Das eherne Schweigen —

Fünf Ohren—und kein Ton darin!
Die Welt ward stumm ...

Ich horchte mit den Ohren meiner Neugierde
Fünf Mal warf ich die Angel über mich,
Fünf Mal zog ich keinen Fisch herauf —
Ich fragte—keine Antwort lief mir ins Netz —

Ich horchte mit dem Ohr meiner Liebe

Du liefst zu rasch:
jetzt erst, wo du müde bist,
holt dein Glück dich ein.

eine verschneite Seele, der
ein Thauwind zuredet

ein glitzernder tanzender Bach, den
ein krummes Bett
von Felsen einfieng:
zwischen schwarzen Steinen
glänzt und zuckt seine Ungeduld.

Den Verwegnen
hüte dich zu warnen!
Um der Warnung willen
läuft er in jeden Abgrund noch.

Gut verfolgt,
schlecht erwischt

krumm gehn große Menschen und Ströme,
krumm, aber zu ihrem Ziele:
das ist ihr bester Muth,
sie fürchten sich vor krummen Wegen nicht.

Ziegen, Gänse und andere
Kreuzfahrer und was sonst je
der heilige Geist
geführt hat

sind dies Stelzen?
oder sind’s des Stolzes starke Füße?

geknickt und knechtisch,
anbrüchig, anrüchig

unter euch bin ich immer
wie Oel unter Wasser:
immer obenauf

ein Saufladen neben jedem Kaufladen

Seines Todes ist man gewiß:
warum wollte man nicht heiter sein?

schlecht mit sich selber
verheirathet, unfriedlich,
sein eigner Hausdrache

der Himmel steht in Flammen, das Meer
speit nach uns

das Meer fletscht die Zähne
gegen dich.

euer Gott, sagt ihr mir,
ist ein Gott der Liebe?
der Gewissensbiß
ist ein Gottesbiß,
ein Biß aus Liebe?

unterhalb meines Gipfels
und meines Eises
noch von allen Gürteln
der Liebe umgürtet

wem ziemt die Schönheit?
dem Manne nicht:
den Mann versteckt die Schönheit, —
aber wenig taugt ein versteckter Mann.
Tritt frei herfür,

du mußt wieder ins Gedränge:
im Gedränge wird man glatt und hart.
Die Einsamkeit mürbt ...
die Einsamkeit verdirbt ...

verkennt ihn nicht!
Wohl lacht er
wie ein Blitz:
aber hinterdrein
grollt zornig sein langer Donner.

schon ahmt er sich selber nach,
schon ward er müde,
schon sucht er die Wege, die er gieng —
und jüngst noch liebte er alles Unbegangne!

meine Weisheit that der Sonne gleich:
ich wollte ihnen Licht sein,
aber ich habe sie geblendet;
die Sonne meiner Weisheit stach
diesen Fledermäusen
die Augen aus ...

sein Mitleid ist hart,
sein Liebesdruck zerdrückt:
gebt einem Riesen nicht die Hand!

so ist’s jetzt mein Wille:
und seit das mein Wille ist,
geht Alles mir auch nach Wunsche —
Dies war meine letzte Klugheit:
ich wollte das, was ich muß:
damit zwang ich mir jedes “Muß” ...
seitdem giebt es für mich kein “Muß” ...

Hochmüthig gegen kleine
Vortheile: wo ich der Krämer
lange Finger sehe,
Da gelüstet’s mich sofort,
den Kürzeren zu ziehn:
so wills mein spröder Geschmack von mir.

kleine Leute,
zutraulich, offenherzig,
aber niedere Thüren:
nur Niedriges tritt durch sie ein.

willst du bloß der Affe
deines Gottes sein?

deine großen Gedanken,
die aus dem Herzen kommen,
und alle deine kleinen
— sie kommen aus dem Kopfe —
sind sie nicht alle schlecht gedacht?

hüte dich,
sei nicht der Paukenschläger
deines Schicksals!
gehe aus dem Weg
allen Bumbums des Ruhmes!

willst du sie fangen?
rede ihnen zu,
als verirrten Schafen:
“euren Weg, oh euren Weg
ihr habt ihn verloren”
Sie folgen Jedem nach,
der so ihnen schmeichelt.
“Wie? hatten wir einen Weg?
reden sie zu sich heimlich:
es scheint wirklich, wir haben einen Weg!”

zürnt mir nicht, daß ich schlief:
ich war nur müde, ich war nicht todt.
Meine Stimme klang böse;
aber bloß Schnarchen und Schnaufen
war’s, der Gesang eines Müden:
kein Willkomm dem Tode,
keine Grabes-Lockung.

unbehülflich wie ein Leichnam,
im Leben schon todt, vergraben

strecke die Hand aus nach kleinen Zufällen,
sei lieblich gegen das Unwillkommene:
Gegen sein Schicksal soll man nicht stachlicht sein,
man sei denn ein Igel.

