Man fragt mich oft, warum ichtlich meine Bücher deutsch schriebe? Meine Antwort darauf ist immer die gleiche: ich liebe die Deutschen,—Jeder hat seine kleine Unvernunft. Was macht es mir, wenn die Deutschen mich nicht lesen? Um so mehr bemühe ich mich noch darum, ihnen gerecht zu sein.— Und, wer weiß? vielleicht lesen sie mich übermorgen.

2.

Das neue Deutschland stellt ein großes Quantum vererbter und angeschulter Tüchtigkeit dar: so daß es den aufgehäuften Schatz von Kraft eine Zeitlang selbst verschwenderisch ausgeben darf. Es ist nicht eine hohe Cultur, die mit ihm Herr geworden, noch weniger ein delikater Geschmack, eine vornehme “Schönheit” der Instinkte; aber männlichere Tugenden, als sonst ein Land Europa’s aufweisen kann. Viel guter Muth und Achtung vor sich selber, viel Sicherheit im Verkehr, in der Gegenseitigkeit der Pflichten, viel Arbeitsamkeit, viel Ausdauer—und eine angeerbte Mäßigung, welche eher des Stachels als des Hemmschuh’s bedarf. Ich füge hinzu, daß hier noch gehorcht wird, ohne daß das Gehorchen demüthigt ... Und Niemand verachtet seinen Gegner ...

3.

Nachdem ich auf diese Weise den Deutschen gerecht geworden—denn ich liebe sie, trotzalledem—habe ich keinen Grund mehr, ihnen meinen Einwand vorzuenthalten. Sie waren einst das “Volk der Denker”: denken sie heute überhaupt noch?— Sie haben keine Zeit mehr dafür ... Deutscher “Geist”—ich fürchte, das ist eine contradictio in adjecto.— Sie werden langweilig, sie sind es vielleicht, die große Politik verschlingt den Ernst für alle wirklich großen Dinge—, “Deutschland, Deutschland über alles”—ein kostspieliges, aber nicht ein philosophisches Princip.— “Giebt es deutsche Philosophen? Giebt es deutsche Dichter? Giebt es gute deutsche Bücher?”—so fragt man mich im Ausland. Ich erröthe, aber mit der Tapferkeit, die mir auch in verzweifelten Fällen zu eigen ist, antworte ich: “Ja! Bismarck!” ... Sollte ich eingestehn, welche Bücher man jetzt liest?— Dahn? Ebers? Ferdinand Meyer?— Ich habe Universitäts-Professoren diesen bescheidenen Bieder-Meyer auf Unkosten Gottfried Kellers loben hören. Vermaledeiter Instinkt der Mediokrität!

4.

Ich gestatte mir noch eine Erheiterung. Ich erzä was ein kleines Buch mir erzählt hat, als es von seiner ersten Reise nach Deutschland zu mir zurückkam. Dasselbe heißt: Jenseits von Gut und Böse,—es war unter uns gesagt, das Vorspiel zu eben dem Werke, das man hier in den Händen hat. Das kleine Buch sagte zu mir: “ich weiß ganz gut, was mein Fehler ist, ich bin zu neu, zu reich, zu leidenschaftlich,—ich störe die Nachtruhe. Es giebt Worte in mir, die einem Gott noch das Herz zerreißen, ich bin ein Rendez-vous von Erfahrungen, die man nur 6000 Fuß über jedem menschlichen Dunstkreis macht.— Grund genug, daß die Deutschen mich verstanden ...” Aber, antwortete ich, mein armes Buch, wie konntest du auch deine Perlen—vor die Deutschen werfen? Es war eine Dummheit!— Und nun erzählte mir das Buch, was ihm begegnet sei.

5.

