запрещает известные поступки определённого рода, а особенно тогда, когда они направлены против этой общины: так вот, он запрещает не то умонастроение, что порождает эти поступки, — ведь ей нужны эти же самые поступки, только обращённые на другой объект, а именно на врагов общины. И вот появляется идеалист от морали, заявляя: «Господь знает сердце твое: поступок сам по себе ещё ничего не значит; надобно искоренить то враждебное умонастроение, что его порождает ... » В обычных обстоятельствах его поднимут на смех; и лишь в тех исключительных случаях, когда жизнь общины никоим образом не связана с необходимостью вести войну за выживание, такие вещи вообще находят себе слушателей. И от умонастроения, о полезности которого судить невозможно, попросту отказываются.

Такое имело место, к примеру, когда появился Будда, — в обществе весьма умиротворённом и даже духовно переутомлённом.

Такое же имело место и в общине первых христиан (а также и общине иудеев), возникшей в условиях абсолютно неполитичного еврейского общества. Христианство могло взрасти лишь на почве еврейства, то есть среди народа, политически уже не существовавшего и жившего в упорядоченном римлянами мире, можно сказать, жизнью паразита. Христианство прошло ещё один шаг в этом направлении: надо было «оскопить» себя ещё больше — и обстоятельства позволяли это сделать.

NB. природа изгоняется из морали вон, как только раздаются слова «возлюбите врагов ваших»: ведь теперь эта природа — «люби ближнего, врага возненавидь» — потеряла всякий смысл в законе (в инстинкте); теперь даже любви к ближнему приходится заново искать себе обоснования (в виде некоей любви к Богу). Всюду суют Бога, а «полезность» удаляют: всюду отвергают то самое, откуда, собственно, берётся всякая мораль: от уважения к природе, как раз заключённого в признании естественного морали, и камня на камне не остаётся ...

Откуда же берётся эта соблазнительность подобного оскопленного идеала человечности? Почему он не вызывает тошноты, как, скажем, у нас — мысль о кастрате?... А суть дела вот в чём: от голоса-то кастрата нас не тошнит, несмотря на порождающее этот голос отвратительное увечье: он ведь становится от этого только слаще ... Как раз обрезанием у добродетели «мужских частей» в неё и привносится некое женоподобное звучание, которого прежде там не было.

Представим себе, с другой стороны, ужасающую суровость, опасность и непредсказуемость, какие несет с собою жизнь, подчинённая мужским добродетелям, — ещё и сегодня такою жизнью живут корсиканцы или арабы-язычники (чья жизнь вплоть до мелочей тождественна жизни корсиканцев: а их песни, возможно, были сочинены корсиканцами) — и станет понятно, почему именно самых отборных людей так зачаровывает и потрясает эта похотливая песенка о «доброте», о «чистоте» ... Пастушья песенка ... идиллия ... «добрый человек»: нечто подобное сильнее всего воздействует в те эпохи, когда страх наводит ему противоположное (— идиллический жанр пастушьих песен изобрёл римлянин: это значит, что он в них нуждался)

2.

А тем самым мы заодно узнали и то, в какой мере «идеалист» (— скопец от идеала) исходит и от совершенно определённой действительности, а не просто фантазирует ... Он пришёл к познанию именно того, что для его рода реальности такое грубое предписание, как запрет определённых поступков, выполненное в грубой популярной манере закона, лишено смысла (потому что у него захирел инстинкт как раз на такие поступки — захирел из-за длительной нехватки в упражнении и принуждении к упражнению). Скопец формулирует сумму новых условий самосохранения для людей совершенно определённой породы: тут он — реалист. Он пользуется в своём законодательстве все теми же методами, что и прежние законодатели: апелляция ко всякого рода авторитету, к «Богу», использование понятия «вины и кары», иными словами, он извлекает пользу из всего инвентаря прежнего идеала: но только в некоей новой интерпретации — скажем, кара делается тут более душевной (к примеру, угрызением совести).

In praxi эта порода гибнет, как только исчезают те исключительные условия, которые только и обеспечивают её существование, — а именно своего рода Таити и блаженство жизни на острове, какой была жизнь малого народа-евреев в их провинции. Единственный их природный враг — почва, из которой они произросли: с нею им приходилось сражаться, из-за неё они были вынуждены вновь дать нарасти у себя аффектам обороны и нападения: их противники — это приверженцы старого идеала (— этот вид вражды в грандиозной степени представлен Павлом, обращавшим её на иудеев, Лютером, обращавшим её на жречески-аскетический идеал). Буддизм — наиболее мягкая из всех возможных форма морального скопчества потому, что для него не существует врагов и, стало быть, всю свою силу он может направить на искоренение враждебных эмоций «в себе самом». Чуть ли не важнейшей задачею буддистов выступает борьба с ressentiment'ом: лишь в ней заключены гарантии душевного покоя. Отрешиться, но не помня зла: это, конечно, предусловие какого-то удивительно кроткого и слащавого вида человечности — святости ...

3.

Хитрость морального скопчества. Каким образом ведётся война против мужественных аффектов и предпочтений? Тут физического насилия не применяют, тут войну можно вести только коварством, чарами, ложью — короче говоря, «умом».

Рецепт первый: в качестве идеала выбирать для себя добродетель вообще, а прежний идеал отрицать, превращая его в противоположность всякого идеала. Тут в деле искусство очернительства.

Рецепт второй: устанавливать собственный тип в качестве мерила ценностей вообще; проецировать его на вещи, за вещи, за все происходящее — в качестве Бога.

Рецепт третий: квалифицировать противников своего идеала как противников Бога, а себе присвоить право на большой пафос, на власть проклинать и благословлять, —

Рецепт четвёртый: всякое страдание, все внушающее тревогу, ужас, всю гибельность существования объяснять враждебностью против своего идеала: — всякое страдание, следовательно, — это кара, даже применительно к союзникам (— разве только это будет испытанием для них и т. д.).

Рецепт пятый: тут дело доходит даже до признания природы, раз она противоречит собственному идеалу, безбожной: великим испытанием терпения, своего рода мученичеством считается долго выдерживать естественное состояние; усваиваются презрительные гримасы и ужимки в отношении всего «естественного».

Рецепт шестой: триумф всего противоестественного, идеализирующего скопчества, триумф мира чистоты, добра, безгрешности, блаженства проецируется в будущее в качестве конца, финала, великой надежды, в качестве «пришествия царства Божия».