Steigt ihr,
ist es wahr, daß ihr steigt,
ihr höheren Menschen?
Werdet ihr nicht, verzeiht,
dem Balle gleich
in die Höhe gedrückt
— durch euer Niedrigstes? ...
flieht ihr nicht vor euch, ihr Steigenden? ...

mit erdrosseltem Ehrgeize:
unter solchen gelüstet’s mich,
der Letzte zu sein —

dem Gottesmörder
dem Verführer der Reinsten
dem Freund des Bösen?

rechtschaffen steht er da,
mit mehr Sinn für das Rechte
in seiner linksten Zehe
als mir im ganzen Kopfe sitzt:
ein Tugend-Unthier,
weißbemäntelt

was hilft’s! sein Herz
ist eng und all sein Geist
ist in diesen engen Käfig
eingefangen, eingeklemmt

ihr steifen Weisen,
mir ward Alles Spiel

liebe ich euch? ...
So liebt der Reiter sein Pferd:
es trägt ihn zu seinem Ziele.

enge Seelen,
Krämerseelen!
Wenn das Geld in den Kasten springt,
springt die Seele immer mit hinein!

du hältst es nicht mehr aus,
dein herrisches Schicksal?
Liebe es, es bleibt dir keine Wahl!

der Wille erlöst.
Wer nichts zu thun hat, dem macht
ein Nichts zu schaffen.

die Einsamkeit
Pflanzt nicht: sie reift ...
Und dazu noch mußt du die Sonne zur Freundin haben

Wirf dein Schweres in die Tiefe!
Mensch, vergiß! Mensch vergiß!
Göttlich ist des Vergessens Kunst!
Willst du fliegen,
willst du in Höhen heimisch sein:
wirf dein Schwerstes in das Meer!
Hier ist das Meer, wirf dich ins Meer!
Göttlich ist des Vergessens Kunst!

                 die Hexe.
wir dachten übel von einander? ...
wir waren uns zu fern.
Aber nun, in dieser kleinsten Hütte, angepflockt an Ein Schicksal,
wie sollten wir noch uns feind sein?
man muß sich schon lieben, wenn man sich nicht entlaufen kann

Die Wahrheit —
ein Weib, nichts Besseres:
arglistig in ihrer Scham:
was sie am liebsten möchte,
sie will’s nicht wissen,
sie hält die Finger vor ...
Wem giebt sie nach? Der Gewalt allein! —
So braucht Gewalt,
seid hart, ihr Weisesten!
ihr müßt sie zwingen
die verschämte Wahrheit ...
zu ihrer Seligkeit
braucht’s des Zwanges —
— sie ist ein Weib, nicht Besseres ...

ach, daß du glaubtest
verachten zu müssen,
wo du nur verzichtetest! ...

Stunde des Abends
wo auch noch das Eis
meiner Gipfel glüht!

          Wasserfahrt—Ruhm.
Ihr Wellen?
Ihr Weiblein? Ihr Wunderlichen?
ihr zürnt gegen mich?
ihr rauscht zornig auf?
Mit meinem Ruder schlage ich
eurer Thorheit auf den Kopf.
Diesen Nachen —
ihr selber tragt ihn noch zur Unsterblichkeit!

Dergleichen mag nicht widerlegbar sein:
wäre es schon deshalb wahr?
oh ihr Unschuldigen!

Auf Höhen bin ich heimisch,
nach Höhen verlangt mich nicht.
Ich hebe die Augen nicht empor;
ein Niederschauender bin ich,
Einer, der segnen muß:
alle Segnenden schauen nieder ...

Schon wird er unwirsch,
zackicht reckt
er den Ellenbogen;
seine Stimme versauert sich,
sein Auge blickt Grünspan.

ein vornehmes Auge mit
Sammtvorhängen:
selten hell, —
es ehrt den, dem es sich offen zeigt.

Milch fließt
in ihrer Seele; aber wehe!
ihr Geist ist molkicht

ein fremder Athem haucht und faucht mich an:
bin ich ein Spiegel, der drob trübe wird?

schone, was solch zarte Haut hat!
Was willst du Flaum
von solchen Dingen schaben?

Wahrheiten, die noch kein Lächeln
vergüldet hat;
grüne herbe ungeduldige Wahrheiten
sitzen um mich herum.

Oh ihr glühenden Eise alle!
Ihr Gipfelsonnen meines einsamsten Glücks!

Langsame Augen,
welche selten lieben:
aber wenn sie lieben, blitzt es herauf
wie aus Goldschächten,
wo ein Drache am Hort der Liebe wacht ...