In der That, man hat sich seit 1871 nur zu gründlich in Deutschland über mich unterrichtet: der Fall bewies es. Ich wundere mich nicht, wenn man meinen Zarathustra nicht versteht, ich sehe keinen Vorwurf darin: ein Buch so tief, so fremd, daß sechs Sätze daraus verstanden, das heißt erlebt haben, in eine höhere Ordnung der Sterblichen erhebt. Aber jenes “Jenseits” nicht zu verstehn—das bewundere ich beinahe ... Ein Referent der Nationalzeitung verstand das Buch als Zeichen der Zeit, als echte rechte Junker-Philosophie, zu der es der Kreuzzeitung nur an Muth gebreche. Ein kleines Licht der Berliner Universität erklärte in der “Rundschau”, offenbar in Rücksicht auf seine eigne Erleuchtung, das Buch für psychiatrisch und citirte sogar Stellen dafür: Stellen, die das Unglück hatten, Etwas zu beweisen.— Ein Hamburger Blatt erkannte in mir den alten Hegelianer. Das litterarische Centralblatt gestand ein, “den Faden” für mich verloren zu haben (wann hat es ihn gehabt?—) und citirte, zur Begründung, ein paar Worte über den “Süden in der Musik”: als ob eine Musik, die nicht in Leipziger Ohren geht, damit aufhöre, Musik zu sein. Es bleibt dennoch wahr, was ich dort im Princip bekenne: il faut méditerraniser la musique.— Eine theologische Unschuld gab mir zu verstehn, mir liege gar nichts an der Logik, sondern einzig an “schönem Stile”: wie könne man ernst nehmen, was ich selbst so wenig ernst nähme?— Dies Alles mag noch hingehn: aber ich habe Fälle erlebt, wo das “Verständniß” das Maaß des Menschlichen überschritt und an’s Thierische streifte. Ein Schweizer Redakteur, vom “Bund”, wußte dem Studium des genannten Werks nichts Anderes zu entnehmen als daß ich mit demselben die Abschaffung aller anständigen Gefühle beantragte: man sieht er hatte sich bei den Worten “Jenseits von Gut und Böse” wirklich Etwas gedacht ... Aber einem solchen Falle war meine Humanität noch immer gewachsen. Ich dankte ihm dafür, ich gab ihm selbst zu verstehn, Niemand habe mich besser verstanden—er hat’s geglaubt ... Ein Jahr darauf behandelte dasselbe Blatt meinen Zarathustra als höhere Stilübung, mit geistreichen Winken über die Unvollkommenheit meines Stils —



— und ich hatte mein Vergnügen an dem Allen: warum sollte ich’s verschweigen? Man ist nicht umsonst Einsiedler. Das Gebirge ist ein stummer Nachbar, es vergehen Jahre, ohne daß Einen ein Wort erichte. Aber der Anblick des Lebenden erquickt: man läßt endlich alle Kindlein zu sich kommen, manichelt jede Art Gethier noch, selbst wenn es Hörner hat. (Ich rede eine Kuh immer mit “mein Fräulein” an: das schmeichelt ihrem alten Herzen.) Nur der Einsiedler kennt die große Toleranz. Die Liebe zu den Thieren—zu allen Zeiten hat man die Einsiedler daran erkannt ...

Umwerthung aller Werthe.
Von
Friedrich Nietzsche.

Gedanken für Übermorgen.
Auszug meiner Philosophie

Weisheit für Übermorgen
Meine Philosophie
im Auszug.

Magnum in parvo.
Eine Philosophie
im Auszug.

Multum in parvo.
Meine Philosophie
im Auszug.
Von
Friedrich Nietzsche

Müssiggang
eines Psychologen.
Von
Friedrich Nietzsche.

Es giebt Worte in mir, die einem Gotte noch das Herz zerreißen, ich bin ein Rendez-vous von Erfahrungen, die man nur 6000 Fuß über jedem menschlichen Dunstkreis macht: Grund genug, daß die Deutschen mich verstanden ...” Aber, antwortete ich, mein armes Buch, wie konntest du auch deine Perlen—vor die Deutschen werfen! Es war eine Dummheit!— Und nun erzählte mir das kleine Buch, was ihm begegnet war.

