263. Das Volk oder richtiger die wenigen Leute, welche sich an den Theaterbesuch gewöhnt haben, nehmen es als Mährchen, und geben die feierlichste Versicherung, es sei nichts Geringeres als Mythus, und alles Ernst, und nicht ohne philosophische Geheimnisse

264. Man verlangt von der Musik, sie solle mährchenhaft seltsam unverständlich sein: wovon frühere Zeiten gar keine Vorstellung hatten. Ja festlich lustig gesellig innig feierlich! aber

265. Jede Zeit hat ihren Erzähler von Tausend und Einer Nacht. Unserer ist jetzt Wagner; es sind Dinge, die man nicht glaubt, nicht für möglich hält—aber sehr gern einmal im Theater sieht, als wären sie wahr.

Die moralischen Vorurtheile.

WAS ZU VERLERNEN IST.

2. Alle Fortschritte der Individuen werden durch den Zufall der Ehen wieder unnütz gemacht, deshalb ist es mit der Menschheit nichts. Und Gott soll die Ehen schließen!

7. Die Illusionen haben, den Menschen auch Bedürfnisse angezüchtet, welche die Wahrheit nicht befriedigen kann.

Byron sagt “hätte Coleridge sein schönes Talent nicht mit transcendentaler Philosophie und deutscher Metaphysik verdorben, so würde er der größte Dichter seiner Zeit geworden sein”

10. Die moralischen Vorschriften werden in gebildeten Zeiten immer unbestimmter, wie auch die Gottesvorstellung immer blasser wird. Es wird der Moral immer mehr Gebiet entrissen (überall wo der Erfolg controlirbar wird und die Erkenntniß eintritt, hört der moralische Maaßstab auf) Da flüchtet die Moral in’s “Ideale” usw.

11. Wie viel Illusion der Mensch zum Wohlleben nöthig hat!

12. Wo man nicht mehr versteht, wird man feierlich. Dies kam der Moral zu Gute.

Wie soll man handeln? Wozu soll man handeln? Aber je höher hinauf, um so willkürlicher wird die Entscheidung: um so mehr muß sie künstlich autoritativ gemacht werden. Zwecke und Mittel pathetisch machen, je weniger sie an sich klar sind.

21. Der Beweis für die Sitten liegt nicht in ihren Folgen, sondern in den Zufällen, welche eine Gemeinde treffen. Wenn Unglück sie trifft, glauben sie entweder Verstöße gemacht zu haben, oder neue Sitten sich angewöhnen zu müssen.

23. Gegen den, der außerhalb der Gemeinde ist, giebt es keine Sitte. Hier tritt Furcht vor dem Individuum, Mitleid mit dem Individuum auf. Innerhalb der Gemeinde ist der Leidende nicht Gegenstand des Mitleids, sondern des Argwohns, er hat sich wohl versündigt. Krankheit ist dämonisch.— Gegen den Feind entsteht das Mitleid auf der Basis der Verachtung, ein nicht-zu-Fürchtender.

24. Die Tugend des Buddh ist: zu deinem Leid noch fremdes Leid hinzunehmen (während alles voll Leid ist) Die Tugend Christi: die Sündenstrafe auf sich zu nehmen, und die Tugend des Christen, freiwillig zu leiden nach seinem Vorbild (nicht Mitleiden—) Dies sind Anfänge der Moral mit dem Zwecke individueller Folgen. Dies der Fortschritt. Der Aberglaube daß sich mit Leiden eine Schuld tilgen lasse—ein mysteriöser Vorgang, nicht Abschreckung, nicht Rache, sondern Purgation von der Befleckung.

25. Jene neue Moral hebt an, wenn die Gemeinde und der Staat nicht mehr in der Furcht vor Feinden leben und die Sitten sich lockern, d. h. das Individuum hervortritt, das Unsittliche. Jetzt werden die individuellen Folgen in den Vordergrund gerückt, die abergläubischen voran.