“zur Hölle geht, wer deine Wege geht?” —
Wohlan! zu meiner Hölle
will ich den Weg mir mit guten Sprüchen pflastern

Willst du in Dornen greifen?
Schwer büßen deine Finger.
Greife nach einem Dolch

bist du zerbrechlich?
so hüte dich vor Kindshänden!
Das Kind kann nicht leben,
wenn es nichts zerbricht ...

auch der Rauch ist zu etwas nütz:
so spricht der Beduine, ich spreche es mit:
du Rauch, kündest du nicht
dem, der unterwegs ist,
die Nähe eines gastfreundlichen Herds?

wer heute am besten lacht,
der lacht auch zuletzt.

ein müder Wanderer,
den mit hartem Gebell
ein Hund empfängt

Milchherz, kuhwarm

das sind Krebse, mit denen habe ich kein Mitgefühl,
greifst du sie, so kneipen sie;
läßt du sie, geht’s rückwärts.

zu lange saß er im Käfig,
dieser Entlaufne!
zu lange fürchtete er einen
Stockmeister:
furchtsam geht er nun seines Wegs:
Alles macht ihn stolpern,
der Schatten eines Stocks schon macht ihn stolpern

Jenseits des Nordens, des Eises, des Heute,
jenseits des Todes,
abseits —
unser Leben, unser Glück!
Weder zu Lande,
noch zu Wasser
kannst du den Weg
zu uns Hyperboreern finden:
von uns wahrsagte so ein weiser Mund.

oh diese Dichter!
Hengste sind unter ihnen,
die auf eine keusche Weise wiehern

sieh hinaus! sieh nicht zurück!
man geht zu Grunde,
wenn man immer zu den Gründen geht

leutselig gegen Mensch und Zufall,
ein Sonnenfleck
an winterlichen Hängen

ein Blitz wurde meine Weisheit;
mit diamantenem Schwerte durchhieb sie mir jede Finsterniß

rathe, Räthselfreund,
wo weilt jetzt meine Tugend?
sie lief mir davon,
sie fürchtete die Arglist
meiner Angeln und Netze

mein Glück macht ihnen wehe:
diesen Neidbolden wird mein Glück zum Schatten;
sie frösteln bei sich: blicken grün dazu —

einsame Tage,
ihr wollt auf tapferen Füßen gehn!

und nur wenn ich mir selbst zur Last bin,
fallt ihr mir schwer!

unbequemlich
wie jede Tugend

ein Gefangner, der das härteste Loos zog:
gebückt arbeiten,
im dumpfen dunklen Schachte arbeiten:
ein Gelehrter ...

wohin er gieng? wer weiß es?
aber gewiß ist, daß er untergieng.
Ein Stern erlosch im öden Raum:
öde ward der Raum ...

noch rauscht die Wetterwolke:
aber schon hängt
glitzernd still schwer —
Zarathustra’s Reichthum über die Felder hin.

dies allein erlöst von allem Leiden —
wähle nun:
der schnelle Tod
oder die lange Liebe.

nach neuen Schätzen wühlen wir,
wir neuen Unterirdischen:          (“Unersättlichen”)
gottlos schien es den Alten einst,
nach Schätzen aufzustören der Erde Eingeweide;
von Neuem giebt es solche Gottlosigkeit:
hört ihr nicht aller Tiefen Bauchgrimmen-Gepolter?

du wirst absurd,
du wirst tugendhaft

die heilige Krankheit,
der Glaube

bist du stark?
stark als Esel? stark als Gott?
bist du stolz?
stolz genug, daß du deiner Eitelkeit dich nicht zu schämen weißt?

sie haben ihren Gott aus Nichts geschaffen:
was Wunder: nun ward er ihnen zu nichte —

ein Gelehrter alter Dinge
ein Todtengräber-Handwerk,
ein Leben zwischen Särgen und Sägespähnen

übereilig
gleich springenden Spinnenaffen

da stehn sie da,
die schweren granitnen Katzen,
die Werthe aus Urzeiten:
wehe! wie willst du die umwerfen?

ihr Sinn ist ein Widersinn,
ihr Witz ist ein Doch- und Aber-Witz

fleißig, traulich:
goldhell kommt mir jeder Tag
und gleich herauf.

voll tiefen Mißtrauens,
überwachsen vom Moose,
einsam,
langen Willens,
allem Lüsternen fremd,
ein Schweigsamer

er kauert, er lauert:
er kann schon nicht mehr aufrecht stehn.
Er verwuchs mit seinem Grabe,
dieser verwachsene Geist:
wie könnte er jemals auferstehn?

bist du so neugierig?
kannst du um die Ecke sehn?
man muß, um das zu sehn, Augen auch hinter dem Kopfe haben

sind sie kalt, diese Gelehrten!
Daß ein Blitz in ihre Speise schlüge!
Daß sie lernten Feuer fressen!