— Я надеюсь, сохранилась ещё способность посмеяться над этим воспарением крошечной породы до чина абсолютного мерила ценностей?...

(264) «Происходит мышление, следовательно, есть и нечто мыслящее»: к этому сводится аргументация Картезия. Но это значит, что наша вера в понятие субстанции вводится в качестве уже «a priori истинной»; а что если происходит мышление, то должно быть нечто, «что мыслит», — это ведь просто формулировка нашей грамматической привычки, приставляющей к действию деятеля. Короче говоря, тут вводится уже какой-то логико-метафизический постулат — а не просто констатируется ... По пути Картезия придешь не к чему-то абсолютно достоверному, а только к факту некоей весьма крепкой веры.

Если свести этот тезис к виду «происходит мышление, следовательно, существуют мысли», получится одна только тавтология: а как раз то, о чем идет речь, — «реальность мышления» — и не затрагивается, — дело в том, что в этой форме «мнимость» мышления отмести невозможно. Но чего хотел Картезий, так это чтобы мысль не имела всего лишь мнимую реальность, а была бы реальной сама по себе.

(265) Рост степени «притворства» по мере повышения места того или иного существа в иерархии. В мире анорганическом его, видимо, не существует, а в органическом начинается хитрость: уже растения ею владеют мастерски. Вершины человечества, такие, как Цезарь, Наполеон (высказывание Стендаля о нем), равно как и высшие расы (итальянцы), греки (Одиссей); без лукавства человек не может возвыситься ... Проблема лицедея. Мой дионисийский идеал ... Оптика всех видов органической деятельности, всех сильнейших инстинктов жизни: во всякой жизни — способность, желающая заблуждаться; заблуждение как предусловие и самого мышления. Прежде чем «думать», нужно сперва «выдумать»; приведение к тождественным случаям, к видимости подобия — первичнее познания тождественного.

Призраки-пугала с моральным клекотом в глотках, трагический фарс

истины, по коим и плясать можно,— истины для наших ног ...

Вот они, тучи ненастья: но разве это причина для нас, умов вольных, воздушных, веселых, отказывать себе в весельи?

(266) NB. — они избавились от христианского Бога — и теперь думают, будто должны тем сильнее держаться за христианский моральный идеал? Да это прямо какая-то английская методичность; уж лучше предоставим это бабенкам от морали à la Элиот (— в Англии всякий раз, чтобы хоть немного эмансипироваться от теологии, нужно заново реабилитировать себя на ужасающий манер — в качестве фанатика морали ... ) Там это пеня, которую платят ...

Кто отказывается от христианской веры, лишает себя права пользоваться и моральными ценностными суждениями христианства. Но таковые безусловно не очевидны сами по себе: об этом надо нынче громко заявить — назло безвкусной пошлости английских свободомыслящих. Христианство — хорошо продуманная и цельная картина. Если вырвать из нее веру в христианского Бога, рухнет вся система ее способов наделять ценностью, а в руках останется пустота! Христианству надо, чтобы человек не ведал и ведать не мог, что для него хорошо, а что плохо: он должен верить в Бога, и только Бог это ведает; христианская мораль — приказ, звучащий из потусторонней сферы, а потому он — по ту сторону человеческого суждения. Если англичане теперь думают, будто сами знают, что хорошо, а что плохо, а стало быть, будто не нуждаются больше в христианстве, — то это уже и само следствие господства христианских ценностных суждений, вплоть до забвения их источника, их весьма и весьма условного права на существование.

(267) NB. Есть такие совсем уж наивные народы и люди, что думают, будто неизменно хорошая погода – это нечто желательное: in rebus moralibus они и по сей день думают, что желательное – это один только «добрый человек», и ничего кроме «доброго человека», и что смысл всей истории человечества в том, чтобы в итоге существовал лишь он (и лишь на это надобно направлять все свои помыслы –). Мысль эта в высшей степени неэкономична и, как сказано, представляет собою вершину наивности.

I В вопросах морали (лат.).

влечет удобство, предоставляемое «добрым человеком» (– он не внушает страха, он позволяет отдохнуть, он дает то, что брать разрешено; –

Вещи, которые оказались испорченными из-за того, что церковь употребила их во зло:

1) аскеза: ни у кого не находится мужества показать ее естественную полезность, ее необходимость в деле воспитания воли. Наши никчемные воспитатели (руководящая идея которых — «полезный слуга государства») думают, будто «уроков», дрессировки мозгов вполне достаточно; у них нет и понятия о том, что сперва необходимо нечто другое — воспитание силы воли; экзаменуют по всем предметам, только не по самому главному: может ли человек хотеть, смеет ли он обещать: молодой человек заканчивает свою подготовку, так ни разу и не задавшись вопросом, не проявив никакого любопытства к этой главной ценностной проблеме своего характера

2) пост: в любом смысле слова, в том числе и как способ поддерживать в себе умение наслаждаться всеми хорошими вещами (скажем, время от времени не брать в руки книг; не слушать музыки; не проявлять обходительности; надо выдерживать постные дни и для добродетели)

3) «монастырская жизнь», временная изоляция со строгим воздержанием — скажем, от писем; своего рода возможность опамятоваться до самой глубины, вновь обрести себя,— изоляция, стремящаяся избегать не «искушений», а «обязанностей»: это выход из хоровода социальной среды, освобождение от тиранства губительных мелких привычек и распорядков; борьба с расточением наших сил на простое реагирование; попытка дать нашим силам время накопиться, вновь обрести спонтанность. Посмотреть на наших ученых внимательней, так они мыслят сугубо реактивно, то есть, чтобы мыслить, им сперва надо что-нибудь прочесть

4) праздники. Надо быть очень толстокожим, чтобы не ощущать присутствия христиан и христианских ценностей как давление, под которым любое истинно праздничное настроение идет к черту. Празднику свойственны: гордость, задор, непринужденность; дурачества; издевка над всяческой серьезностью и порядочностью; божественное приятие себя, исходящее от животной полноты и совершенства,— все это состояния, которым христианин не смеет честно сказать да.

Праздник — это главным образом язычество.

5) уныние в отношении собственной природы: переодевание в “моральное” —

человек не должен нуждаться ни в какой моральной формуле, чтобы одобрять собственные

мерило того, насколько человек способен говорить да собственной природе,— это объем его потребности в морали ...