28. Zwei Moralen der Individuen a) man lebt, um völlig dem vorschwebenden Typus in der Gemeinde gleich zu werden (“wie sein Vater,” Spruch der Spartaner) oder b) man lebt, um sich unter seines Gleichen auszuzeichnen. Im ersten Falle ist das Verschiedensein vom Typus etwas, was als Mangel empfunden wird, und das Ziel ist schwer. Im zweiten Falle ist die Gleichheit als leicht erreichbar gedacht, sie giebt noch keine Ehre.

29. In Deutschland hat man unbändigen Respekt vor ungereiften oder verwilderten Talenten, man nennt sie “Genies,” man ist gegen den malerischen Effekt des Geist sehr empfänglich, es ist der Geschmack für das Wildromantische. Vollendung Anmuth und Freiheit des Geistes werden nicht “genossen”—man spricht da von esprit usw.

30. Der Verrückte der Lahme als Lustigmacher. Don Quixotes schauderhaftes Beispiel. Hephäst im Olymp.

32. Der Werth einer Sache wird gesteigert, wenn die Verehrung sich anhäuft d. h. wenn man den Nutzen einer Sache für das Individuum aus dem Auge verliert und ins Auge faßt, wie vielen Individuen sie schon genützt hat (oder zu haben scheint) Man traut ihr jetzt mehr Kräfte zu —

33. Die Naivetät bei den Deutschen! während alle diese verwilderten Talente damit Theater gespielt haben! In Frankreich gieng sie durch den Hof zu Grunde, in Deutschland durch die Genies (selbst Beethoven)

Das Problem in der Zeit der griechischen Tragödie war: wie konnten diese gräßlichen Dinge eigentlich geschehen, während die Thäter Heroen und keine Verbrecher waren? Dies war die große Übung in der Psychologie Athens.

Die Neigung zu scheußlichen Thematen. Nothzucht, Blutschande usw.—woraufhin?

Ungeschickte Gebärden und Worte der Abweisung werden als Beleidigung empfunden, wenn jemand aus dem tiefsten Gefühle reden möchte z. B. “sagen Sie mir keine Complimente”

Die Kindesmörderin handelt aus Furcht vor Schande und bringt ihr das größte Opfer. Wenn die Gesellschaft nicht verachtete und schändete, würde das Kind leben bleiben. Adam Bede.

Das Verhehlen der That als moralisch ursprünglich—der Gesellschaft soll sie aus der Welt geschafft werden: ebenso Verhehlung des Übelthäters.

Man kann den Werth der Moralität nur bestimmen indem man sie an etwas mißt z. B. am Nutzen (oder Glück); aber auch den Nutzen muß man wieder an etwas messen—immer Relationen—absoluter Werth ist Unsinn.

Die Vernunft als Ursache der moralischen Gefühle—und der Einfluß der moralischen Gefühle auf die Entwicklung der Vernunft!

Die Anrede “mein Herr” zeigt, wie sehr allen Menschen die Unterwerfung schmeichelt und wie jeder vor allem stolz und herrschend gedacht werden will.

Schopenhauer, so fern der Verneinung, war doch so anständig, sie nie zu heucheln und keinen Putz daraus zu machen; was ehrgeizige Künstler sofort thun, weil sie dadurch einen Vorrang zu gewinnen hoffen. Die Schauspielerei mit asketischen und mirakulösen Stoffen ist schon ein Stück persönlicher Heuchelei.

Die Rhetorik eine Kunst wie die Architektur—der Nutzen ist die erste Norm (und sobald sie als Kunst bewußt wirkt, hebt sie die Wirkung ihres Nutzens auf oder stellt ihn in Frage. Oder umgekehrt?) Wir sollen dabei nicht an den Nutzen denken, aber unvermerkt dazu geführt werden, daß uns genützt werde.

Nein! Der Rhetoriker und der Schauspieler sind zu vergleichen: 1) geht auf eine Wirkung aus 2) stellt eine Wirkung dar.

Shakespeare und Aeschylus, die vielartigen Dramatiker, beugen sich vor den einartigen höheren Menschen, den Dichtern ihrer Zeit. Goethe beugt sich vor Shakespeare—nicht vor dem Theater-Dichter, sondern, als Anhänger Rousseaus, vor der Natur-Unendlichkeit in ihm. Es ist ein Zeitgeschmack.

