Jene Irrthümer waren bei jener Stufe nothwendig als Heilmittel: die Erziehung des Menschengeschlechts als Kur hat einen nothwendig-vernünftigen Verlauf.— So sagt ihr.

In diesem Sinne leugne ich die Nothwendigkeit. Es ist zufällig, daß dieser und jener Glaubensartikel siegte—dieselbe Heilwirkung wäre von einem anderen auch ausgegangen. Und vor allem! die Folge der Heilwirkung ist sehr beliebig, sehr unvernünftig! Fast immer ist eine tiefe Erkrankung die Folge des neuen Glaubens und nicht eine Kur!

Ihr lebt wie Betrunkene durchs Leben, besinnungslos—und mitunter fallt ihr die Treppe hinab und zerbrecht euch nicht die Glieder, wegen eurer Betrunkenheit und Besinnungslosigkeit.— Hier liegt unsere Gefahr! Unsere Muskeln sind nicht matt und leiden furchtbar viel mehr als eure!

Saugt eure Lebenslagen und Zufälle aus—und geht dann in andere über! Es genügt nicht, Ein Mensch zu sein! Das hieße euch auffordern, beschränkt zu werden! Aber von Einem zum Andern!

Die Fähigkeit zum Schmerz ist ein ausgezeichneter Erhalter, eine Art von Versicherung des Lebens: dies ist es, was der Schmerz erhalten hat: er ist so nützlich als die Lust—um nicht zu viel zu sagen. Ich lache über die Aufzählungen des Schmerzes und Elends, wodurch sich der Pessimismus zurecht beweisen will—Hamlet und Schopenhauer und Voltaire und Leopardi und Byron.

“Das Leben ist etwas, das nicht sein sollte, wenn es sich nur so erhalten kann!”—sagt ihr. Ich lache über dies “Sollte” und stelle mich zum Leben hin, um zu helfen, daß aus dem Schmerze so reich wie möglich Leben wachse—Sicherheit, Vorsicht, Geduld, Weisheit, Abwechslung, alle feinen Farben von hell und dunkel, bitter und süß—in allem sind wir dem Schmerz verschuldet, und ein ganzer Kanon von Schönheit Erhebung Göttlichkeit ist erst recht möglich in einer Welt tiefer und wechselnder und mannigfaltiger Schmerzen. Das, was euch über das Leben richten heißt, kann nicht Gerechtigkeit sein—denn die Gerechtigkeit würde wissen, daß der Schmerz und das Übel Freunde! Wir müssen den Schmerz in der Welt mehren, wenn wir die Lust und die Weisheit mehren wollen.

Willst du ein allgemeines gerechtes Auge werden? So musst du es als einer, der durch viele Individuen gegangen ist und dessen letztes Individuum alle früheren als Funktionen braucht.

Sei eine Platte von Gold—so werden sich die Dinge auf dir in goldner Schrift einzeichnen.

Oh über unsre Habsucht! Ich fühle Nichts von Selbstlosigkeit, vielmehr ein Alles begehrendes Selbst, welches durch viele Individuen—wie durch seine Augen sieht und wie mit seinen Händen greift, ein auch die ganze Vergangenheit zurückholendes Selbst, welches nichts verlieren will, was ihm überhaupt gehören könnte.

Wir ehren und schützen alle Machtansammlungen, weil wir sie einst zu erben hoffen—die Weisen. Wir wollen ebenso die Erben der Moralität sein, nachdem wir die Moral zerstört h

Es ist viel zu antworten, wenn ein Räthsel aufgegeben wird und zu glauben, es gelöst zu haben—schon bei dem Muthe der Antwort auf das Räthsel des Lebens hat sich bisweilen die Sphinx hinabgestürzt.

Meine Art krank und gesund zu sein, ist ein gutes Stück meines Charakters—es rechtfertigt sich und mich.

Gesetzt, mein Buch existirte nur noch in den Köpfen der Menschen, so wäre alles in gewissem Sinn aus deren Gedanken und Wesen—es wäre eine “Summe von Relationen.” Ist es darum nichts mehr? Gleichniß für alle Dinge. Ebenso unser “Nächster.”

Daß ein Ding in eine Summe von Relationen sich auflöst, beweist nichts gegen seine Realität.

Meine Philosophie—den Menschen aus dem Schein herauszuziehen auf jede Gefahr hin! Auch keine Furcht vor dem Zugrundegehen des Lebens!

Warum ziehn die entgegengesetzten Naturen mich am heftigsten an? Sie lassen mich das Voll-werden-müssen fühlen, sie gehören in mich hinein.

Der wirkliche Mensch ist weit zurück hinter dem embryonischen, der aus ihm erst in 3 Geschlechtern entsteht.

Alle Formen sind unser Werk—wir sprechen uns aus in der Art, wie wir die Dinge jetzt erkennen müssen.

Was habe ich gelernt, bis heute (15. Oktober 1881)? Mir selber aus allen Lagen heraus wohlzuthun und Anderer nicht zu bedürfen.

Was gehen mich die Irrthümer der Philosophen an!

Charakter = Organismus.

Das neue Große nicht über sich, nicht außer sich sehen, sondern aus ihm eine neue Funktion unser selbst machen.

Wir sind der Ozean, in den alle Flüsse des Großen fließen müssen.

Wie gefährlich ist es, wenn der Glaube an die Universalität unser selbst fehlt! Viel Art von Glauben thut noth.