6) смерть

(269) Образчики моралистического искусства очернительства.

Мораль была доселе величайшею очернительницей и отравительницей жизни

Поразмыслим, до какой степени надо быть испорченным ею, чтобы написать такое предложение:

«Любое сильное страданье, телесное или душевное, говорит о том, чего мы заслуживаем; ведь оно не постигло бы нас, если б мы его не заслужили». Шопенгауэр II, 666

О возникновении прекрасного и безобразного. Что нам инстинктивно претит, эстетически, — то, на основании древнейшего опыта, предстает перед человеком как нечто губительное, опасное, заслуживающее недоверия: внезапно раздающийся голос эстетического инстинкта (скажем, отвращение) содержит в себе суждение. В этом отношении прекрасное подпадает под общую категорию биологических ценностей полезного, благотворного, жизнеукрепляющего: но так, что множество возбуждений, весьма отдаленно напоминающих о полезном и устанавливающих с ним связь, дают нам ощущение прекрасного, то есть приумножают наше ощущение власти (— не как, стало быть, просто вещи, но и как сопровождающие такие вещи ощущения, или их символы).

Отсюда понятно, что прекрасное и безобразное — обусловлены, и притом наиболее глубокими ценностями нашего выживания. Не учитывая этого, устанавливать прекрасное и безобразное бессмысленно. Само по себе прекрасное существует так же мало, как и само по себе доброе, само по себе истинное. В каждом отдельном случае речь идет опять-таки об условиях сохранения определенной породы людей: так, стадный человек будет связывать ценностное ощущение прекрасного с другими вещами, чем человек-исключение и сверхчеловек.

Это оптика переднего плана, учитывающая лишь ближайшие последствия, — она-то и порождает ценность прекрасного (и доброго, и истинного).

Все инстинктивные суждения оказываются близорукими, когда перед ними цепочка следствий: они говорят лишь о том, за что надо браться первым делом. Рассудок же выступает главным образом как аппарат торможения в отношении немедленных реакций на инстинктивные суждения: он сдерживает нас, он размышляет, как быть дальше, он прослеживает цепочку следствий дальше и остается на ней дольше.

Суждения о прекрасном и безобразном близоруки — и рассудок неизменно против них — и все-таки они убедительны в высшей степени; они взывают к нашим инстинктам — там, где те решаются на дело быстрее, чем что другое, и говорят Да и Нет еще прежде, чем слово берет рассудок ...

Самые обыденные ощущения прекрасного перехлестываются и подхлестывают друг друга; если уж заработало эстетическое влечение, вокруг «прекрасного предмета» кристаллизуется целый сонм других, невесть откуда взявшихся совершенств. И уже невозможно сохранять объективность, или, что то же, отодвинуть интерпретирующую, восполняющую, добавляющую, способность вымысла (— последняя и есть сопряжение в единую цепь самих этих ощущений прекрасного). Стоит поглядеть на какую-нибудь «красивую женщину» ...

Так, стало быть: 1) суждение о прекрасном близоруко, оно улавливает лишь ближайшие последствия

2) возбуждающий его предмет оно одевает каким-то волшебным покрывалом, возникающим благодаря ассоциированию различных суждений о прекрасном, — но остающимся глубоко чуждым сущности этого предмета.

Воспринимать вещь как прекрасную — это значит неизбежно воспринимать ее ложно ... (— отчего, кстати говоря, брак по любви — это, с общественной точки зрения, наименее разумный вид брака —)

Признавать ли что-то прекрасным и в каком случае — это вопрос силы (человека или народа). Ощущение полноты, скопленной силы (позволяющей бодро и весело принять душою много такого, от чего слабака трясет) — ощущение власти признает прекрасными даже те вещи и состояния, которые инстинктивная немощь может оценить лишь как ненавистные, как «безобразные». Чутье на это — с чем мы в общем и целом справились бы, если бы встретили во плоти, в виде опасности, проблемы, искушения, — это чутье определяет собою даже наше эстетическое приятие: («это прекрасно» — приятие).

Отсюда в общих чертах следует, что если предпочтение отдается вещам сомнительным и внушающим ужас, то это симптом силы: в то время как вкус к милому и изящному свойствен натурам слабым, хрупким. Наслаждение, испытываемое от трагедии, присуще сильным эпохам и характерам: их non plus ultra — скорее всего, divina commedia. Это умы героические, с трагической жестокостью говорящие себе Да: они достаточно суровы к себе, чтобы ощущать муку как наслаждение ... А теперь предположим, что слабые ищут в искусстве наслаждения, на них не рассчитанного, — что они станут делать, чтобы найти в трагедии привлекательность? Они станут интерпретировать ее, проецируя в нее собственные эмоциональные оценки: скажем, «триумф нравственного миропорядка», или учение о «ничтожности жизни», или побуждение к резиньяции (— а то и полумедицинские, полуморальные разрядки аффектов la Аристотель). В итоге — искусство ужасного, поскольку оно возбуждает нервы, может вызывать уважение слабых и истощенных как стимулирующее средство: сегодня это, к примеру, основа высокой оценки Вагнерова искусства.

Насколько человек отваживается признать за вещами ужасающий, сомнительный характер — признак ощущения благополучия и власти; и нужны ли ему вообще «развязки» в конце —

— этот род художнического пессимизма — точная противоположность пессимизма морально-религиозного, страдающего от человеческой «испорченности», от принципиальной таинственности существования. Который во что бы то ни стало хочет развязки или хотя бы надежды на развязку ... Страждущим, отчаявшимся, утратившим веру в себя, одним словом, больным во все эпохи нужны были, чтобы как-то продержаться, восхитительные видения (отсюда — понятие «блаженства»)

— родственный случай: художники-декаденты, относящиеся к жизни, в сущности, нигилистически, спасаются бегством в мир красоты форм ... в мир избранных вещей, где природа становится совершенною, где она безразлична, велика и прекрасна ...

— «любовь к прекрасному», стало быть, может быть чем-то иным, нежели способность прекрасное видеть, творить красоту: она может оказаться как раз признаком неспособности к этому.

— подавляющее большинство художников, извлекающих из всякого конфликта консонанс, — это те, что уступают свою творческую мощь, а в придачу и самоосвобождение, в пользу вещей: они выражают свои глубочайшие душевные переживания в символике всякого произведения искусства, — творя, они благодарят за свою жизнь.

