Die große Politik

Ich bringe den Krieg. Nicht zwischen Volk und Volk: ich habe kein Wort, um meine Verachtung für die fluchwürdige Interessen-Politik europäischer Dynastien auszudrücken, welche aus der Aufreizung zur Selbstsucht Selbsterhebung der Völker gegen einander ein Prinzip und beinahe eine Pflicht macht. Nicht zwischen Ständen. Denn wir haben keine höheren Stände, folglich auch niederen: was heute in der Gesellschaft obenauf ist, ist physiologisch verurtheilt und überdies—was der Beweis dafür ist—in seinen Instinkten so verarmt, so unsicher geworden, daß es das Gegenprincip einer höheren Art M ohne Scrupel bekennt.

Ich bringe den Krieg quer durch alle absurden Zufälle von Volk, Stand, Rasse, Beruf, Erziehung, Bildung: ein Krieg wie zwischen Aufgang und Niedergang, zwischen Willen zum Leben und Rachsucht gegen das Leben, zwischen Rechtschaffenheit und tückischer Verlogenheit ... Daß alle “höheren Stände” Partei für die Lüge nehmen, das steht ihnen nicht frei—dies müssen sie: man hat es nicht in der hand, schlechte Instinkte vom Leibe zu halten.— Niemals mehr als in diesem Falle wird es ergeben wie wenig an dem Begriff “freier Wille” ist: man bejaht, was man ist, man verneint, was man nicht ist ... Die Zahl spricht zu Gunsten der “Christen”: die Gemeinheit der Zahl ... Nachdem man zwei Jahrtausende die Menschheit mit physiologischem Widersinn behandelt hat muß ja der Verfall die Instinkt-Widersprüchlichkeit zum Übergewicht gekommen sein. Ist es nicht eine Erwägung, die Einem Schauder macht, daß erst ungefähr seit 20 Jahren alle nächstwichtigen Fragen, in der Ernährung, der Kleidung, der Kost, der Gesundheit, der Fortpflanzung mit Strenge, mit Ernst, mit Rechtschaffenheit behandelt werden

Erster Satz: die große Politik will die Physiologie zur Herrin über alle anderen Fragen machen; sie will eine Macht schaffen, stark genug, die Menschheit als Ganzes und Höheres zu züchten, mit schonungsloser Härte gegen das Entarttende und Parasitische am Leben,—gegen das, was verdirbt, vergiftet, verleumdet, zu Grunde richtet ... und in der Vernichtung des Lebens das Abzeichen einer höheren Art Seelen sieht.

Zweiter Satz: Todkrieg gegen das Laster; lasterhaft ist jede Art Widernatur. Der christliche Priester ist die lasterhafteste Art Mensch: denn er lehrt die Widernatur.

Zweiter Satz: eine Partei des Lebens schaffen, stark genug zur großen Politik: die große Politik macht die Physiologie zu Herrin über alle anderen Fragen,—sie will die Mh als Ganzes züchten, sie mißt den Rang der Rassen, der Völker, der Einzelnen nach ihrer Zukunfts—, nach ihrer Bürgschaft für Leben, die sie in sich trägt,—sie macht unerbittlich mit allem Entarteten und Parasitischen ein Einde.

Dritter Satz: Der Rest folgt daraus.

Was ich den Deutschen am wenigsten vergebe, das ist, daß sie nicht wissen, was sie thun ... lügen. Der Lügner der weiß, daß er lügt, ist gegen einen Deutschen gemessen, tugendhaft ...

Der Gil Blas, ein angenehmes Land, in dem keine Deutschen vorkommen; Prosper Mérimée, ein noch angenehmeres,—man stolpert nirgendwo über eine Tugend.

petits faits vrai

Fromentin

De Vogüé

Herr Köselitz hat wirklich einen Begriff von mir: etwas, das mich immer noch ebenso in Erstaunen setzt als das Gegentheil davon mich kalt läßt. Ich sehe mitunter meine Hand daraufhin an, daß ich das Schicksal der Menschheit in der Hand habe—: ich breche sie unsichtbar in 2 stücke auseinander, vor mir, nach mir ...

1.