Kratzkatzen,
mit gebundenen Pfoten,
da sitzen sie
und blicken Gift.

was warf er sich aus seiner Höhe?
was verführte ihn?
Das Mitleiden mit allem Niedrigen verführte ihn:
nun liegt er da, zerbrochen, unnütz, kalt —

Papier-Schmeißfliege
Eintags-leser

ein Wolf selbst zeugte für mich
und sprach: “du heulst besser noch als wir Wölfe”

Schwärzres und Schlimmres schautest du als irgend ein Seher:
durch die Wollust der Hölle ist noch kein Weiser gegangen.

neue Nächte hülltest du um dich,
neue Wüsten erfand dein Löwenfuß

an dieser steinernen Schönheit
kühlt sich mein heißes Herz

von einem neuen Glücke
gefoltert

weit hinaus, in das Meer der Zukunft
werfe ich über mein Haupt die Angel

Grabe, Wurm!

ich bin einer, dem man Schwüre schwört:
schwört mir dies!

nicht daß du den Götzen umwarfst:
daß du den Götzendiener in dir umwarfst,
das war dein Muth

mein Jenseits-Glück!
was heut mir Glück ist,
wirft Schatten in seinem Lichte

schuldig sein mit der größten Schuld,
— und alle Tugenden sollen noch
vor meiner Schuld auf den Knieen liegen —

täuschen —
das ist im Kriege Alles.
Die Haut des Fuchses:
sie ist mein heimliches Panzerhemd

Ruhm
nicht zu früh erkannt:
Einer, der seinen Ruf aufgespart hat

ist für solchen Ehrgeiz
diese Erde nicht zu klein?

ist List besser als Gewalt?

Alles gab ich weg
all mein Hab und Gut:
nichts bleibt mir mehr zurück
als du, große Hoffnung!

“man siegt in Nichts ohne Zorn”

wo Gefahr ist,
da bin ich dabei,
da wachse ich aus der Erde

so spricht jeder Feldherr:
“gieb weder dem Sieger
noch dem Besiegten Ruhe!”

die große Stunde kommt,
die Gefahr der Gefahren:
meine, Seele wird still ...

wer wäre das, der Recht dir geben könnte?
So nimm dir Recht!

nicht an seinen Sünden und großen Thorheiten:
an seiner Vollkommenheit litt ich, als ich
am meisten am Menschen litt

Trümmer von Sternen:
aus diesen Trümmern bilde ich meine Welt

an diesem Gedanken
ziehe ich alle Zukunft

was geschieht? fällt das Meer?
Nein, mein Land wächst!
eine neue Gluth hebt es empor!

ein Gedanke,
jetzt noch heiß-flüssig, Lava:
aber jede Lava baut
um sich selbst eine Burg,
jeder Gedanke erdrückt
sich zuletzt mit “Gesetzen”

als keine neue Stimme mehr redete,
machtet ihr aus alten Worten
ein Gesetz:
wo Leben erstarrt, thürmt sich das Gesetz.

damit begann ich:
ich verlernte das Mitgefühl mit mir!

eure falsche Liebe
zum Vergangnen,
eine Todtengräberliebe —
sie ist ein Raub am Leben,
ihr stehlt sie der Zukunft ab —

den schlimmsten Einwand
ich verbarg ihn euch—das Leben wird langweilig:
werft es weg, damit es euch wieder schmackhaft wird!

diese heitere Tiefe!
Was Stern sonst hieß,
zum Flecken wurde es.

dieses höchste Hinderniß,
diesen Gedanken der Gedanken,
wer schuf ihn sich!
Das Leben selber schuf sich
sein höchstes Hinderniß:
über seinen Gedanken selber springt es nunmehr hinweg

Schwärmer und Dämmerlinge,
und was Alles
zwischen Abend und Nacht
kreucht, fleugt und auf lahmen Beinen steht.

sie kauen Kiesel,
sie liegen auf dem Bauche
vor kleinen runden Sachen;
sie beten Alles an, was nicht umfällt —
diese letzten Gottesdiener!
                       Gläubigen!

was man nicht hat,
aber nöthig hat,
das soll man sich nehmen:
so nahm ich mir das gute Gewissen.

heimlich verbrannt,
nicht für seinen Glauben,
vielmehr daß er zu keinem Glauben
den Muth mehr fand

was um euch wohnt,
das wohnt sich bald euch ein:
wo lang du sitzest,
da wachsen Sitten.

trockene Flußbetten,
ausgedorrte sandige Seelen

hartnäckige Geister,
fein, kleinlich

ihre Kälte
macht meine Erinnerung erstarren?
Habe ich je dies Herz
an mir glühn und klopfen gefühlt? ..

(Nachts, bestirnter Himmel)
oh dieser todtenstille Lärm!

auf breiter langsamer Treppe
zu seinem Glück steigen

von irdischen Lichtern, vom Widerschein fremden Glücks
aschgrau angestrahlt,
eine Mond- und Nachtschleiche

“liebe den Feind,
laß dich rauben von dem Räuber”:
das Weib hörts und—thuts

in den zwölf Sternen meiner Tugend: sie hat alle Jahreszeiten

unsre Jagd nach der Wahrheit —
ist sie eine Jagd nach Glück?

man bleibt nur gut, wenn man vergißt.
Kinder, die für Strafen und Rügen ein Gedächtniß haben,
werden tückisch, heimlich —

Die Morgenröthe
mit frecher Unschuld
sah’s und verschwand.
Sturmwolken kamen hinter ihr.