Глубина трагического художника в том, что его эстетический инстинкт обозревает отдаленные следствия, что он не останавливается мельком на том, до чего рукой подать, что он принимает все хозяйство в целом, которое оправдывает ужасающее, злое, сомнительное, — а не просто ... оправдывает.

Существует великая литература очернительства (к ней относится Новый Завет; отцы церкви; Паскаль; Шопенгауэр), которой помогает еще и искусство очернительства (к последнему относится, к примеру, Вагнеров «Парсифаль»)

(272) NB Наиболее замаскированные формы культа христианского морального идеала.— Вялое и трусливое понятие «природы», пущенное в ход болезненно-мечтательными поклонниками природы (— в обход всех инстинктивных ощущений ужасного, неумолимого и циничного даже в наиболее «прекрасных» ее аспектах), своего рода попытка вычитать из природы эту самую морально-христианскую «человечность»,— понятие природы Руссо, как будто «природа» — это свобода, доброта, невинность, справедливость, праведность, идиллия ... а в сущности, неизменно культ христианской морали ...

— подобрать места, о том, что, собственно, ценили поэты, скажем, в высокогорье и т. д. Чего ожидал от нее Гёте,— почему он ценил Спинозу — совершенное неведение предпосылок этого культа ...

— вялое и трусливое понятие «человека» а la Конт, а по Стюарту Миллю,— чего доброго, даже предмет культа ... Это неизменно культ христианской морали всякий раз под каким-нибудь новым именем ... свободомыслящие, к примеру Гюйо

— вялое и трусливое понятие «искусства» как сочувствия всему страждущему, обойденному жизнью (даже в истории, к примеру у Тьерри): это неизменно культ христианского морального идеала

— а теперь даже и весь социалистический идеал: это не что иное, как неуклюже-превратное понимание все того же христианского морального идеала

Что число заблуждений сократилось — это наивная

вера свободомыслящих

прогресс как ощутимая перемена жизни к лучшему

как триумф логики

как триумф любви (Гюйо) Фуйе

«прогресс» в совершенном знании о себе и вещах, а
отсюда — в большей последовательности мышления сообразно с собою

я вижу, что абсолютная монархия, Божья воля, каста,
рабство трактуются как грубые заблуждения

Книги: imitation, христианская мораль

Об авторах упанишад Шопенгауэр говорит: «Немыслимо, чтобы это были люди»

Страсть преувеличивает свой предмет; а страсть несбывшаяся только растет: величайшие идеи — те, что порождены наиболее сильной и длительной страстью. Мы тем больше ценим вещи, чем сильней растет наше стремление ими обладать: и если «моральные ценности» стали высшими ценностями, то это говорит о том, что моральный идеал был самым несбыточным. В этом смысле его считали не затронутым никаким страданием, средством достичь блаженства. Человечество со все возрастающим жаром сжимало в объятьях облака: в конце концов оно дало имя «Бога» своему отчаянному положению, своей несостоятельности ...

Ненависть к посредственности недостойна философа: она чуть ли не ставит под сомнение его право заниматься «философией». Именно потому, что он — исключение, он должен брать правило под свою защиту, должен поддерживать у всего посредственного довольство собою.

(273) В обществе нынче в огромных масштабах распространены взаимное уважение, тактичность и бережность, добровольное самоограничение в виду чужих прав, даже чужих притязаний; все больше прав получает какое-то инстинктивное благожелательное признание ценности человеческой жизни вообще, проявляющееся в доверии и кредите любого рода; уважение к человеку, и притом отнюдь не только к человеку добродетельному, — вероятно, та стихия, что отделяет нас от христианского ценностного подхода более всего. Заслышав речи о морали, мы относимся к ним с доброй долею иронии; кто берется проповедовать мораль, тот в наших глазах унижает себя, становится смешон.

Этот нравственный либерализм принадлежит к наиболее характерным признакам нашей эпохи. И если где-то он напрочь отсутствует, нам это кажется чуть ли не болезненным (случай Карлейля в Англии, случай Ибсена в Норвегии, случай католического священника в Европе вообще). Если что-то и мирит нас с нашей эпохою, то это — та большая доля имморальности, которую она себе позволяет, не падая в собственных глазах. Напротив! А что же составляет превосходство культуры над варварством? Скажем, Возрождения — над средними веками? — Это неизменно лишь одно: большая доля признаваемой имморальности. Отсюда неизбежно следует то, какими должны представать в глазах фанатиков морали все вершины человеческого развития: для них это будут non plus ultra разложения (— вспомним суждение Платона о Перикловых Афинах, суждение Савонаролы о Флоренции, суждение Лютера о Риме, суждение Руссо об обществе времен Вольтера, вердикт немцев contra Гёте).

(274) Надо подвести итог всему, что накопилось как следствие высочайшего порядка идеальности моральных представлений: и показать, как вокруг этого идеала кристаллизовывались почти все остальные ценности

это доказывает, что жажда по нему была невероятно длительной и сильною, — и что достигнут он не был: ведь иначе он принес бы только разочарование (и соответственно повлек бы за собою гораздо более умеренное отношение)

этот идеал пользовался среди людей высочайшими почестями и властью, даже среди наиболее могущественных из них.

он — единственно подлинный вид блаженства

он дает преимущественное право на Бога, на бессмертие, а подчас и на unio

он дарует власть над природой — фигура «чудотворца» (Парсифаль)

он дает власть над Богом, над блаженством и гибелью души и т.д.

святой как самый могущественный вид людей — именно эта идея и вознесла столь высоко ценность морального совершенства.



Надо представить себе все человеческое познание домогающимся доказать, будто самый нравственный человек — это и есть человек самый могущественный, самый богоподобный

— триумф над чувственностью, над страстями — все это вызывало страх ... противоестественное выступало в виде сверхъестественного, потустороннего ...

Павла Кор. 1, 20

Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?

21 Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих.

26 «Посмотрите, братия, кто вы, призванные: не много из вас мудрых по плоти, не много сильных, не много благородных;

27 но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное;

28 и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее;

29 для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом.

Павла I Кор. 3, 16

Разве не знаете, что вы храм Божий, и Дух Божий живет в вас?

17 Если кто разорит храм Божий, того покарает Бог: ибо храм Божий свят; а этот храм — вы.