Ich kenne mein Loos. Es wird sich einmal an meinen Namen die Erinnerung an etwas Unres anknüpfen,—an eine Krisis, wie es keine auf Erden gab, an die tiefste GewissensCol, an eine Entscheidung heraufbeschworen gegen Alles, was geglaubt, gefordert, geheiligt worden war.— Und mit Alledem ist Nichts in mir von einemtiker; wer mich kennt, hält mich für einen schlichten, vielleicht ein wenig boshaften Gelehrten, Jedermann heiter zu sein weiß. Dies Buch giebt, wie ich hoffe, ein ganz andres Bild Bild eines Propheten, ich habe es geschrieben, um jeden Mythus über mich in der Wurzel zu zerstören—, es ist etwas Übermüthiges noch in meinem Ernste, ich liebe das Kleinste wie das ich Glück in den Augenblicken furchtbarer Entscheidungen nicht los zu werden, ich habe die größte Umfänglichkeit der Seele, die je ein Mensch gehabt hat. Verhängnißvoll Gott oder Hanswurst—das ist das Unfreiwillige an mir, das bin ich.— Und trotzdem oder vielmehr nicht trotzde, denn alle Propheten waren bisher Lügner—redet aus mir die Wahrheit.— aber m Wahrheit ist furchtbar: denn man hieß bisher die Lüge Wahrheit ... Umwerthung all das ist meine Formel für einen Akt höchster Selbstbesinnung der Menschheit: mein L daß ich tiefer, muthiger, rechtschaffener in die Fragen aller Zeiten hinunterblicken muß je ein Mensch bisher entdecken mußte ... Ich fordere nicht das was jetzt lebt heraus, mehrere Jahrtausende gegen mich heraus. Ich widerspreche und bin trotzdem der Gegen eines neinsagenden Geistes. Erst von mir an giebt es wieder Hoffnungen, ich kenne von einer Höhe, daß der Begriff dafür bisher gefehlt hat,—ich bin der frohe Botschafter par excellence, wie sehr ich auch immer der Mensch des Verhängnisses sein muß.— Denn Vulkan in Thätigkeit tritt, so haben wir Convulsionen auf Erden, wie es noch keine gab. Begriff Politik ist gänzlich in einen Geisterkrieg aufgegangen, alle Machtgebilde in die Luft gesprengt,—es wird Kriege geben, wie es noch keine auf Erden gab. —

2.

Was einstweilen vorgeht, ist mir zu widerlich, um auch nur den Zuschauer davongeben. Ich kenne Nichts, was dem erhabenen Sinne meiner Aufgabe tiefer wider diese fluchwürdige Aufreizung zur Völker-, zur Rassen-Selbstsucht, die jetzt auf den “große Politik” Anspruch macht; ich habe kein Wort um meine Verachtung vor dem Niveau auszudrücken, das jetzt in Gestalt des deutschen Reichskanzlers und mit den preuß Offizier-Attitüden des Hauses Hohenzollern sich zu Lenkern der Geschichte der Menschheit be glaubt, diese niedrigste Species Mensch, die nicht einmal dort fragen gelernt hat, zerschmetternde Blitzschläge von Antworten nöthig habe, an der die ganze Arbeit der gtschaffenheit von Jahrhunderten umsonst gewesen ist—das steht zu tief unter mir, alss auch nur die Ehre meiner Gegnerschaft haben dürfte. Mögen sie ihr Kartenhäuseren! für mich sind “Reiche” und “Tripel-Allianzen” Kartenhäuser ... Das ruht auf Voraussetzungen, die ich in der Hand habe ... Es giebt mehr Dynamit zwischenel und Erde als diese gepurpurten Idioten sich träumen lassen ...

5.

— Ein letzter Gesichtspunkt, der höchste vielleicht: ich rechtfertige die Deutschen, ich allein. Wir sind im Gegensatz, wir sind selbst unberührbar für einander,—es giebt keine Brücke, keine Frage, keinen Blick zwischen uns. Aber das erst ist die Bedingung für jenen äußersten Grad von Selbstigkeit, von Selbsterlösung, der in mir Mensch wurde: ich bin die Einsamkeit als Mensch ... Daß mich nie ein Wort erreicht hat, das zwang mich, mich selber zu erreichen ... Ich wäre nicht möglich ohne eine Gegensatz-Art von Rasse, ohne Deutsche, ohne diese Deutschen, ohne Bismarck, ohne 1848, ohne “Freiheitskriege,” ohne Kant, ohne Luther selbst ... Die großen Cultur-Verbrechen der Deutschen rechtfertigen sich in einer höheren Ökonomik der Cultur ... Ich will Nichts anders, auch rückwärts nicht,—ich durfte Nichts anders wollen ... Amor fati ... Selbst das Christenthum wird nothwendig: die höchste Form, die gefährlichste, die verführerischeste im Nein zum Leben fordert est seine höchste Bejahung heraus—mich ... Was sind zuletzt diese zwei Jahrtausende? Unser lehrreichstes Experiment, eine Vivisektion am Leben selbst ... Bloß zwei Jahrtaus! ...