unruhig, wie Pferde:
schwankt nicht unser eigner Schatten
auf und nieder?
man soll uns in die Sonne führen,
gegen die Sonne —

Wahrheiten für unsere Füße,
Wahrheiten, nach denen sich tanzen läßt

Schreckgespenster,
tragische Fratzen,
moralische Gurgeltöne

Wetterwolken—was liegt an euch!
Für uns, die freien luftigen lustigen Geister

seid ihr Weiber,
daß ihr an dem, was ihr liebt,
leiden wollt?

den Faulthieren ins Ohr gesagt:
“wer nichts zu schaffen hat,
dem macht ein Nichts zu schaffen”

Wenn den Einsamen
die große Furcht anfällt,
wenn er läuft und läuft
und weiß selber nicht wohin?
wenn Stürme hinter ihm brüllen,
wenn der Blitz gegen ihn zeugt,
wenn seine Höhle mit Gespenstern
ihn fürchten macht —

ich bin nur ein Worte-macher:
was liegt an Worten!
was liegt an mir!

zu bald schon
lache ich wieder:
ein Feind hat
wenig bei mir gutzumachen

Bei bedecktem Himmel,
wenn man Pfeile
und tödtende Gedanken
nach seinem Feinde schießt

verirrten Glockenschlägen gleich
im Walde

den Tapferen, den Frohgemuthen,
den Enthaltsamen
singe ich dies Lied.

Kriegslieder der Seele.
Der Siegreiche
Aus der Siebenten Einsamkeit.

Der Weg zur Grösse
Lieder
Zarathustras

Das Grab Gottes.

Die Lieder
Zarathustras.

Erster Theil:
Der Weg der Grösse
Von
Friedrich Nietzsche.

Die Lieder Zarathustras.

Erster Theil:
von der Armut des Reichsten
Von
Friedrich Nietzsche.

Die ewige Wiederkunft.
Zarathustra’s
Tänze und Festzüge.
Von
Friedrich Nietzsche

Die Lieder
Zarathustra’s

Erster Theil:
Der Weg zur Grösse

Железное молчанье —

Ушей пятерка — и услышать хоть звук!
Весь мир умолк ...

Я слушал ухом любознания,
Пять раз забрасывал свою уду,
Пять раз возвращался крючок пустым —
Я вопрошал — но безответен был невод мой —

Я слушал ухом моей любви

Был спешен твой бег:
но вот ты устал,
и счастье тебя догоняет.

Душа вся в снегу — к ней
уговоры росного ветра

Блещет и пляшет ручей, его
кривое русло
скал уловило:
черных камней посреди
искры сеет, дрожит в нетерпеньи.

Отважному
не тверди об опасности!
Ради приманки такой
в бездну еще раз бросится.

Догнал-то лихо —
да проскочил мимо

У великих рек и людей пути кривые,
кривые, да ведут их к собственной цели:
и мужества их вершина —
не пугаться дорог искривленных.

Козы, гуси и прочие
крестоносцы и кого там еще
дух святый
водил

это — ходули?
иль гордости крепкие ноги?

холопски, ползком,
с гнильцой, с подлецой

я средь вас неизменно —
что под водою масло:
наверх всплываю

лавка — а рядом всегда кабак

Каждый знает, что смертен:
так почему бы не жить в весельи?

плохо в браке живет
с собой, неуживчив,
да сам себе и мегера

небо в огне, а море
плюется на нас

море скалит зубы
на тебя.

ваш Бог, говорите,
это Бог любви?
А совести укус —
это Бога укус,
укус из любви?

ниже моей вершины
и льдов моих — там,
где я еще поясами всеми
любви опоясан

кому красота подобает?
нет, не мужчине:
красота его прячет —
а спрятанный — кому же он нужен, мужчина?
А выйдет без покрова —

в давку лучше вернись-ка:
станешь полированным, стальным.
В одиночестве сгниешь ...
В одиночестве пропадешь ...

не ошибитесь в нём!
Смех-то его —
что молнии блеск:
да следом за смехом
долог будет гнев его грома.

Уж он подражает себе,
уж он утомился,
уж ищет путей, которыми хаживал, —
а вчера еще любил все неторное!

Мудрость моя солнцу была подобна:
светом хотел я быть для них,
но ослепил их, и только;
моей мудрости солнце
этим мышам летучим
глаза повыжгло ...

сострадает — суров,
объятьем — раздавит:
великану не подавайте руки!

Такова теперь моя воля:
и с тех пор как она такова,
все идет, как я и хочу —
моей последнею хитростью было:
что я должен – того и хотеть;
и вот я хозяин «долгу» любому ...
Нету теперь у меня «долгов» ...

Полон презренья к мелким
выгодам: в ломбарде заклады
только завижу,
как тут же тянет
остаться внакладе:
так мне диктует мой чопорный вкус.

маленькие люди,
теплые, с открытой душою,
да дверки-то низки:
лишь низость в них и пролезет.

быть обезьяною только
своего божества захотел?