I Кор. 6, 2 Разве не знаете, что святые будут судить мир? Если же вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?

Разве не знаете, что мы будем судить ангелов, не тем ли более дела житейские?

* * *

Человечеству дорого пришлось заплатить за самообожествление этой мелкоты: это — иудаизм вдвойне

«избранный народ»; мир, грех — против них; Бог святой как «идея-фикс»; грех как единственный источник страдания; все безгрешное страдает только по видимости.

Против греха есть одно всегда готовое и легкодоступное средство ...

(277) Не свойственна ли вся эта нагло-благочестивая манера интерпретации истории (то есть абсолютный подлог с целью доказать законную силу жреческого кодекса) и иудео-христианским интерпретаторам и рассказчикам истории Иисуса? —

Павел искусно задрапировал а) смерть за наши грехи b) смысл воскресения

(278) Реальною почвой, на которой могло встать здание христианства, была маленькая еврейская семья в условиях диаспоры, со всею ее теплотой и нежностью, с ее неслыханной и, наверное, непонятной всем остальным обитателям Римской империи готовностью помочь, взаимной поддержкой, с ее упрятанной и одетой в одежды смирения гордостью «избранников», с ее лишенным зависти, искренним отрицанием всего, что наверху, что пользуется блеском и властью. Распознать все это как власть, распознать, что это душевное состояние передается, что оно соблазнительно, заразительно и для язычников,— в этом состояла гениальность Павла; а использовать кладезь латентной энергии, хитрой удачливости для «еврейской церкви более свободного вероисповедания», как и всю еврейскую опытность и мастерство в деле самосохранения общины под чужеземным господством, в том числе еврейскую пропаганду,— это он понял как свою задачу. То, с чем ему пришлось иметь дело, была как раз та самая абсолютно неполитичная и держащаяся в сторонке порода маленьких людей и их искусство стоять за себя и преуспевать, взращенное некоторым числом добродетелей, которые имели единственный смысл, присущий добродетели («средство сохранения и усиления определенной породы людей»).

От этой-то малой еврейской общины и берет свое начало принцип любви: тут под пеплом смирения и нищеты пылает душа более страстная: это было ни по-эллински, ни по-индусски, ни по-германски. В гимне в честь любви, сочиненном Павлом, нет ни капли христианства — это еврейская вспышка вечного пламени семитского происхождения. Если христианство и добилось чего-то важного в психологическом отношении, так это повышение душевной температуры у тех более хладнокровных и благородных рас, что в ту пору правили миром; это было открытие того, что благодаря повышению температуры жизнь в самой ужасной нужде может стать богатою и бесценной ...

Само собою понятно, что такого рода заражение не могло переброситься на господствующие сословия: скверные манеры компрометировали евреев и христиан — а то, что при скверных манерах составляет силу и страсть души, действует отталкивающе и чуть ли не вызывает отвращение. (— Эти скверные манеры я вижу, читая Новый Завет) Чтобы ощутить симпатию, надо сродниться с проявившим тут себя типом простонародья, испытав унижения и нужду ... Присуще ли человеку что-то от классического вкуса, будет видно по тому, как он относится к Новому Завету (сравн. Тацита): кто не восстает на него, кто не чует тут за версту дух foeda superstitio — такое, от чего отдергиваешь руку, как бы боясь замараться,— тот не знает, что такое классическое. Надо относиться к «кресту», как Гёте —

«Спасение от иудеев» — сказал основатель христианства (Ин. 4, 22). И ему в этом поверили!!!

(279) Кто вспомнит, каково было на самом деле его первое впечатление от Нового Завета, — какая-то мерзкая и отвратительная безвкусица, ханжеская сентиментальность, в глаза лезут одни только мерзкие символы; и еще — испорченный воздух подвального сборища, — тот не почувствует никакой симпатии к нему. Пилат, фарисеи —

(280) Что дело не в том, истинно ли что-то, а в том, какое впечатление производит — абсолютное отсутствие интеллектуальной порядочности. Все хорошо: ложь, очернительство, бесстыднейшее приукрашивание, — если оно годится для того, чтобы разогревать человека до тех пор, пока тот не «уверует» —

Вот настоящая школа способов совращения к вере: принципиальное пренебрежение теми сферами, что чреваты противоречием (— разума, философии и мудрости, скепсиса, осторожности); бесстыжее восхваление и возвеличивание учения при непрестанных ссылках на то, что источник его — Бог, что сам апостол не значит ровным счетом ничего, — что критиковать тут нечего, а надо только верить, принимать душою; что воспринять подобное учение о спасении можно лишь благодаря экстраординарной милости и благорасположению — и что состояние души, в котором надлежит его восприять, — это глубочайшая благодарность и смирение ...

Предмет постоянных спекуляций — ressentiment, каковой эти униженные испытывают ко всему, что чтимо: и как раз то, что это учение преподносится им как противоположное мирской мудрости, власти мира сего, к нему и соблазняет. Оно убедительно для всякого рода отверженных, для обойденных жизнью, и всему, что тише воды, ниже травы, оно сулит блаженство, избранность, привилегированность; оно внушает жалким, незначительным, бредовым умам иллюзии нелепого самомнения — будто они и есть смысл и соль земли —

Всему этому, еще раз будь сказано, следует отдать дань должного презрения: от критики доктрины мы воздержимся; довольно лишь взглянуть на способы, коими она пользуется, — и сразу станет ясно, что перед нами. Нет во всей истории мышления лжи более наглой и законченной, нет подлости лучше продуманной, нежели христианство, — однако — оно вступило в альянс с добродетелью, оно бесстыдно заявило свои исключительные права на всю способность добродетели завораживать ... оно вступило в альянс с мощью парадоксов, с потребностью древних цивилизаций в стимуляции и в абсурде; оно ошеломляло, оно поднимало на бунт, оно вдохновляло на гонения и истязания, —

Точно та же хорошо продуманная подлость, посредством чего установило свою власть еврейское жречество и была создана еврейская церковь ...

Следует различать: 1) эту самую теплоту страсти, «любовь» (зиждущуюся на какой-то подпочвенной воспаленной чувственности), 2) абсолютно плебейское начало христианства

— беспрестанные преувеличения, болтливость
— отсутствие хладнокровного ума и иронии (— нет ни одного образчика злой иронии, а стало быть, и доброй)
— ни капли воинского ни в одном инстинкте
— жреческая предубежденность против мужской гордости, чувственности, наук и искусств.