Stendhal kam aus dem Dienste der besten strengen Philosophen-Schule Europas, der der Condillac und Destutt de Tracy,—er verachtete Kant ...

Fromentin, Feuillet, Halévi, Meilhac, les Goncourt, Gyp, Pierre Loti oder um einen von der tiefen Rasse zu nennen, Paul Bourget, der bei weitem am meisten von sich aus mir nahe gekommen ist

Die alten Italiäner mit der Tiefe und schwermüthigen Süßigkeit des Gefühls, die vornehmen Musiker par excellence, in denen das Höchste der Stimme als ton übrig geblieben ist

Das Requiem von Nicola Jommelli (1769) zum Beispiel, ich hörte es gestern—ah das kommt aus einer anderen Welt als ein Requiem von Mozart ...

Ein letztes Wort. Ich werde von jetzt ab hülfreiche Hände—unsterbliche Hände!—ohne Zahl nöthig haben, die Umwerthung soll in 2 Sprachen erscheinen. Man wird gut thun überall Vereine zu gründen, um mir zur rechten Zeit einige Millionen Anhänger in die Hand zu geben. Ich lege Werth darauf, zunächst die Offiziere und die jüdischen Banquiers für mich zu haben:—Beide zusammen repräsentiren den Willen zur Macht. —

Wenn ich nach meinen natürlichen Verbündeten frage, so sind das vor Allem die Offiziere; mit militär Instinkten im Leibe kann man nicht Christ sein,—im andern Fall wäre man falsch als Christ und falsch außerdem noch als Soldat. Insgleichen sind die jüdischen Banquiers meine natürlichen Verbündeten als die einzige internationale Macht ihrem Unsprung wie ihrem Instinkt nach, die die Völker wieder bindet, nachdem eine fluchwürdige Interessen-Politik aus der Selbstsucht und Selbstüberhebung der Völker eine Pflicht gemacht hat.

In dieser Zeit ergiebt sich Alles, was hatte. Ich gebe die höchste Ehre dem, den dabei die größte Mühe gekostet hat—meinem Maestro Peter Gast, der zuletzt nicht einer Ehrenbezeigung bedürfte, wenn—dem ersten und solidesten Musiker der jetzt lebt.

ich thue erst das was ich ihm schuldig wenn ich ihn den tiefsten und solidesten Musiker nenne, der jetzt lebe.

Todkrieg dem hause Hohenzollern

Als der, der ich sein muß, kein Mensch, ein Schicksal will ich ein Ende machen mit diesen verbrecherischen Idioten, die mehr als ein Jahrhundert das große Wort, das größte Wort geführt haben. Sein F des Großen Diebes Tagen, haben sie nichts gethan als gelogen und gestohlen; ich habe einen Einzigen auszunehmen, den unvergeßlichen Friedrich den Dritten, als den bestgehaßten, bestverleumdeten der ganzen Rasse ... Heute, wo eine schändliche Partei obenauf, wo eine christliche Bande die fluchwürdige Drachensaat des Nationalismus zwischen den Völkern sät und die schwarzen Hausknechte, aus Liebe zu den Sklaven “befreien” will, haben wir die Verlogenheit und Unschuld in der Lüge vor ein welthistorisches Gericht zu bringen. #

Ihr Werkzeug, Fürst Bismarck, der Idiot par excellence unter allen Staatsmännern, hat nie eine Handbreit überr die Dyn Hohenzollern hinausgedacht

Aber das hat seine Zeit gehabt: ich will das Reich in ein ehernes Hemd einschnüren und zu einem Verzweiflungskampf herausfordern. Ich werde nicht eher die Hände frei bekommen, als bis ich den christlichen Husaren von Kaiser, diesen jungen Verbrecher sammt Zubehör in den Händen habe—mit Vernichtung der erbarmungswürdigsten Mißgeburt von Mensch, die bisher zur Macht gelangt ist