твои великие мысли,
рожденные в сердце,
да и мелкие тоже —
эти даны головою —
разве не скверно продуманы все?

берегись,
не бей в барабан,
судьбу свою прославляя!
Обходи стороною
громыхание славы!

ты захотел залучить их?
внушай им,
словно овцам заблудшим:
“Ах, не путем вы пошли –
вот и сбились с пути”.
Стоит так им польстить –
побегут, да еще и за всяким.
“Что? Был у нас путь? –
внушают себе потихоньку. –
Верно, верно, и впрямь есть у нас путь!”

на меня не серчайте, что спал я:
я не умер — я только устал.
Звучал-то мой голос злобно;
так ведь то были лишь храп да сопенье —
так поет человечья усталость, —
а совсем не приветствие к смерти
или манок могилы.

Точно труп, податлив,
уж при жизни мертв и закопан

И мелкой случайностью не брезгуй,
с нежеланным будь тоже любезен:
с судьбой не след быть колючим —
разве что ежиком станешь.

Вверх ли,
да разве сами взмываете вверх вы,
высшие люди?
Разве, простите, вы
не шару подобны,
что загнан в высоты —
тем, что в вас всего ниже?..
Не от себя ли бежите, взмывая?..

честолюбие подавившие:
с вами меня так и тянет,
быть самым последним —

убийце Бога,
чистоты совратителю,
зла другу?

вот он — порядочен и
больше знает, где правда,
левейшим из пальцев ног,
чем я — всей головою:
выродок добродетели,
весь в белом

что толку! в сердце его
тесно, и весь его ум
в тесной клетке такой
уловлён, ущемлен

вы мудрецы сухие —
а мне все стало игрой

люблю ли вас? ...
Так всадник любит коня:
ведь тот несет его к цели.

узкие души,
приказчичьи души!
Деньги в кассу текут ручейком —
и течет с ними вместе душа!

слишком тебе с нею тяжко,
с твоею властной судьбою?
Ее полюби — один у тебя только выбор!

воля спасет.
Если нечем заняться - Ничто
работу тебе найдет.

одиночество
не сажает растенье: дает ему только вызреть.
Но для этого с солнцем дружить еще надо

Скинь свою тяжесть в глубины!
Забудь, человек! Забудь, человек!
Божественно забвенья искусство!
Летать захочешь,
в высях захочешь как дома быть —
самое тяжкое скинь в глуби морские!
Вот оно, море, — кидайся же в море!
Божественно забвенья искусство!

                 Ведьма.
Мы друг на друга косились? ...
Меж нами было так много льда.
Но вот, в этой глухой избушке, привязаны к колу одной
судьбы:
как же нам быть врагами?
Уж коли нельзя разойтись, придется любить нам друг друга

Истина —
баба она, не больше:
лукава даже в стыде —
к чему ее больше тянет,
о том и знать не желает,
от того и лицо воротит ...
Кому уступит? Только насилью! —
Так действуйте силой,
будьте суровы с нею, мудрейшие!
Ее принуждайте,
эту стыдливую истину ...
Ей для блаженства
узда нужна —
ведь баба она, не больше ...

увы — ты думал,
что полон презренья,
а сам — отрекался только!..

час вечерний —
даже вершин моих льды
еще пылают!

          По водам—Слава.
Эй, волны?
вы, бабы! Ну и чудачки?
Что ж на меня сердиться?
Что ж закипать от гнева?
Я веслами бью
по головам вашей глупости.
А челн этот —
вы еще сами внесете его в бессмертие!

Такое нельзя опровергнуть:
так что ж, потому лишь оно и правда?
Эх, простаки вы!

Здесь, на высотах, я дома,
и в вышину мне не нужно.
Я даже глаз не подъемлю;
я — внизсмотрящий,
тот, кто должен дарить благословеньем:
благословляющие смотрят долу ...

А он уж наглеет,
уж руки в бока
упирает развязно;
голос его все визгливей,
и светит в глазах бледная зелень.

У глаз благородных —
бархатный полог:
поднимаются редко,
честь окажут тому, для кого неприкрыты.

Реки молочные
в душе у них; но увы!
умом-то они — простокваша

чужое дыханье, меня овевает:
что же я, зеркало, чтобы мутнеть от него?

того, что с нежною кожей такою, — не тронь!
Или ты с нежности этой
хочешь пух соскоблить?

Истины, коих еще улыбка
не позлатила;
неспелые, терпкие, нетерпеливые истины
расселись вокруг меня.

О вы, льдов пылающих сонмы!
Горные солнца моего одинокого счастья!

Неторопливые очи,
редко когда полюбят:
а полюбив, просияют,
словно алмазные копи,
где клад любви сторожит дракон ...

«Твоей дорогой, значит, в ад спускаются?» –
Ну что ж! в свой ад я добрыми
Уж вымощу дорогу изреченьями

Колючки решил ты схватить?
Тяжко поплатятся пальцы.
Лучше берись за кинжал

Так что же — ты хрупок?
Тогда детских рук берегись!
Ребенок и дня не проводит,
ничего не разбив ...