(281) В этой книге нет абсолютно ничего духовного: даже

само слово «дух» встречается в ней лишь по недоразумению.

Очень важна эта противоположность: «дух и плоть».

Тут «дух» истолкован в каком-то жреческом смысле.

Дух животворит; плоть не пользует нимало — от
Иоанна 6, 63

Христиане сделали то же самое, что евреи, — вложили в уста своему учителю то, что восприняли как условие своего существования и обновления, а уж вокруг этого инкрустировали его жизнь. Равным образом они отдали ему всю афористическую премудрость: короче говоря, изобразили свою наличную жизнь и деятельность как некую покорность, тем самым освятив ее в целях пропаганды.

В чем тут дело, обнаруживается у Павла: этого еще мало. Все остальное — это разработка типа святого из всего того, что они почитали за священное.

Вся «доктрина чуда», включая сюда и представление о воскресении, — это следствие самовозвеличивания общины, которая перенесла на своего учителя, только в повышенной степени, все то, к чему она считала способной самое себя (а соответственно и всю свою силу производила от него ... )

Глубочайшая пошлость этих слов: «Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа [: лучше вступить в брак, чем разжигаться]». Кор. 7, 2

Инстинкту сообщества (рода, племени, стада, общины) свойственно ощущать как самоценные те состояния и страсти, коим они обязаны своим выживанием, — к примеру, покорность, внимание друг к другу, уважительное отношение, умеренность, сострадание, — а стало быть, подавлять все то, что им препятствует или противоречит.

Подобным образом инстинкту властвующих (будь то личности или сословия) свойственно покровительствовать и поощрять добродетели, вызывающие у подчиненных усердие и преданность (— эти состояния и аффекты могут оказаться прямо противоположными их собственным)

Инстинкт стада и инстинкт властвующих согласны друг с другом в восхвалении некоторого числа качеств и состояний: но по разным причинам — первый исходит при этом из прямого эгоизма, а второй — из косвенного.

Подчинение господствующих рас христианству — главным образом следствие того понимания, что христианство — религия стада, что оно учит покорности: короче говоря, что христианами властвовать легче, чем нехристианами. Еще и сегодня именно на это и намекает папа, рекомендуя китайскому императору допускать у себя христианскую пропаганду.

А к этому добавляется еще и то, что совращающая сила христианского идеала всего сильнее действует на такие натуры, что любят опасность, авантюру и все в корне противоположное себе, что любят все те положения, в которых они рискуют головою, но в которых можно достичь некоего non plus ultra ощущения власти. Вспомним святую Терезу в окружении героических инстинктов своих братьев: христианство являет тут себя некоей формой необузданного расточения воли, силы воли, каким-то героическим донкихотством ...

(283) Павел: необузданное и даже бредовое честолюбие агитатора; наделен какой-то рафинированной смышленостью, отнюдь не дающей себе отчета в том, чего добивается на самом деле, и инстинктивно орудующей самоодурачиванием как методом гипнотизирования. Посыпает голову прахом, а под полой подливает совратительного яду избранности ...

(284) В буддизме преобладает такая мысль: «Все страсти, все то, что вызывает, что горячит кровь, влечет к совершению поступков» — и лишь в этом смысле он предостерегает от зла. Ведь совершать поступки — в этом нет никакого толку, ибо поступки не дают избавиться от существования, а уж существование лишено всякого смысла. В зле они буддисты усматривают подстрекательство к бессмыслице: то есть к утверждению средств, ориентированных на цель, которая отвергается. Они ищут пути к небытию и потому с отвращением отворачиваются от всех подстрекательств со стороны. К примеру: только никакой мести! только никакой вражды! — высочайшее мерило ценностей тут задается гедонизмом утомленных. Нет ничего более чуждого буддистам, чем еврейский фанатизм какого-нибудь Павла: и ничто не шло бы вразрез с их инстинктом больше, чем эти стиснутые кулаки, горящие глаза, душевная тревога верующего, но всего прежде — та форма чувственности, которую христианство освятило под именем «любви». А к тому же в буддизме сбываются ожидания сословий образованных и даже с переразвитою духовностью: расы, размягченной и утомленной многовековою борьбой между философами, но отнюдь не стоявшей ниже всякой культуры, подобно слоям, в которых зародилось христианство ... В буддийском идеале существенно избавление и от добра со злом: он грезит о некоей утонченной сфере по ту сторону морали, равнозначной самому совершенству, — если только, конечно, считать, что и добрые поступки нужны лишь временно, просто как средство, а именно средство избавления от всех поступков вообще.

(285) Христианство я считаю наиболее роковой по последствиям совратительной ложью, какая только была на свете, великою богомерзкой ложью: я извлекаю на свет поросли, отпрыски его идеала даже из-под всех остальных, какие ни на есть, масок, я отвергаю все позиции, повернутые к нему вполоборота и на три четверти, — я заставляю вступить с ним в войну.

Нравственность маленьких людей как мерило вещей: это самая мерзостная дегенерация, какую доселе являла культура. Разве можно, чтобы такого рода идеал в виде «Бога» нависал над головою

Радикальный нигилизм — это убежденность в абсолютной несостоятельности существования, если речь идет о высших ценностях, находящих признание, включая сюда понимание того, что у нас нет ни малейшего права постулировать нечто по ту сторону вещей или сущность вещей саму по себе, которая была бы «божественною», которая была бы моралью во плоти.

Это понимание — следствие выпестованной «правдивости»: а стало быть, прямо-таки следствие веры в мораль.

Вот в чем состоит антиномия: покуда мы верим в мораль, осуждаем существование.

Логика пессимизма доходит до последней степени нигилизма: но что ею движет? — представление о ничтожности, бессмысленности: в той мере, в какой за всеми иными высокими ценностями скрывается ценностный подход морали.

— Итог: моральные ценностные суждения суть не что иное, как осуждения, отрицания, мораль — отвращение от принятия существования ...

Проблема: но что такое мораль?

Языческое — это приятие естественного, ощущение невинности естественного, «естественность»

Христианское — это отрицание всего естественного, ощущение унизительности естественного, противоестественность

«Невинен», к примеру, Петроний; в сравнении с этим счастливцем христианин раз и навсегда утратил невинность.