# Damit das Haus von Narren und Verbrechern sich obenauf fühlt, zahlt Europa jetzt jährlich 12 Milliarden, reißt es Klüfte zwischen den werdenden Nationen auf, hat es die hirnverbranntesten Kriege geführt, die je geführt wurden: Fürst Bismarck hat zu Gunsten seiner Hauspolitik alle Voraussetzungen für große Aufgaben, für welthistorische Zwecke, für eine edlere und feinere Geistigkeit mit einer fluchwürdigen Sicherheit des Instinktes vernichtet. Und seht euch doch die Deutschen selber an, die niedrigste, stupideste, gemeinste Rasse wohl, die jetzt auf Erden da ist, verhohenzollert bis zum Haß gegen Geist und Freiheit. Seht doch ihr “Genie,” den F B, den Idioten unter den Staatsmännern aller Zeiten, der nie eine Handbreit über die Dy H hiausgedacht hat. Der Idiot am Kreuze wa ... Und als die Rasse Genie hatte, hatte sie das Genie des Verbrechens ...

Letzte Erwägung

Zuletzt könnten wir selbst der Kriege entrathen; eine richtige Meinung genügte unter Umständen schon. Ein Wagen mit Eisenstäben für Hohenzollern und andere “Schwaben” ... Wir Anderen giengen unausgesetzt an die grandiose und hohe Arbeit des Lebens—wir haben Alles noch zu organisiren. Es giebt noch wirksamere Mittel, die Physiologie zu Ehren zu bringen als durch Lazarethe—ich wüßte einen besseren Gebrauch von den 12 Milliarden zu machen, die der “bewaffnete Friede” heute Europa kostet. und kurz und gut

Aber das hat seine Zeit gehabt. Man möge mir diesen jungen Verbrecher ausliefern; ich werde nicht zögern, ihn zu verderben,—ich will selbst die Brandfackel in seinem fluchwürdigen Verbrecher-Geist londern machen

Nur indem ich den Verbrecher-Wahsinn brandmarke, brandmarke ich immer die zwei fluchwürdigsten Institutionen, an denen bisher die Menschheit krank ist, die eigentlichen Todfeindschafts-Institutionen gegen das Leben: die dynastische Institution, die sich am Blut der Stärksten, Wohlgerathenen und Herrlichen mästet und die priesterliche Institution, die mit einer schauerlichen Arglist eben dieselben Männer, die Stärksten, Wohlgeratenen Herrlichen von vornherein zu zerstören versucht. Ich finde hier Kaiser und Priester sich einig: ich will hier Richter sein und alle Jahrtausende mit dem verbrecherischen Wahnsinn von Dynasten und Priestern ein Ende machen ... Die Mh hat sich dergestalt gewöhnt an diesen Wahsinn, daß sie heute die Heere nöthig zu haben glaubt zum Zweck der Kriege ... Ich sagte, scheint es, eben eine Absurdität ... Niemand verlangt strenger als ich, daß Jedermann Soldat ist: es giebt durchaus kein anderes Mittel, ein ganzes Volk zu den Tugenden des Gehorchens und Befehlens, zum Takt, in Haltung und Gebärden, zu der fröhlichen und tapferen Art,, zu der Freiheit des Geistes inzwischen zu erziehen—es ist bei weitem unsere erste Vernunft in der Erziehung, daß Jedermann Soldat es giebt auch kein anders Mittel um über jede Kluft von Rang, Geist Aufgabe hinweg, ein männliches gegenseitiges Wohlwollen über ein ganzes Volk hinzubreiten.— “Dienst und Pflicht”, Segen der Arbeit—so redet immer die verfluchte Dynastie, wenn sie M nöthig hat. Daß man eine solche Auslese der Kraft und Jugend und Macht nachher vor die Kanonen stellt, ist Wahsinn.

Ich werde nie zugeben, daß eine canaille von H Jemanden befehlen kann, Verbrechen zu begehen ... Es giebt ke Recht auf Gehorsam, wenn der Befehlende bloß ein Hohenzollern ist

Meine Freunde, seht euch einmal einen Priester an. Das ist etwas Feierliches Blaßes, Gedrücktes, mit Feigheit im Auge und mit ganz langen blaßen Fingern, vor allem im Heiligwerden steckt ein rachsüchtiges und feines Thier, das man Unterschätzen wir den Pr nicht—er ist Er ist auch heilig ... Wir, mit ein wenig Blut und Neugierde, wir bei denen eine kleine Teufelei im Kopf zum Glück gehort sind unheilig ... Was wir uns schämen!