Да и дым на что-то сгодится:
говорит бедуин, и я с ним согласен —
разве тому, кто в дороге,
не возвещаешь ты, дым,
близости очагов гостеприимных?

Кто нынче смеется всех лучше –
тот и смеется последним.

странник усталый,
остервенелым лаем
его встречает собака

млечное сердце, с теплом коровьим

это же раки — сочувствия к ним я не питаю:
схватишь — щипнуть норовят;
отпустишь — дело пойдет на попятный.

слишком долго сидел он в клетке,
тот, что теперь в бегах!
слишком долго боялся
дубинки профоса:
пугливо бредет теперь по дороге:
от всего шарахается,
от одной даже тени дуба

За гранью Севера, льдов, эпохи,
за гранью смерти,
где никого нету, —
там мы живем, там наше счастье!
Ни по воде,
ни по суше
к нам туда не добраться —
к гиперборейцам:
так пророчил о нас некий мудрец.

ох уж эти поэты!
Есть меж них жеребцы,
чье ржанье невинным кажется

гляди вперед! не оглядывайся!
Тот погибнет,
кто на причины оглядывается

благосклонно и к людям, и к случаю,
солнца пятно
на зимних склонах

молния мудростью моей стала;
алмазным мечом рассекла для меня все темноты

отгадай, загадок любитель,
где теперь моя добродетель?
От меня сбежала,
убоявшись коварства
крючков моих и сетей

счастье мое — для них мученье:
к этим завистникам, словно тень, привязалось;
зябнут в душе, зеленея от злости —

дни одинокие,
да никак вы взалкали отваги!

И лишь когда для себя я — бремя,
с вами мне тяжко!

неудобна,
как добродетель любая

узник, кому суровейший выпал жребий:
спину горбить в труде,
в темном, глухом подземельи, —
это ученый ...

куда он ушел? Кто знает ...
Но достоверно одно — что он сгинул.
Угасла звезда в глухом просторе —
скучен теперь уж простор ...

еще шумит ненастье:
но уж над полями нависло
тяжкое, молча сияющее —
оно-Заратустры богатство.

от всяких бед только это избавит —
выбирай:
скорая смерть
или любовь без предела.

роемся в поисках новых сокровищ,
мы, подземельники новые:          (“ненасытные”)
некогда древним казалось безбожным
заступ вонзать в потроха земные;
и вот уж безбожное снова творится:
слышите колик глубинных грохот?

нелепым становишься ты,
добродетельным

вера,
священная немочь

неужто силен ты?
силен как осел? как Бог?
неужто ты горд?
горд настолько, что не стыдишься своего тщеславия?

они себе Бога из ничто сотворили:
не диво, что он в ничто у них и обратился —

ученый да в области старого хлама
могильщик по призванию,
жизнь проводящий меж склепами да щепами

с ужимками прыгая,
словно обезьяна длиннорукая

Вот стоят они,
тяжелые кошки гранитные,
ценности допотопные:
увы! и ты задумал их опрокинуть?

смыслят они бессмыслицу,
и ум их — полу- и полоумие

с охотою, ласково:
каждый день так идет ко мне, сея золото,
и тотчас взлетает.

в глубоком сомнении,
мхами заросший,
один,
с дальними планами,
всякой похоти чужд,
молчальник

сидит, весь съеженный, встревоженный:
нет, уж прямо ему не стоять.
В могилу свою крюками вцепился
этот скрюченный ум:
да разве он сможет оттуда воскреснуть?

уж ты так любопытен!
Никак научился взглядом углы огибать?
Да чтоб это узреть, надо глаза иметь и на затылке

уж так холодны они, эти ученые!
Да чтоб им молния в суп ударила!
Пускай хоть огонь жрать научатся!

кошки-цапки,
со связанными лапками,
вон сидят они,
источая глазами яд.

зачем он сверзился с высей своих?
Чем соблазнился он?
Состраданием к низости соблазнился он:
и вот грудою хлама лежит, уже остыв —

навозные мухи бумаги,
однодневки-читатели

даже волк обо мне порадел,
показав: «Лучше нашего брата воешь ты»

Самое грязное, скверное ты разглядел, как провидец:
мудрый еще ни один не миновал сладострастия ада.

в новые ночи укутался ты,
пустыни новые нащупал львиной лапою своей

от этой красы из камня
остужается жаркое сердце мое

блаженством каким-то новым
я измучен

далече вперед, в море грядущего
уду я бросаю свою

рой, червь!

я - тот, кому приносят присягу:
присягните мне в сем!

кумиров ты ниспроверг:
добро тебе!
но поистине отважен ты был,
служителя кумиров в себе самом ниспровергнув

счастье мое там, за гранью!
То, что нынче — счастье мое,
бросает тень от света его

быть виновным высшей виной —
и все добродетели
у вины моей в ногах валяются —

обман —
на войне это всё.
Шкура лисья —
мне тайная кольчуга

Славу
изведавший не слишком скоро:
про запас державший доброе имя

честолюбия такого
этой земле не вместить

неужто хитрость силы лучше?