In der That, man hat sich seit 1871 nur zu gründlich in Deutschland über mich unterrichtet: der Fall bewies es. Ich wundere mich nicht, wenn man meinen Zarathustra nicht versteht: ein Buch so fern, so schön, daß man Götterblut in den Adern haben muß, um seine Vogelstimme zu hören. Aber jenes “Jenseits” nicht zu verstehn—das bewundere ich beinahe. Man versteht es überall, am besten in Frankreich.— Ein Referent der Nationalzeitung nahm das Buch als Zeichen der Zeit, als die echte, rechte Junker-Philosophie, zu der es der Kreuzzeitung nur an Muth gebreche. Ein kleines Licht der Berliner Universität erklärte, in der “Rundschau”, offenbar in Rücksicht auf seine eigne Erleuchtung, das Buch für psychiatrisch und citirte sogar Stellen dafür, Stellen, die das Unglück hatten, Etwas zu beweisen.— Ein Hamburger Blatt erkannte in mir den alten Hegelianer. Das litterarische Centralblatt gestand ein, “den Faden” für mich verloren zu haben (wann hat es ihn gehabt?—) und citirte, zur Begründung, ein paar Worte über den “Süden in der Musik”: als ob eine Musik, die nicht in Leipziger Ohren geht, damit aufhörte, Musik zu sein! Es bleibt dennoch wahr, was ich dort im Princip bekenne: il faut méditerraniser la musique.— Eine theologische Unschuld gab mir zu verstehn, mir liege gar nichts an der Logik, sondern einzig an “schönem Stile”: wie könne man ernst nehmen, was ich selbst so wenig ernst nähme?— Dies Alles mag noch hingehn. Aber ich habe Fälle erlebt, wo das Verständniß das Maaß des Menschlichen überschritt und an’s Thierische streifte. Ein Schweizer Redakteur, vom “Bund”, wußte dem genannten Werke nichts Anderes zu entnehmen, als daß ich mit demselben die Abschaffung aller anständigen Gefühle beantragte: man sieht, er hatte sich bei den Worten “jenseits von Gut und Böse” wirklich Etwas gedacht ... Aber einem solchen Falle war meine Humanität noch immer gewachsen. Ich dankte ihm dafür, ich gab ihm selbst zu verstehn, Niemand habe mich besser verstanden,—er hat’s geglaubt ... Ein Jahr darauf behandelte dasselbe Blatt meinen Zarathustra, das tiefste Buch der Menschheit, als höhere Stilübung, mit geistreichen Winken über die Unvollkommenheit meines Stils ...

— Und ich hatte mein Vergnügen an dem Allen: was sollte ich’s verschweigen? Man ist nicht umsonst Einsiedler. Das Gebirge ist ein stummer Nachbar, es vergehen Jahre, ohne daß Einen ein Laut erreichte. Aber der Anblick des Lebenden erquickt: man läßt endlich alle “Kindlein” zu sich kommen, man streichelt jede Art Gethier noch, selbst wenn es Hörner hat. Nur der Einsiedler kennt die große Toleranz. Die Liebe zu den Thieren—zu allen Zeiten hat man die Einsiedler daran erkannt ...



Sils-Maria, Oberengadin,
Anfang September 1888.

Umwerthung aller Werthe.

Erstes Buch.
Der Antichrist. Versuch einer Kritik des Christenthums.

Zweites Buch.
Der freie Geist. Kritik der Philosophie als einer nihilistischen Bewegung.

Drittes Buch.
Der Immoralist. Kritik der verhängnissvollsten Art von Unwissenheit, der Moral.

Viertes Buch.
Dionysos. Philosophie der ewigen Wiederkunft.

Der Immoralist

Psychologie der Mittel, mit denen die Moral zur Herrschaft kommt, die pia fraus.