Ach der menschliche Intellekt! Ach “Genie”! Es ist nicht so gar viel, einen “Faust,” eine Schopenhauerische Philosophie, eine Eroica gemacht zu haben!

Gerecht sein—nichts! Alles flüssig! um nur zu sehen brauchen wir Flächen, Beschränktheiten!

Die Thatsache ist der ewige Fluß. Der Staat bemüht sich, aus seinen Bürgern etwas von bleibendem Charakter zu machen, die Moral aus jedem Individuum etwas Festes—Das Gedächtniß ist die Grundlage für diese anscheinende Festigkeit (von Tag zu Tag, von Generation zu Generation), Verachtung gegen den Wechsel gelehrt.

Der blinde Maulwurf stammt vom gut sehenden ab—Wirkung der Dunkelheit auf die Sehnerven.

In der Moral ist selbst die Periode der Hypothesen noch nicht dagewesen: sie ist jetzt gut zu heißen; der Umfang der Möglichkeiten, aus denen die Moralität ihre Entstehung haben könnte, ist jetzt durch Phantasie zu erschöpfen. Ich mache den Anfang; sehr skeptisch!

Irgendwann einmal wird “Vererbung” eben auch als Schlupfwinkel der Unklarheit und der Mythologie gelten: einstweilen ist es noch etwas.

Die Art, wie der M von seinen Mitm im Geiste abhängt, ist sehr paradox und gar nicht so von selber einleuchtend.

Goethe that sich etwas darauf zu Gute, was für Mühe nöthig gewesen sei, um gegen Voltaires Naturauffassung Stand zu halten.— Es war ein Irrthum, und es bezeichnet die Reaktion.

Die Huldigung des Genies vor der Güte bei Schopenhauer war eine schöne Attitüde.

Der Mensch, erstaunlich furchtsam, versucht nur nothgedrungen etwas Neues. Gelingt es, so wiederholt er es, bis es eine Sitte wird und spricht es heilig.

Werden die Contemplation die Thätigen nicht nothwendig mißverstehen? Ist viel Erkenntniß also von ihnen in Betreff der Geschichte zu erwarten? Aber es giebt zurückgekommene Thätige: deren Sache ist dies.

Das höchste Glück, wie es Plato und Aristoteles erkannten, ist nicht in der intuitiven Erkenntniß (Genialität Schopenhauer’s), sondern der thätige dialektische Verstand ist die Quelle dieses Glücks—Übrigens sind es subjektive Urtheile, daß hierin das größte Glück liege—aber für solche Subjekte danke ich.

Menschen, die in der Einsamkeit leben, quälen sich oft erstaunlich über ihren Charakter: aber nicht der Charakter, sondern die Einsamkeit ist, woran sie leiden. Wer dies nicht hinnehmen will, der gehe in den Strom der Welt zurück, wo man “seinen Charakter bildet”: während die Einsamkeit ihn verzehrt.— Man gewöhne sich an den Verkehr mit den Todten: dies erhält den Charakter. Nein, man soll sich mit gebildetem Charakter erst in die Einsamkeit begeben—nicht zu früh!

Auf die Welt verzichten, ohne sie zu kennen, wie eine Nonne dies giebt eine unfruchtbare Einsamkeit, vielleicht eine schwermüthige, entsagende—aber vita contemplativa soll nichts von Entsagung haben, sondern von solchen Naturen gewählt werden, denen die vita practica eine Entsagung wäre, Entsagung von sich selber.

Zuletzt braucht die vita contemplativa nicht einsam zu sein: selbst als Ehe denkbar.

Jemand der starken Kafee getrunken hat, sieht nicht nur im Spiegel gesehen lebhafter aus, sondern er sieht auch sein Bild lebhafter an (sieht mehr als sonst davon)

Sich vor einem Gotte hinwerfen, sich ganz in seine Gnade begeben, noch über sein Almosen überselig zu sein, einem Hunde gleich ihn umwedeln—das hat als höchste Aufgabe des Menschen gegolten! Dadurch ist die Liebe als Moralprincip für alle Zeiten etwas verdächtig geworden. Was ehemals einem Gotte gegeben wurde, das jetzt einem Genie, einem Fürsten; einem Weibe — —

Richard Wagner trägt für mich—zu viel falsche Diamanten.