Das Reich selber ist ja eine Lüge: kein Hohenzollern kein Bismarck hat je an Deutschland gedacht ... Daher die Wuth gegen Prof. Geffcken ... Bismarck zog vor, mit dem Wort “deutsch” im Munde zu pochen polizei-gesetzlich ... Ich denke, man lacht an den Höfen von Wien, von St. Petersburg; man kennt eben unseren Consorten von parvenu, der bisher noch nicht einmal aus Versehen ein gescheidtes Wort geredet hat. Das ist gar kein Mensch, der auf Erhaltung der Deutschen setzt, wie er behauptet.

und vielleicht noch mehr eine Dummheit!

Letzte Erwägung

Könnten wir der Kriege entrathen, um so besser. Ich wüßte einen nützlicheren Gebrauch von den zwölf Milliarden zu machen, welche jährlich der bewaffnete Friede Europa kostet; es giebt noch andre Mittel, die Physiologie zu Ehren zu bringen, als durch Lazarethe ... Kurz und gut, sehr gut sogar: nachdem der alte Gott abgeschafft ist, bin ich bereit, die Welt zu regieren ...

Man liefere mir den jungen Verbrecher in die Hand: ich werde nicht zögern, ihn zu verderben und seinen Verbrecher-Geist in Brand zu stecken ..

condamno te ad vitam diaboli vitae

Indem ich dich vernichte Hohenzollern, vernichte ich die Lüge

Большая политика

Я несу войну. Не между народами: у меня нет слов, чтобы выразить мое презрение проклятой политике интересов европейских династий, возводящей разжигание своекорыстного и чванного противостояния народов в принцип и даже чуть ли не в обязанность. Не между сословиями. Ведь у нас нет никаких высших сословий, а стало быть, нет и никаких низших: то, что заправляет нынешним обществом, физиологически обречено, да и, кроме того, — что только доказывает это, — столь оскудело в своих инстинктах, столь шатко, что без зазрений совести исповедует принцип, противоположный идее более высокой породы людей.

Я несу войну, не взирающую на все эти нелепые случайные частности — народы, сословия, расы, профессии, уровни воспитания и образования: такую войну, как между восходом и закатом, между волею к жизни и желанием отомстить жизни, между порядочностью и коварной лживостью ... Если все «высшие сословия» приняли сторону лжи, то сделали они это не добровольно — им пришлось на это пойти: они не в состоянии пресечь скверные инстинкты своей натуры. Нигде так явно, как в этом случае, не обнаруживается, сколь мало уместно понятие «свободы воли»: человек принимает то, что он есть, человек отвергает то, что он не есть ... Число работает на «христиан»: подлость числа ... Человечество две тысячи лет подвергали действию физиологической нелепицы — и само собой разумеется, теперь верх должен взять упадок, разлад в сфере инстинктов. Мысль, от которой бросает в дрожь: только лет 20 тому назад все наиважнейшие, все срочные вопросы, каковы вопросы питания, одежды, рациона, здоровья, продолжения рода, начали рассматриваться со всею серьезностью, с порядочностью.

Первый тезис: большая политика стремится сделать так, чтобы физиология возобладала над всеми иными вопросами; она стремится создать власть, достаточно сильную, чтобы путем культивирования сделать из человечества нечто целое и более высокое, проявляя беспощадную жестокость ко всему вырождающемуся и паразитирующему на жизни — ко всему, что разлагает, отравляет, чернит, губит ... а в отрицании жизни видит признак какого-то более высокого рода души.

Второй тезис: война не на жизнь, а на смерть пороку; порочен любой вид противоестественности. Христианский жрец — наиболее порочная из всех пород людей: ведь жрец учит противоестественному.

Второй тезис: создать партию жизни, достаточно сильную для большой политики: большая политика сделает так, чтобы физиология возобладала над всеми иными вопросами, — она стремится культивировать человечество как целое, она определяет место рас, народов, людей по их на будущее, по тому, служат ли они ручательством за жизнь, заключенным в самой политике, — она неумолимо кладет конец всему вырождающемуся и паразитирующему.

Третий тезис: Все остальное следует отсюда.

Немцам я прощаю менее всего то, что они не ведают, что творят – лгут. Лжец, знающий, что он лжет, в сравнении с немцем – человек степенный, добродетельный ...