Всё я раздал
достоянье своё:
больше нет у меня ничего,
кроме тебя, надежда великая!

«ни в чем не добьешься победы без гнева»

где опасно,
я тут как тут,
словно из-под земли вырос

так говорят полководцы:
«Не оставляй в покое
ни победителя, ни побежденного!»

близок великий час,
опасности всякой предел:
стихает во мне душа ...

разве может кто дать тебе право?
Так возьми себе право сам!

не грехами его, не великими глупостями —
совершенством его страдал я, когда
сильнее всего страдал человеком

звезд руины:
из этих руин сложу я свой мир

за эту мысль ухватившись,
все грядущее вытяну

что такое? море мелеет?
Нет — поднимается мой материк!
И подъемлет его новый жар!

мысль,
пока еще жидко-горячая лава:
но лава любая возводит
вкруг себя крепость,
и любая задавит мысль
себя напоследок «законами»

когда иссякли речи свежие,
старые слова превратили вы
в закон:
где жизнь застыла, там закон громоздится.

вот с чего начал я:
себе отучился сочувствовать!

ваша к былому любовь
поддельная,
любовь могильщиков —
жизни она грабеж,
вы крадете ее у грядущего —

самый-то страшный упрек
я от вас утаил — пресной становится жизнь:
да бросьте ее вы — и снова вкусной покажется!

эти ясные глуби!
Что звездою звалось —
стало теперь пятном.

эту высочайшую преграду,
эту из мыслей мысль —
кто воздвиг ее для себя?
Жизнь сама и воздвигла
такую преграду себе:
и вот скачет по-над мыслью самой

мечтатели, сумеречники,
и всякая тварь, что
между закатом и тьмою
ползет, летит да на ватных ногах стоит.

жуют они гальку,
ползая на брюхе
пред маленькими кругляшками;
кланяются всему, что коснеет в себе—
эти последние богоприслужники!
                       Верующие!

если чего не имеешь,
но имеешь в этом нужду,
бери его смело:
так взял я спокойную совесть себе.

втайне сожжен,
не за веру свою,
а, скорее, за то, что не решился
ни на какую веру

среди чего вы поселились,
то скоро в вас и вселится:
если сидеть долго нравится,
вырастут нравы.

русла сухие речные,
иссохшие, из песка, души

головы твердолобые,
мелочные, продувные

это от вашего холода
память стынет во мне?
И я забываю, что сердце
билось во мне и пылало?..

(ночь, и небо все в звездах)
О, этот кладбищенски-тихий шум!

по лестнице широкой, неспешной
к счастью взбираться

от лампад земных, отблесков счастья чужого
пепельно-серые,
ночь и луна крадутся

«Врага своего возлюби,
и пусть разбойник тебя ограбит»:
так, это услышав, они и делают — бабы

в двенадцати звездах моей добродетели: у нее есть все времена года

наша охота за истиной —
за счастьем ли это охота?

тот лишь добр всегда, кто забывать научился.
Дети, что помнят пени да нахлобучки,
исподтишка склонны мстить, подрастая —

Солнца восход
в бесстыжей своей простоте
это увидел и скрылся.
Следом тучи ненастья пришли.

подвижна, что кони,
тень наша не мотается ль за нами
туда и сюда?
В солнце вести нас надо,
к солнцу лицом —

для наших ног истины эти —
под них и плясать можно

призраки-пугала,
трагические гримасы
с клокотаньем морали в глотках

тучи ненастья — нет до вас дела
нам, вольным умам, воздушным, веселым!

бабы ли вы,
что решили страдать предметом
своей любви?

ленивцу — да в самые уши:
«Если нечем заняться — Ничто
работу тебе найдет»

Когда на одинокого
находит великий ужас,
и он бежит без оглядки,
сам не зная куда;
когда в спину ему ревут бури,
когда его молния выдает с головою,
когда души его призраки
заставляют его трепетать —

я только делатель слов:
но что толку в словах!
что толку во мне самом!

слишком рано
я вновь рассмеялся:
мало враг мой
ползал в ногах у меня

при пасмурном небе,
когда и стрелы,
и смертельные мысли
бросаешь во врага

подобно колокола звону,
в лесу заплутавшему

отважным, веселым
и собою владеющим
я пою эту песнь.

Воинские песни души.
Победоносный
Из седьмого одиночества.

Путь к величию
Песни
Заратустры

Могила Бога.

Песни
Заратустры.

Часть первая:
Путь величия
Сочинение
Фридриха Ницше.

Песни Заратустры.

Часть первая:
О нищете самого богатого
Сочинение
Фридриха Ницше.

Вечное возвращение.
Пляски и праздничные шествия
Заратустры.
Сочинение
Фридриха Ницше

Песни
Заратустры’s

Часть первая:
Путь к величию