Nicht das unegoistische Handeln ist (durch Vergessen) aus Vererbung entstanden, sondern das fortwährende Denken an Andere als Maaß unserer Handlungen.

Wir thun so vieles um der Andern Willen, fast Alles, daß die Handlungen, bei welchen wir einzig an uns denken, Ausnahme sind: die Egoisten sind die größte Ausnahme.

Auch die (chinesische) Tugend der Höflichkeit ist eine Folge des Gedankens: ich thue den Anderen wohl, weil es mir so zu Gute kommt—doch so daß dies Weil vergessen worden ist. Nicht aber entsteht Wohlwollen auf dem angegebenen Wege durch Vergessen.— Aber Höflichkeit ist doch sehr benachbart. Die Chinesen haben die Familienempfindung durchgeführt (Kinder zu den Eltern), die Römer mehr die der Väter zu der Familie (Pflicht

, sagen die Neuplatoniker, d. h. nützlicher ist das Nützliche als die Wahrheit—natürlich. Wenn die Erhaltung und Förderung des Glückes die letzte Aufgabe ist, da mag die Wahrheit zusehn, wie sie dem Irrthum im Wettstreit Stand hält. Zuletzt aber wird sich die Menschheit auf die Wahrheit einrichten müssen, wie sie sich auf die Natur einrichtet, obwohl eine Allgegenwart liebevoller Mächte ein angenehmerer Glaube gewesen sein mag. Dann wird viel trügliche Hoffnung und also viel Enttäuschung weniger sein, und der Anlaß zum Trösten seltener als jetzt.

Die Philosophen jetzt als Dekorationskünstler der Wissenschaft, sie arrangiren effektvoller Natur.

Grundsätze: es giebt in der Natur keine Zwecke, es giebt keinen Geist außer bei Menschen und menschenartigen Wesen, es giebt keine Wunder und keine Vorsehung, es giebt keinen Schöpfer, keinen Gesetzgeber, keine Schuld, keine Strafe.

Luther läugnet daß Gott Gefallen haben könne an den “gerühmten geistlichen Werken der Heiligen”—etwas boshaft. Nur an den 10 Geboten.

(Baum 243) Luther: etwas haben, dem das menschliche Herz in Allem trauen könne d. h. einen Gott haben. Nach Thomas Aquinas braucht der Mensch wegen der Mängel, die er fühlt, einen Höheren, dem er sich unterordnet, und der ihm helfen und leiten kann: Gott.— Beide meinen es müsse einen Gott geben, weil die Menschen ihn nöthig haben. So auch Fräulein v M, es wäre das Leben nicht auszuhalten, wenn alles nur eine letzte physische Bedeutung hätte. In Wahrheit ist es umgekehrt: weil man an Gott oder an die ethische Bedeutung des Daseins gewöhnt ist zu glauben, vermeint man, “der Mensch” habe sie nöthig, es sei sonst nicht zu leben möglich.— Übrigens ergäben sich daraus höchstens “nothwendige Vorstellungen”—erst wäre ein Gott oder die ethische Bedeutung des Daseins damit nöthig.

Unter den contemplativen Naturen haben 1) die religiösen am stärksten gewirkt, den praktischen Menschen das Leben schwer zu machen 2) die Künstler sind gewöhnlich unerträglich als Personen, und dies ist vom Gewinn ihrer Werke abzuziehen 3) die Philosophen waren etwas von beider Art und noch dazu gemischt das Dialektische, wodurch sie langweilig wurden für die Praktiker 4) die Denker

Luther ließ seine Wuth gegen die vita contemplativa aus, nachdem ihm das Mönchsleben mißrathen war und er sich zum Heiligen unfähig fühlte, rachsüchtig und rechthaberisch, wie er war, trat er auf die Seite der vita practica, der Ackerbauer und Schmiede.

Ich glaube daß viele von uns, wenn sie mit ihren enthaltsamen mäßigen Sitten ihrer Sanftmuth ihrem Sinn fürs Rechte in die Halbbarbarei des 6.—10. Jahrhunderts versetzt würden, als Heilige verehrt würden.