Жиль Блас, какая-нибудь приятная страна, где не встретишь ни одного немца; Проспер Мериме — нечто еще более приятное, — тут нигде не спотыкаешься о добродетель.

petits faits vrai

Фромантен

Де Вогюэ

Господин Кёзелиц и впрямь имеет обо мне кое-какое представление: это все еще изумляет меня — так же как оставляет безразличным противоположное. На основании этого мне иногда кажется, что судьба человечества в моих руках: я незримо делю ее собою надвое — на то, что было до меня, и то, что будет после ...

1.

Я знаю мой жребий. Некогда с моим именем будет связано воспоминание о чем-то чудовищном — о кризисе, равного которому доселе не бывало на свете, о глубочайшей коллизии совести, об осудительном приговоре, накликанном на все, во что люди верили, к чему стремились, что считали святым. И при всем при этом во мне нет ничего от фанатика; всякий, кто меня знает, считает меня скромным, может быть, немного язвительным ученым, умеющим быть веселым в любом обществе. Эта книга, я надеюсь, представит меня кем угодно, только не пророком; я сочинил ее, чтобы в корне разрушить любые мифы о себе, — даже в моей серьезности есть задор; я люблю не только великие, но и мелкие вещи; я знаю свой дар не увиливать от ответа в моменты грозных приговоров; душа моя приемлет большее, чем душа любого другого. Роковой <или ->, Бог или паяц — все это проявляется во мне непроизвольно, и все это я. И вопреки этому или, скорее, не вопреки, ибо до сих пор все пророки бывали лжецами, — моими устами говорит истина. Но моя истина устрашает: ведь до сих пор истиной звалась ложь ... Переоценка всех ценностей — вот моя формула акта высочайшего образумления человечества: выпавший мне жребий требует от меня проникать в проблемы всех времен глубже, бесстрашней, честнее, чем когда-либо доводилось проникать человеческим открытиям ... Я бросаю вызов не злобе дня, — я вызываю на бой тысячелетия. Я противоречу — и все же я — нечто прямо противоположное духу отрицанья. Лишь я даю новое начало надежде, зная задачи такой высоты, что до сих пор о них даже не подозревали, — я посланец радости par excellence, хотя мне неизбежно приходится быть человеком рока. Ибо когда заговорит вулкан, наша земля содрогнется в конвульсиях, каких еще не было. Представление о политике полностью растворилось в войне умов, все институты власти взорваны на воздух, — <поэтому> будущее принесет с собою войны, каких еще не знала земля. —

2.

То, что меж тем творится, слишком отвратительно, чтобы я мог оставаться только зрителем. Ничто не восстает на возвышенный смысл моей миссии откровенней, нежели это проклятое подстрекательство к своекорыстию народов и рас, ныне притязающее на то, чтобы называться «большой политикой»; у меня нет слов, чтобы выразить мое презрение к умственному уровню, который теперь, в облике германского рейхсканцлера, с позитурами прусского офицера из дома Гогенцоллернов, верит в то, что призван направлять историю человечества, — к этому самому подлому сорту людей, не научившихся даже задавать вопросы там, где мне нужны всё вокруг разносящие в щепы перуны ответов, людей, для которых пропала втуне вся шедшая сотни лет работа умственной порядочности, — все это настолько ниже меня, что не достойно чести даже быть предметом моей вражды. Пусть себе строят свои карточные домики! Все эти «империи» и «тройственные союзы» для меня — карточные домики ... Все это стоит на опорах, которые я держу в руках ... Меж небом и землею есть столько динамита, что и не снилось этим натянувшим на себя пурпур идиотам ...

5.

— Последняя и, быть может, самая высокая точка зрения: мое существование оправдывает немцев, оно одно. Я и они — крайности, мы даже неприкасаемы друг для друга, нас не связывает ни один мост, ни один вопрос, ни один взгляд. Но это, и только это, и есть условие той высшей точки личностности, спасения самого себя, которая стала во мне человеком: я — воплотившееся в человека одиночество ... Меня никогда не достигало ни одно слово — и это вынудило меня достичь самого себя ... Я был бы невозможен без расы, в корне мне противоположной, — без немцев, без этих немцев, без Бисмарка, без 1848 года, без «освободительных войн», без Канта, в конце концов без Лютера ... Великие преступления против культуры, совершенные немцами, оправданны в какой-то высшей сфере домашнего хозяйства культуры ... Я не хочу ничего иного, не хочу даже возвращения, — я не мог бы хотеть ничего иного ... Amor fati ... С такой точки зрения становится необходимым даже христианство: лишь самая крайняя, самая опасная, самая совращающая форма отрицания жизни требует высочайшего приятия — меня ... Чем были в конечном счете эти две тысячи лет? Самым поучительным экспериментом над нами, вивисекцией, произведенной над самою жизнью ... Всего лишь две тысячи лет!..