In der Geschichte der Cultur ist das “Reich” einstweilen ein Unglück: Europa ist ärmer geworden, seitdem der deutsche Geist endgültig auf “Geist” verzichtet hat.— Man weiß Etwas davon im Auslande: möchten sich die Deutschen hierüber nicht belügen! Man fragt: Habt ihr einen einzigen in Betracht kommenden Geist? Oder auch nur einen Dreiviertels-Geist? ... Daß es keine deutschen Philosophen giebt, ist ein Ende ersten Ranges. Niemand ist so unbillig, es den Deutschen zuzurechnen, wenn geschwätzige Nullen, wie der Unbewußte, Herr E. von Hartmann, oder ein gift- und gallsüchtiges Gesindel, wie der Berliner Antisemit Herr E. Dühring, das Wort Philosoph mißbrauchen—der letztere findet keinen anständigen Menschen unter seinem Anhang, der erstere keinen anständigen “Verstand”.

Der Staat nimmt in Anspruch, über die Fragen der Cultur mit zu reden und selbst zu entscheiden: als ob nicht der Staat nur ein Mittel, ein sehr untergeordnetes Mittel der Cultur wäre!... “Ein deutsches Reich”—wie viel “deutsche Reiche” rechnete man auf einen Goethe! ... Alle großen Zeiten der Cultur waren politisch arme Zeiten: —

Мне часто задают вопрос: почему, собственно, я пишу свои книги по-немецки? Я же неизменно отвечаю на это одно: люблю я немцев — а маленькие слабости бывают у всех. И какое мне дело, если немцы меня не читают? Тем больше я стараюсь еще и быть к ним справедливым. И кто знает? может статься, они прочтут меня послезавтра.

2.

Новая Германия — это огромное количество унаследованной и приобретенной учением дельности, а потому какое-то время она может позволить себе расходовать накопленное энергетическое богатство прямо-таки расточительно. Культура, воцарившаяся вместе с нею, — это не высокая культура, еще того менее — тонкий вкус, благородная «красота» инстинктов; это, однако, — добродетели более мужественные, нежели те, коими может похвастать любая другая страна Европы. Много бодрости и самоуважения, много надежности в сношениях, во взаимных обязательствах, много трудолюбия, много выдержки — и наследственная сдержанность, нуждающаяся не так в тормозах, как в шпорах. Добавлю, что здесь все еще слушаются, но послушание не связано со смирением ... И никто не презирает противника ...

3.

Отдав таким образом немцам должное — ведь все-таки я люблю их несмотря ни на что, — я не вижу более причин удерживаться от упреков. Некогда они были «народом мыслителей»: а сегодня — мыслят ли они вообще? Теперь у них не хватает на это времени ... Немецкий «ум», боюсь, — это contradictio in adjecto. Они становятся скучными, а, вероятно, они уже скучны; большая политика поглощает интерес ко всем действительно великим вещам; «Германия, Германия — превыше всего» — за этот принцип приходится платить непомерную цену, но это не философский принцип. «Есть ли в Германии философы? Есть ли в Германии поэты? Есть ли в Германии хорошие немецкие книги?» — спрашивают меня за рубежом. Я краснею, но с отвагою, свойственной мне даже в отчаянных случаях, отвечаю: «Да! Бисмарк!» ... Что ж мне, называть книги, которые нынче читают? Дана? Эберса? Фердинанда Мейера? Я слыхал, как университетские профессора превозносили этого скромного Бидер-Мейера за счет Готфрида Келлера. Вот он, проклятый инстинкт посредственности!

4.

Позволю себе еще одно развлечение. Я перескажу то, что рассказала мне одна маленькая книжечка, вернувшись ко мне из своей первой поездки в Германию. Книжечка называется «За пределами добра и зла» — и, между нами говоря, она была прологом как раз к тому труду, что ныне держит в руках читатель. Книжечка мне сказала: «Мне отлично известно, в чем мой изъян, — я слишком нова, слишком богата, слишком страстна, — я прогоняю сон. У меня есть слова, способные надорвать душу какому-нибудь Богу, я — rendez-vous опытов, которые можно получить только на высотах 6 тысяч футов над уровнем всего чадного, человечьего. Этого довольно, чтобы меня расслышали немцы ... » «Но, — отвечал я, — бедная моя книга, как ты могла метать перед немцами еще и свой бисер? Это было глупо!» Тут книга и рассказала мне о том, что с нею приключилось.

5.