Ach die tiefe Erniedrigung, die mich ergreift, wenn ich die Badegesellschaft sprechen höre, oder in einen Speisesaal junger Männer trete, oder eine Zeitung in die Hand nehme.

Nehmen wir an, daß ein guter Arzt unter Wilde käme, und ließe sich das Zauberer-Wesen gefallen, um wie viel wäre er allen Zauberern überlegen! Ebenso jeder gute Historiker jetzt jedem Propheten!

Zwecke sind meistens ungewollte, aber sehr erwünschte Ergebnisse, mit denen wir nachträglich unsere Handlungsweise vor der Vernunft rechtfertigen.

Etwas, das seit langem besteht, nicht zu Grunde gehen lassen—eine vorsichtige Praxis, weil alles Wachsthum so langsam ist und selbst der Boden so selten günstig zum Pflanzen. Die bestehenden Kräfte umbiegen zu anderen Wirkungen!

Theatralische Musik (—nicht “dramatische Musik”) richtet den Geschmack an der Musik zu Grunde, wie das Theater selber die Freude an der Poesie beeinträchtigt (es fehlt Einsamkeit Natur, wirkliches Leben um uns, es ist ein Luxus und eine Versammlung der Müssiggänger, stimmungslos.

Der gemischte unreine Charakter der Künstler: ehrgeizig und rücksichtslos, in wüthender Rivalität gegen alles, was Ansehen hat, ja selber gegen alles, was tüchtig und achtungswerth ist, und in den Mitteln ohne Bedenken, verleumderisch tückisch—ganz Napoleon, aber man fühlt sich bei ihm in ehrlicher Luft, weil er weiß, was er will und sich nichts über sich vormacht. Die Spekulation auf die Massen, auf die Enthusiasten jeder Art, diese Furcht vor dem Geiste und der moralist Wissenschaft (Napoleon litt nicht daß von de Tracy und Cabanis in irgendeinem Sinne geredet wurde)—alles, was die Instinkte der besten Anhänger, der Fanatiker verletzen würde, wird herausgewittert und verunglimpft, als Gegenstand des Hasses selbst im Motiv der Kunst noch gebrandmarkt, und umgekehrt: der Fanatismus die todwüthende Liebe durch die Kunst gepredigt. Im eignen Leben völlig bequem, bekennt man sich zu den extremsten fanatischen Tugenden (wie Keuschheit Heiligkeit unbedingte Treue)—so wird alles eine Schule des Fanatismus, Kunst, Ansichten, Anhänger.

Alle Moralen und Gesetze gehen darauf aus, Gewohnheiten anzupflanzen d. h. für sehr viele Handlungen die Frage nach dem Warum? aufzuheben, so daß sie instinktiv gethan werden. Dies ist auf die Dauer eine große Beeinträchtigung der Vernunft. Sodann ist “Handeln aus Gewohnheit” ein Handeln aus Bequemlichkeit, auf den nächsten Impuls hin, zugleich eine Furcht vor dem Ungewöhnlichen, vor dem, was die Andern thun, eine Beeinträchtigung des Individuums. Eine Rasse mit starken Instinkten züchten—das will eine Moral.

“Moralische Gefühle” sagen die Deutschen, “moralische Urtheile” die Engländer. “Mitleid” gehört z. B. für St. Mill nicht unter die moralischen Phänomene, sondern unter die der “Liebenswürdigkeit,” es ist Sache der “Sympathie”; und die großen Stoiker haben sie sogar als unmoralisch bezeichnet. Für die Gefühle giebt es kein “du sollst,” sondern nur “ich muß”: aber was wird aus der Pflicht, wenn der Mensch sich sagt “dies muß ich thun, ob ich es soll oder nicht” “ich kann nicht anders.” Dies bewundert der Deutsche z. B. an Luther: nicht, wie einer sich unter ein Gesetz zwingt, beugt, sondern wie einer trotz allem Gebot und Verbot sich selber treu ist, d. h. man bewundert in Deutschland das individuelle Handeln, wohl weil es dem furchtsamen und gehorsamen Deutschen so selten ist.