Но раз уж, в конце концов, даже и статус христианина должен быть просто-напросто состоянием естественным, хотя он и не смеет себе в этом признаться, то «христианский» означает некую возведенную в принцип фальсификацию в психологической интерпретации ...

(288) «Мораль ради самой морали » — существенное звено в ее денатурализации: она сама предстает в виде предельной ценности. В этой фазе она пронизывает собою религию — скажем, в иудаизме. Но существует и такая фаза, когда она вновь отделяет религию от себя и когда никакой Бог не кажется ей достаточно «моральным»: тогда она предпочитает идеал безличный ... Так обстоит дело нынче.

«Искусство ради самого искусства » — принцип в равной степени опасный: благодаря ему в вещи привносится ложная противоположность, — и все дело сводится к очернению реальности («идеализации» в сторону безобразного). Когда идеал отрывается от реальности, реальность оттесняется вниз, обедняется, очерняется. «Прекрасное ради самого прекрасного», «истина ради самой истины», «добро ради самого добра » — это три способа сглазить действительность.

— искусство, познание, мораль суть средства: и вместо того, чтобы понять их цель как приумножение жизни, их связали с противоположностью жизни, с «Богом », — словно они суть откровения какого-то высшего мира, там и сям проглядывающего сквозь них ...

— «прекрасное и безобразное», «истинное и ложное», «доброе и злое » — эти различения и антагонизмы говорят об условиях существования и приумножения, не о человеке вообще, а о каких-то устойчивых и постоянных комплексах, отмежевывающихся от своих противников. Самое важное тут — начинающаяся благодаря этому война: она и есть средство такого отмежевания, усиливающего изоляцию ...

(289) Неуклонность борьбы: ее участник пытается превратить противника в свою противоположность — мысленно, разумеется

— он старается поверить в себя, пока не почувствует, что борется за «правое дело» (как будто сам-то он — правое дело): словно противник его атакует разум, вкус, добродетель ...

— вера, в которой он нуждается как в сильнейшем способе обороны и атаки, — это вера в себя: но как же хорошо она умеет дурачить себя, думая, будто она — вера в Бога

— никогда не думает о преимуществах и выгодах победы, а только о победе ради самой победы как о «торжестве Бога» —

— любое находящееся в состоянии борьбы сообщество (и даже отдельные личности) старается убедить себя: «Мы, и только мы, — носители хорошего вкуса, верного суждения и добродетели» Борьба вынуждает их так сильно раздувать самооценку ...

(290) Это введение для пессимистов,— и в то же время против пессимистов ... Тем, кто нынче не страдает от сомнительности нашего существования, мне сказать нечего: пусть их читают газеты да предаются размышлениям об этих скверных евреях. Одно только слово об абсолютном одиночестве: тот, кто не откликнется на мои слова с хотя бы малой толикою страсти и любви, тот меня не услышит ... А я до сей поры кое-как перебивался ...

(291) «Будьте просты» — такое требование к нам, сложным и непостижимым знатокам человеческой природы, — это простая глупость ... Будьте естественны! — куда уж им, коли они как раз уже «неестественны» ...

(292) «Пока не станете, как дети»: как же нам чужда такая наивность в психологии!

(293) Психологическая предпосылка: отсталость и бескультурье, невежество, потерявшее всякий стыд: вспомним об этих бесстыжих святых, разгуливавших по Афинам

: еврейский «инстинкт избранничества»: они, недолго думая, присваивают себе все добродетели, а весь остальной мир считают своей противоположностью: это глубоко выжженное клеймо душевной пошлости

: полное отсутствие настоящих целей, настоящих задач, для которых требуются иные добродетели, нежели у святоши, — эту работу делало за них государство: а этот бесстыжий народ делал вид, будто оно ему и не нужно.



Лживые противоположности

«Рожденное от плоти есть плоть, а рожденное от Духа есть дух» — от Иоанна 3, 6

«земное» — «небесное»

Истина, свет, тьма, суд: ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его <...> а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его ... Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет.



Отвратительные злоупотребления будущим:

суд — идея христианская, не иудейская: ressentiment — это главная идея всех повстанцев.

глубочайшая порочность, приписываемая всей жизни, кроме христианской: мало им воображать низость своих настоящих врагов, — они занимаются ни более ни менее как огульным очернением всего того, что не они сами ...



С высокомерием святош прекрасно уживается душа подлая и лукавая: вот признак первых христиан.

Будущее: за него они берут порядочно ... Это самый нечистоплотный склад ума, какой только бывает:

Вся жизнь Христа изображается так, что все его пророчества оказываются им на руку: он ведет себя так, чтобы выиграли они ...

(294) От Матфея 5, 46: Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?

И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Два мотива: награда и отмежевание

Вся 6-я глава Матфея орудует этою замечательной моралью: берегитесь, если вы умны, обнаруживать явно ваши добродетельные поступки. Ибо иначе не будет вам награды у моего отца на небесах. «Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно»

6, 14: Ибо если вы не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших.

Здесь в каждом слове сквозит глубокая враждебность к религиозной практике господствующих сословий

Все это сведение к лицемерию, к скупости (6, 19 «Не собирайте себе сокровищ на земле и т. д. <...> Не можете служить Богу и маммоне» 6, 24)

«Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (а именно питание, одежда, вообще все жизненно необходимое, все, чем должна быть обеспечена жизнь): да это просто нелепица. «Жить сегодняшним днем» — тут прямо-таки напрашивается мысль об испытании Божьем, об испытании веры («Мф. 6, 30: «если же траву полевую <...> Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры!»)

От Матфея 7, 1: «Не судите, да не судимы будете ... каким судом судите, таким будете судимы»

От Луки 6, 35: Но вы любите врагов ваших, и благотворите, и взаймы давайте, не ожидая ничего; и будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего <...>.

Вся эта мораль бескорыстия — злобный выпад против фарисеев. Но евреи-то догадывались, что в конечном счете она еще обернется и выгодой ...