Стендаль приобрел выучку в лучшей из строгих философских школ Европы — в школе Кондильяка и Дестюта де Траси: он презирал Канта ...

Фромантен, Фейе, Галеви, Мейяк, Гонкуры, Жип, Пьер Лоти — или, чтобы назвать человека из породы глубоких, — Поль Бурже, который во многом уже сам по себе бывал мне близок

Старые итальянцы с их глубиною и меланхолическою сладостностью чувства — композиторы благородные par excellence, у которых высшая суть голоса уцелела как музыкальный звук.

Скажем, «Реквием» Никколо Йоммелли (1769), я слушал его вчера — ах, это совсем из иного мира, чем «Реквием» Моцарта ...

Решено. Отныне мне нужны будут руки помощи — бессмертные руки! — без числа, «Переоценка» должна выйти на 2-х языках. Будет полезно, если повсюду возникнут союзы, чтобы в нужное время препоручить мне миллионы последователей. Мне важно, чтобы в первую голову за меня были офицеры и банкиры-евреи: те и другие вместе представляют волю к власти. —

Оглядываясь в поисках своих естественных союзников, я вижу, что это могут быть в первую очередь офицеры; нельзя быть христианином с инстинктом воина в крови — иначе получится лжехристианин, да к тому же еще и лжесолдат. Банкиры-евреи — тоже мои естественные союзники: они — единственная интернациональная по своему происхождению и своим инстинктам сила, вновь связующая народы после того, как проклятая политика интересов превратила своекорыстие и самомнение народов в обязанность.

Это время подводит итоги всему, что было. Я воздаю величайшие почести тому, кто приложил тут огромные усилия, — моему маэстро Петеру Гасту, который, ко всему прочему, не нуждается ни в каком изъявлении почестей, если — первому и наиболее основательному из нынешних композиторов.

называя его наиболее глубоким и основательным из нынешних композиторов, я лишь исполняю свой долг в отношении него.

Война не на жизнь, а на смерть дому Гогенцоллернов

Будучи тем, кем я и должен быть, — не человеком, а судьбою, я хочу положить конец этим преступным идиотам, что играли главную, главнейшую роль в течение более чем столетия. Со дней Фридриха Великого Вора они не творили ничего, кроме лжи и кражи; я делаю исключение лишь для одного-единственного — незабвенной памяти Фридриха Третьего, изо всей этой породы самого ненавидимого, самого оклеветанного ... Сегодня, когда всем заправляет партия гнусности, когда христианская шайка сеет в отношениях между народами проклятые драконовы зубы национализма и из любви к порабощенным стремится «освободить» подлую челядь, мы должны поставить перед всемирно-историческим судом эту лживость и ложь с «чистой совестью» #

Их орудие, князь Бисмарк, среди всех государственных деятелей идиот par excellence, никогда не устремлялся мыслью дальше чем на пядь за пределы династии Гогенцоллернов.

Но это время кончилось: я затяну империю в стальную рубашку и вызову ее на битву отчаяния. Я успокоюсь не раньше, чем в моих руках окажется христианский гусар кайзера, этого молодого преступника, вместе со всем его добром, — не раньше, чем будет уничтожено это самое жалкое отребье человечества, до сих пор державшееся у власти.

# Чтобы дом шутов и преступников удерживался на вершинах власти, Европа теперь тратит 12 миллиардов в год, разверзается пропасть между обретающими себя нациями, идут самые сумасшедшие войны, какие когда-либо велись: князь Бисмарк на благо своей династической политики с проклятой безошибочностью инстинкта уничтожил все предпосылки великих задач, всемирно-исторических целей, более благородной и утонченной духовности. А поглядите-ка на самих немцев, эту, вероятно, самую подлую, тупую, пошлую породу, какая нынче имеется на земле, — их обгогенцоллернули вплоть до ненависти к уму и свободе. Поглядите-ка на их «гения» — князя Бисмарка, этого идиота из идиотов среди государственных деятелей всех времен, который никогда не выходил мыслью ни на пядь за пределы <интересов> династии Гогенцоллернов. Тот идиот на кресте был [ --- ] ... И, получив своего гения, эта порода людей получила с ним вместе гений преступления ...