На самом деле, начиная с 1871 года, в Германии осведомлялись обо мне даже слишком основательно: это показал один случай. Я не удивляюсь, когда мой «Заратустра» бывает читателю непонятен, — это не компрометирует такого читателя в моих глазах: книга такой глубины, такой чуждой всему известному новизны поднимает на высший уровень того из смертных, кто понял, то есть пережил, хотя бы только шесть предложений из нее. Но не понять «За пределами ... » — меня это прямо-таки изумляет ... Один сотрудник «Национальцайтунг» понял эту книгу как знамение времени, как чистейшей воды юнкерскую философию, на которую Крестовой газете только не хватает духу. Один мелкий светоч из Берлинского университета в «Рундшау», очевидно, ориентируясь на собственные озарения, объявил эту книгу психиатрической и даже привел в доказательство цитаты — те, что на свою беду что-то доказывали. Какой-то гамбургский листок признал во мне старого гегельянца. Газета «Дас литерарише центральблат» призналась, что потеряла «нить» моих идей (а когда она держала ее в руках?), в подкрепление процитировав несколько слов о музыкальных мотивах «юга», — словно музыка, не лезущая в лейпцигские уши, уже только от этого перестает быть музыкой. Невзирая на это, в силе остается то, что я заявляю там принципиально: il faut méditerraniser la musique. Какой-то теолог в простоте души дал мне понять, что у меня главное — не логика, а исключительно «хороший стиль»: ну как же можно так серьезно относиться к тому, что для меня самого имеет столь мало значения? Все это еще куда ни шло — но у меня на памяти случаи, когда «чутье» переходит все пределы человеческого, гранича уже с чем-то животным. Один швейцарский редактор из «Бунда» не смог вынести из изучения означенного труда ничего, кроме того, что в таковом я подал идею отменить все пристойные чувства: видно, при словах «за пределами добра и зла» в его голове и впрямь что-то шевельнулось ... Но моя гуманность справилась и с таким клиническим случаем. Я поблагодарил его, я даже дал ему понять, что никто не уразумел меня лучше, — а он-то поверил ... Целый год после того этот самый листок рассматривал моего «Заратустру» как стилистическое упражнение высокого полета, делая глубокомысленные намеки насчет несовершенств моего стиля —



— а я получал от этого всего удовольствие. Почему бы мне не признаться в этом? Отшельничество даром не проходит. Горы — соседи молчаливые, и пройдут годы, прежде чем до кого-то дойдет хоть слово. Но поглядишь на что-нибудь живое — и на душе светлеет: в конце концов начинаешь подпускать к себе всякую детвору, а еще — гладить по голове всякое зверье, даже рогатое. (Я всегда обращаюсь к одной корове, говоря ей «барышня»: это льстит ее старому сердцу.) Только отшельнику знакома великая терпимость. Любовь к животным — по ней-то во все времена и узнавали отшельников ...

Переоценка всех ценностей.
Сочинение
Фридриха Ницше.

Размышления для дня послезавтрашнего.
Краткое изложение моей философии

Мудрость для дня послезавтрашнего
Моя философия
в кратком изложении.

Magnum in parvo.
Краткое изложение
одной философии.

Multum in parvo.
Моя философия
в кратком изложении.
Сочинение
Фридриха Ницше

Досуги
одного психолога.
Сочинение
Фридриха Ницше.

У меня есть слова, способные надорвать душу какому-нибудь Богу, я — rendez-vous опытов, которые можно получить только на высотах 6 тысяч футов над уровнем всего чадного, человечьего. Этого довольно, чтобы меня расслышали немцы ... » «Но,— отвечал я,— бедная моя книга, как ты могла метать перед немцами еще и свой бисер? Это было глупо!» Тут книга и рассказала мне о том, что с нею приключилось.

На самом деле, начиная с 1871 года, в Германии осведомлялись обо мне даже слишком основательно: это показал один случай. Я не удивляюсь, когда мой «Заратустра» бывает непонятен: это книга такой чуждой всему известному новизны, такой красоты, что ее птичий голос внятен лишь тому, в чьих жилах струится божественная кровь.