Это Евангелие для нищих, голодных, плачущих, презренных, отверженных, неблагонадежных

— чтобы приободрить учеников: Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах. Так поступали с пророками отцы их. (какая безбрежная наглость — давать понять этой нищей шайке учеников, будто они могут чувствовать себя на одной ноге с пророками только потому, что делят их участь! —)

А вот и проклятье на богатых, сытых, веселящихся, ученых и почтенных! (Ими тут неизменно оказываются фарисеи: «ибо так поступали с лжепророками отцы их»)

Это совершеннейшее мещанство, и ради него не стоит сходить с небес да читать морали — к примеру, говоря мытарям: «ничего не требуйте более определенного вам» или воинам: «не чините насилия и несправедливости»

Эта поповская нетерпимость

От Марка 6, 11: «И если кто не примет вас и не будет слушать вас, то, выходя оттуда, отрясите прах от ног ваших, во свидетельство на них. Истинно говорю вам: отраднее будет Содому и Гоморре в день суда, нежели тому городу».

А теперь представим себе этот нищий сброд лицемеров, крадущийся по земле с такими вот неземными проклятиями за пазухою

Невозможно читать эту книгу и не вступиться за все то, что в ней подвергается нападкам: к примеру, фарисеев и книжников

А стоят эти наглые посулы, к примеру, от Марка 9, 1: «И сказал им: истинно говорю вам: есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе».

Новый Завет скомпрометирован этими своими «ибо» ...

И всегда-то за пазухою у самопожертвования и самоотверженности — этот благочестивый эгоизм иудея: к примеру, от Марка 8, 34:

«кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за мною. Ибо (— обратим внимание на эти «ибо» в Новом Завете — они содержат в себе его опровержение —) кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее».

Все извращено и испорчено:

смерть как кара; плоть; земное; познание; жизнь вечная как воздаяние

все деяния, совершенные из любви, милосердия и душевной чуткости, как хитрость избранных в видах небывало щедрой награды

и сама добродетель лишена своей «невинности» ...

— Опровержение евангелических проповедей заключено в их «ибо»

«А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море»,— говорит Иисус (от Марка 9, 42).

И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, где червь их не умирает и огонь не угасает. От Марка 9, 47.

— подстрекательство к оскоплению; это следует из соответствующего места у Матфея 5, 28: «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну». (В 5, 31 он все еще обсуждает тему пола, высказывая изощренное понимание прелюбодеяния: развод тут — уже прелюбодеяние ...)

Если христианство — это всего лишь хитрое своекорыстие, то еще более хитрым своекорыстием будет убрать его с дороги —

(295) Вот он, самый гибельный род мании величия, какой только был доселе на свете: когда эти несчастные изолгавшиеся ханжеские ублюдки принялись вовсю пользоваться такими словами, как «Бог», «страшный суд», «истина», «любовь», «мудрость», «Святой Дух», а тем самым и отгораживаться от «мира», когда эта порода людей принялась выворачивать ценности наизнанку по себе, словно они-то и суть смысл, соль, мерило и самое важное для всех остальных: вот тогда-то и надо было понастроить для них сумасшедшие дома, да и дело с концом. Развязанные против них гонения были огромной античною глупостью: ведь тем самым к ним проявили чересчур серьезное отношение, ведь тем самым они сделались важною проблемой.

Всему этому роковому событию было на руку то, что на свете уже существовала родственная мания величия — иудейская: после того как уж разверзлась пропасть между иудеями и христиано-иудеями и последние могли получить право на существование лишь благодаря первым, этим христиано-иудеям пришлось вновь, и притом в какой-то предельно повышенной степени, воспользоваться тою процедурой самосохранения, что была изобретена иудейским инстинктом, — а с другой стороны — то, что греческая философия к этому времени уже сделала все, чтобы распространить и сделать лакомой даже для греков с римлянами своего рода фанатичную приверженность морали... Платон, это великое передаточное звено разложения, стремившийся первым делом превратно истолковать природу в пользу морали, мораль как смысл, как цель — , который уже греческих богов обесценил своим понятием блага, который уже был заражен иудейским ханжеством (— в Египте?)

(296) Эта «вещь сама по себе» нелепа. Если я мысленно отброшу все отношения, все «качества», все «функции» какой-нибудь вещи, то, что останется, не будет этою вещью: ведь это только мы сами довыдумываем вещность, исходя из потребностей логики и, стало быть, с целью обозначения, взаимопонимания, а не — (чтобы связать в единое целое всю эту мешанину отношений, качеств, функций)

(297) Современный человек вложил всю свою способность идеализировать Бога по большей части во всё возрастающее омораливание последнего — что это значит? Ничего хорошего — а именно: убывание силы человека —

А ведь, в сущности, было возможно и обратное: есть и симптомы этого. Бог, мыслимый как освобождённость от морали, уминающий в себе всю полноту противоположностей жизни и спасающий, оправдывающий её в божественной муке: Бог как то, что по ту сторону, то, что выше этой жалкой морали для праздношатающихся, гласящей «добро и зло».

Та же порода людей, что жаждет одной только «хорошей погоды», жаждет и одного только «доброго человека» и хороших черт в человеке вообще, — а уж самое меньшее — всё возрастающей власти добра. Но тот, кто наделен более сильным зрением, жаждет как раз противоположного — всё возрастающей власти зла, растущего освобождения человека от трусливого натягивания тесных мундиров морали, прироста силы, вооружившись которою человек сумел бы поставить себе на службу могучие природные стихии...

(298) Пусть даже у человека весьма скромные притязания на интеллектуальную чистоплотность — это может не помешать ему ощутить что-то вроде неописуемого отвращения, стоит только ему взять в руки Новый Завет: ибо та мерзкая и безудержная наглость, с какою профан из профанов жаждет вставить и свое словцо в обсуждение великих проблем, даже выносить вердикт, уже решительно выходит из всякого ряду вон. Эта бесстыжая беспечность, с какою тут высказываются по самым неприступным проблемам так, словно жизнь, мир, Бог, цель жизни — это вовсе и не проблемы, а просто вещи, известные этим ничтожным ханжам наверняка

(299) Утверждать в общем виде существование вещей, о которых мы в принципе ничего не знаем, как раз по той причине, что в невозможности знания о них заключено какое-то преимущество,— это было со стороны Канта наивностью, следствием каких-то добавочных потребностей, и главным образом морально-метафизических ...

(300) Нетерпимость, свойственная морали,— это выражение слабости человека: его страшит собственная «неморальность», ему приходится отрицать у себя сильнейшие влечения, потому что он еще не научился ими пользоваться ... Так вот и плодороднейшие на земле местности дольше всего остаются целиною: нет той силы, что могла бы сделаться тут хозяином ...