Vom Kleinsten Nächsten auszugehen:

jenseits von Liebe und Haß, auch von Gut und Böse, ein Betrüger mit gutem Gewissen, grausam bis zur Selbstverstümmlung, unentdeckt und vor aller Augen, ein Versucher, der vom Blut fremder Seelen lebt, der die Tugend als ein Experiment liebt, wie das Laster.

Hier sitzest du, unerbittlich wie meine Neubegier, die mich zu dir zwang: wohlan, Sphinx, ich bin ein Fragender, gleich dir: dieser Abgrund ist uns gemeinsam—es wäre möglich, daß wir mit Einem Munde redeten?

Заблуждения были необходимы на той стадии как средство исцеления: воспитание человеческого рода как лечебный процесс имеет необходимо-разумную последовательность. — Так говорите вы.

В этом смысле я отрицаю необходимость. Победа того или иного догмата веры случайна: тот же целебный эффект мог бы быть результатом чего-то другого. И прежде всего! Последствия исцеляющего влияния очень произвольны, очень неразумны! Почти всегда следствием новой веры является тяжелый недуг, а не лечение!

Вы живете словно опьяненные жизнью, в беспамятстве — и вдруг вы валитесь с лестницы, но благодаря своему опьянению и беспамятству не ломаете при этом себе конечностей. — Вот где кроется опасность для нас! Наши мускулы не вялы и болят значительно больше, чем ваши!

Испейте до дна ваши жизненные ситуации и случаи и— и перейдите к другим! Недостаточно быть одним человеком! Это значило бы требовать от вас ограниченности! Напротив, от одного к другому!

Способность испытывать страдание — отличный кормилец, своего рода жизнеобеспечение; вот то, что сохранило страдание: оно столь же необходимо, как и желание, — так вкратце я сформулирую свою мысль. Мне смешно слышать, когда перечисляют разные виды страданий и лишений, с помощью которых стремится обосновать себя пессимизм: Гамлет, и Шопенгауэр, и Вольтер, и Леопарди, и Байрон.

«Жизнь есть нечто, что не могло бы существовать, если было бы способно сохраняться лишь таким образом», — говорите вы. А я смеюсь над этим «могло бы» и обращаюсь к жизни, чтобы помочь ей произрасти как можно более богатой благодаря страданиям. — Уверенность, осторожность, терпение, мудрость, разнообразие, все тонкие оттенки светлого и темного, горького и сладкого — всем этим мы обязаны страданию, и все каноны красоты, возвышенного, божественного возможны лишь в мире глубоких, меняющихся и многообразных страданий. Все что ведет вас по жизни, не может называться справедливостью: ведь справедливость должна была бы знать, что страдание и зло — друзья! И мы должны приумножать страдания в мире, если хотим умножить удовольствия и мудрость.

Ты хочешь стать всеобщим справедливым оком? Тогда ты должен пройти через множество индивидов, при том что все предшествующие будут необходимы как функции для последнего.

Стань пластиной из золота — тогда все вещи отпечатаются на тебе золотыми буквами.

Ох уж эта наша алчность! Я не чувствую в себе никакой к самоотверженности — скорее всепоглощающую самость, которая смотрит сквозь множество индивидов, как бы своими глазами, и как бы хватает все своими руками, — самость, притягивающую обратно все прошлое и не желающую потерять ничего, что могло бы вообще принадлежать ей.

Мы почитаем и охраняем все, что концентрирует в себе власть, ибо надеемся когда-нибудь унаследовать ее — как мудрецы. Мы хотим быть также наследниками нравственности, после того как уничтожили мораль.

Важно ответить на заданную загадку и верить, что решил её — отважившись дать ответ на загадку жизни, сфинкс потерпел крушение.

Моя способность быть больным и здоровым — существенная черта моего характера: она оправдывает себя и меня.

Предположим, что моя книга существует лишь в умах людей. Тогда, в некотором смысле, все состояло бы из их мыслей и сущностей и представляло бы собой «сумму соотношений». Разве по этой причине оно не представляет собой ничего другого? Подобие для всех вещей. А также наш «ближний».

То, что вещь распадается на сумму соотношений, отнюдь не свидетельствует против ее реальности.

Моя философия—ценой любой опасности извлечь человека из иллюзии! И не бояться, что жизнь погибнет!

Почему противоположные мне натуры более всего привлекательны для меня? Они заставляют меня почувствовать необходимость пополниться ими, они становятся частью меня.

Реально существующий человек значительно отстаёт от человека эмбрионального, который возникнет из него лишь через три поколения.

Все формы сотворены нами—мы выражаем себя, следуя тому, как мы отныне должны познавать все вещи.

Чему я научился до сегодняшнего дня (15 октября 1881 г.)? Выходить из всех ситуаций с пользой для себя и не испытывать нужды в других!

Какое мне дело до заблуждений философов!

Характер = организм.

Всякую новую величину следует не рассматривать как нечто высшее, внешнее по отношению к тебе, но создавать из нее новую функцию для нас самих.

Мы тот океан, в который должны стекаться все реки великого.

Как опасно, когда нам не хватает веры в свою универсальность! Нам не хватает множества видов веры.

Исходить из малейших и ближайших вещей:

По ту сторону любви и ненависти, добра и зла — обманщик с чистой совестью, жестокий вплоть до причинения вреда самому себе, не уличенный, у всех на виду, искуситель, живущий за счет крови чужих душ, он любит добродетель и порок как эксперимент.

Ты сидишь здесь, беспощадный, как мое любопытство, насильно приведшее меня к тебе. Итак, сфинкс, я тот, кто задает тебе вопросы, подобно тебе: эта пропасть для нас одна. Возможно ли, чтобы мы говорили одними устами?