Но не понять «За пределами ... » — меня это прямо-таки изумляет ... Ее понимают повсюду, и всего лучше — во Франции. Один сотрудник «Национальцайтунг» понял эту книгу как знамение времени, как чистейшей воды юнкерскую философию, на которую Крестовой газете только не хватает духу. Один мелкий светоч из Берлинского университета, очевидно, ориентируясь на собственные озарения, объявил эту книгу в «Рундшау» психиатрической и даже привел в доказательство цитаты — те, что на свою беду что-то доказывали. Какой-то гамбургский листок признал во мне старого гегельянца. Газета «Дас литерарише центральблат» призналась, что потеряла «нить» моих идей (а когда она держала ее в руках?), в подкрепление процитировав несколько слов о музыкальных мотивах «юга», — словно музыка, не лезущая в лейпцигские уши, уже только от этого перестает быть музыкой. Невзирая на это, в силе остается то, что я заявляю там принципиально: il faut méditerraniser la musique. Какой-то теолог в простоте души дал мне понять, что у меня главное не логика, а исключительно «хороший стиль»: ну как же можно так серьезно относиться к тому, что для меня самого имеет столь мало значения?

Все это еще куда ни шло — но у меня на памяти случаи, когда «чутье» переходит все пределы человеческого, гранича уже с чем-то животным. Один швейцарский редактор из «Бунда» не смог вынести из изучения означенного труда ничего, кроме того, что в таковом я подал идею отменить все пристойные чувства: видно, при словах «за пределами добра и зла» в его голове и впрямь что-то шевельнулось ... Но моя гуманность справилась и с таким клиническим случаем. Я поблагодарил его, я даже дал ему понять, что никто не уразумел меня лучше, — а он-то поверил ... Целый год после того этот самый листок обращался с моим «Заратустрой», глубочайшею книгой человечества, как со стилистическим упражнением высокого полета, делая глубокомысленные намеки насчет несовершенств моего стиля ...

— А я получал от этого всего удовольствие. почему бы мне не признаться в этом? Отшельничество даром не проходит. Горы — соседи молчаливые, и пройдут годы, прежде чем до кого-то дойдет хоть один звук. Но поглядишь на что-нибудь живое — и на душе светлеет: в конце концов начинаешь подпускать к себе всякую «детвору», а еще — гладить по голове всякое зверье, даже рогатое. Только отшельнику знакома великая терпимость. Любовь к животным — по ней-то во все времена и узнавали отшельников ...



Зильс-Мариа, Верхний Энгадин,
начало сентября 1888.

Переоценка всех ценностей.

Книга первая.
Антихристианин. Опыт критики христианства.

Книга вторая.
Свободный ум. Критика философии как движения нигилистического.

Книга третья.
Имморалист. Критика самого рокового вида невежества — морали.

Книга четвертая.
Дионис. Философия вечного возвращения.

Имморалист

Психология способов, какими мораль добивается господства, pia fraus.

В истории культуры «империя» порою бывает насто­ящей бедой: с тех пор как немецкий дух окончательно отрекся от «ума», Европа стала более жалкой. За рубежом об этом кое-что знают: но хоть немцы-то пусть не заблуждаются на этот счет! Задают вопросы: есть у вас хотя бы один стоящий ум? ну пускай только полу-ум?.. Что в Германии нет философов — это катастрофа первостатейная. Никто не станет облыжно обвинять немцев за то, что болтливые ничтожества, каков Бессознательный, г-н Э. фон Гартман, или морфинистско-желтушное отребье, каков берлинский антисемит г-н Е. Дюринг, поганят слово «философ», — последний из них не найдет среди своих поклонников ни одного приличного человека, первый — ни одной порядочной «головы».

Государство притязает на участие в обсуждении вопросов культуры и даже на их решение — а ведь государство всего лишь средство, всего лишь весьма второстепенное средство развития культуры!.. «Германская империя» — а сколько «германских империй» можно было дать за одного Гёте!.. Все великие эпохи культуры в политическом смысле были эпохами жалкими: —