Wenn ich sage: “diesen Menschen mag ich, mit ihm sympathisire ich,” so soll das nach Schopenhauer moralisch sein! Und wieder die Antipathie das Unmoralische—als ob nicht aus demselben Grunde einer für diesen sympathisch, für den anderen antipathisch empfände! So wäre der Moralische nothwendigerweise unmoralisch!— Vielmehr hat man Sympathie und Antipathie-haben nie ins Moralische gerechnet, es ist eine Art Geschmack—und Schopenhauer will, daß wir den Geschmack für alles was lebt hätten? Das müßte ein sehr grober und roher gefräßiger Geschmack sein, der mit allem zufrieden ist!

Wenn ein Idealist der Praxis nicht Skeptiker aus Instinkt ist, so wird er zum Narren der Eitelkeit und hält sich zuletzt für Gottessohn.

Es ist ein Interesse des Menschen, das was er seinem Eigennutze abgerungen hat und dem allgemeinen Besten opfert, mit so hohen Worten wie möglich zu benennen; die, welche wenig opfern, bestehen am strengsten auf der moralischen Prachtrede. Wem es natürlich ist, der will, daß einfach davon gesprochen werde, womöglich etwas zu gering: so fällt es nicht in die Augen und kann still geübt werden. Die Besten haben ein Interesse an der Verkleinerung der moralischen Wortwerthe.

Andere haben die moralischen erhabenen Attitüden nöthig, jene Halbschauspieler, deren Werth in dem liegt, was sie bedeuten, nicht in dem, was sie sind.

Wenn ein Mensch, dessen Leben voll von Ehebruch und Unzucht ist, die Keuschheit verherrlicht, so hat er allen Grund dazu: denn mit derselben wäre sein Leben viel würdiger gewesen; er kennt den Eros nicht anders als einen wilden unersättlichen wüsten Dämon. Aber für wen er etwas anderes ist (für einen Anacreon), für den wird auch die Keuschheit nichts so Verehrungswürdiges an sich sein.

Wie die Natur nicht nach Zwecken verfährt, so sollte der Denker auch nicht nach Zwecken denken d. h. nichts suchen, nichts beweisen oder widerlegen wollen, aber so wie bei einem Musikstück zuhören: er trägt einen Eindruck davon, je wie viel oder wie wenig er gehört hat. Dieser Eindruck entsteht aus einer Vergleichung dessen, was man früher an Eindrücken von Musik gehabt hat, man muß diese Art Sprache verstehen; je feiner man sie versteht, desto größer ist Lust und Unlust dabei. Der grobe Mensch genießt das Leben wie die Musik jeder Art, wesentlich als Genuß und Lust.— Die feineren Kunstfreuden sowie die feineren Erkenntnisse muß man theuer erkaufen d. h. zu oft durch Enttäuschung Unbehagen leiden.— Die Masse und die Häufigkeit des musikalischen Genusses nimmt mit der Verfeinerung des Geschmacks ab—ist dies ein Gegengrund gegen die Entwicklung der Musik und die Pflege derselben? Und ist es nicht in allem so, auch in der Erkenntniß? An was für Dingen hat ein Kind Erkenntnißfreuden! Und wie groß!

Wir dürften nicht erstaunt sein, wenn einer lehrte, kein Mensch habe bis jetzt das Motiv seines Handelns gekannt, denn zwischen das wirkliche Motiv habe sich das angelernte Scheinmotiv gelegt, seit Menschenanbeginn. Wir sehen und hören so schlecht und sind so eingebildet dazu!

Die vielen Kümmernisse und Ärger der gebildeten Stände, ja der sublimsten Geister —

Als die höheren Triebe werden die bezeichnet, die im Gegensatz zu den verachteten stehen. Man verachtet aber, was keine Furcht einflößt, bei niedrigen Leuten zu haben ist usw.— Es sind ganz verschiedene Dinge zur höheren Menschlichkeit gerechnet worden, entgegengesetzte.