Последнее соображение

В конце концов, мы могли бы обойтись даже и без войн; при известных условиях достаточно хотя бы сделать верные выводы. карета с железными прутьями для Гогенцоллерна и других «швабов» ... Мы же, не такие, сей же час приступили бы к грандиозной и высокой задаче созидания жизни — нам еще надо все устроить. Есть еще более действенные способы поддержать честь физиологии, помимо лазаретов, — я смог бы найти лучшее применение тем 12-ти миллиардам, в которые нынче обходится Европе «вооруженный мир». Короче говоря, ---

Но этот момент упущен. Если б мне только выдали этого юного преступника; я не замедлил бы погубить его — я хочу сам пустить испепеляющее пламя в его проклятый преступный ум.

Лишь клеймя позором это преступное безумие, я только и ставлю клеймо позора на две самых проклятых институции, от которых и по сию пору больно человечество, на институции самой настоящей смертельной вражды к жизни: институцию династическую, жиреющую на крови сильнейших, хорошо удавшихся и великолепных, и жреческую институцию, с каким-то повергающим в дрожь коварством пытающуюся еще в зародыше погубить как раз этих самых мужей — сильнейших, хорошо удавшихся и великолепных. Думаю, кайзер и жрецы тут действуют заодно: я хочу быть в этом деле судьей и положить конец всем тысячелетиям преступного безумия династов и жрецов ... Человечество настолько уже привыкло к этому безумию, что сегодня оно верует в необходимость иметь войска для войн ... Я бы сказал, создается впечатление какого-то абсурда ... Никто не требует, чтобы всякий был солдатом, более непреклонно, нежели это делаю я: не существует никакого иного способа воспитать в целом народе добродетели послушания и умения приказывать, такта в поведении и жестах, бодрости и мужества, а между делом и свободы духа, — наша первая задача в воспитании главным образом заключается в том, чтобы каждый стал солдатом, да и нет никакого иного способа перебросить через все пропасти, разделяющие сословия, умы и цели, через целый народ, мосты мужского взаимного благожелательства. «Служи и исполняй свой долг», благословенны труждающиеся — вот что твердит эта проклятая династия, когда ей нужны люди. И когда такой цвет силы, юности и власти бросают потом под пушечные ядра, — это безумие.

Я никогда не признаю, что какая-нибудь сволочь из дома Гогенцоллернов имеет право посылать людей на преступление ... Никто не вправе исполнять приказы, если приказывает всего лишь какой-то Гогенцоллерн.

Друзья мои, присмотритесь как-нибудь к жрецу повнимательней. Это нечто напыщенное, бесцветное, подавленное, с трусливыми глазами и очень длинными бледными пальцами, но главное — через его воплощенную святость проглядывает мстительное и хитрое животное, которое не будем недооценивать жреца — он [-]. А еще он свят ... А мы, хладнокровные и не любопытствующие, мы, для кого наслаждение — замыслить какую-нибудь невинную чертовщину, — мы не святы ... Чего ж нам стыдиться!

Да ведь и сама империя - ложь: ни один Гогенцоллерн, ни один Бисмарк никогда не думал о Германии ... Отсюда неистовая злоба на проф. Геффкена ... Бисмарк предпочел полицейски-юридическую порку при помощи слова «немецкий» ... Представляю себе, как хохочут при дворах Вены и Санкт-Петербурга; уж нашего-то консорта там знают как парвеню, из уст которого до сих пор не вылетело ни одного удачного слова даже по недосмотру. Это вовсе не тот человек, который, как он утверждает, сделал ставку на поддержание немцев в порядке.

а может быть, более того, - глупость!

Последнее соображение

Если мы сможем обойтись без войн, тем лучше. Я смог бы найти лучшее применение тем двенадцати миллиардам, в которые ежегодно обходится Европе вооруженный мир; есть и другие способы поддержать честь физиологии, помимо лазаретов ... В конечном итоге, в очень даже хорошем итоге: как только старый Бог будет упразднен, я буду готов править миром ...

Если б этот молодой преступник оказался в моих руках, уж я бы не замедлил его погубить, предав огню его преступный ум ...

condamno te ad vitam diaboli vitae

Уничтожив тебя, Гогенцоллерн, я уничтожу ложь.