Die Moral die zunächst gar nicht an’s Glück der Individuen denkt, vielmehr dasselbe fürchtet und zu dämpfen sucht (“Maaß” der Griechen) will etwas, das über die Zeit der Individuen hinausreicht, den Verband mehrerer Generationen und zwar vom Standpunkt der Gemeinde: das Individuum ist der Sündenbock für die Collektiva “Staat” Menschheit usw. “Nur als Ganzes können wir uns erhalten” das ist die Grundüberzeugung. So denken die alten Männer und die Fürsten, welche ihren Nachkommen die Gemeinde gesichert übergeben wollen. “Tugend” ist hier nicht etwas Auszeichnendes, sondern die verlangte Regel, welche kein Lob erntet (wie in militärischen Organisationen) Individuelle Auszeichnung ist überhaupt erst in Griechenland erfunden worden, in Asien gab es nur Fürsten und Gesetzgeber. Die Moral für Individuen trotz der Gemeinde und deren Satzung beginnt mit Sokrates.

Wenn die Moral Tapferkeit Treue Enthaltsamkeit außer der Ehe vorschreibt, so denkt sie nicht an das Glück des Einzelnen als Zweck, an seine geistige und leibliche Gesundheit: vielmehr bringt sie diese dem allgemeinen Wohle zum Opfer. Für die Moral besitzt die geringere Menschlichkeit einer Masse einen Werth, den sie mit der höheren Menschlichkeit Einzelner zu bezahlen kein Bedenken trägt: ebenso in Betreff der Gesundheit, des Glücks. Dabei geht sie von sehr unwissenschaftlichen Voraussetzungen über die Mittel aus, wodurch eine Masse Glück Gesundheit Fortbestand erlangt: sie irrt sich oft genug. Die Änderungen der Moral sind Beweise, daß man sich geirrt hat und es fühlt.

Alle bisherigen Moralen gehen von dern Vorurtheil aus, daß man wüßte, wozu der Mensch da sei: also sein Ideal kenne. Jetzt weiß man, daß es viele Ideale giebt: die Consequenz ist der Individualismus des Ideals, die Leugnung einer allgemeinen Moral.

Viele Menschen sind nur eines sehr geringen Glücks fähig: es ist kein Einwand gegen eine Moral, daß sie diesen nicht mehr Glück geben könne, so wenig es Einwand gegen die Heilkunst ist, daß manche Menschen nicht zu kuriren und ewig kränklich sind.— Es ist die Lebensauffassung zu wählen, bei der wir unser höchstes Maaß an Glück erreichen: das immer noch sehr klein sein kann.

Wodurch haben sich die adligen Geschlechter so gut erhalten, zu allen Zeiten? Dadurch daß der junge Mann in der Ehe nicht vor allem Geschlechtsbefriedigung suchte, und in Folge dessen sich hierin berathen ließ und nicht von der amour passion oder amour physique sich fortreißen ließ, unpassende Ehen zu schließen. Erstens waren es in Sachen der Liebe erfahrene junge Männer, welche sich verheirateten—und dann hatten sie an Repräsentation usw. zu denken, kurz mehr an ihr Geschlecht als an sich zu denken. Ich bin dafür, moralische Aristokratien wieder zu züchten und außerhalb der Ehe etwas Freiheit zu geben.

Es giebt keine Handlung noch Denkweise, die an sich sittlich wären, ohne Rücksicht auf das, was in einem Land und Volk als Sitte gilt. Wohl wäre es möglich daß ein Philosoph die Menschen eines Landes überredet, es anders zu empfinden: also an das “An sich Sittliche” zu glauben. Damit ist dann diese Denkweise (der Glaube an das Sittliche) zur Sitte geworden: d. h. ein Irrthum gilt hier als sittliches Gebot.

List Betrug Wortbruch Mord Grausamkeit, in Hinsicht auf die Feinde der Gemeinde—gilt als tugendhaft: ein Behandeln der Feinde als auszeichnend und ruhmgebend.

Bei der Annahme einer ewigen Existenz des Individuums ist der Individualismus extrem, er kennt keine Rücksicht auf bestehende Gemeinwesen, es ist jede Rücksicht unsinnig im Verhältniß zu einer Ewigkeit: kein Compromiß, keine Milde, nicht eine Linie breit ist nachzugeben, wenn es sich darum handelt. Hier ist der Fanatismus des Individuums auf seiner Höhe: dagegen wir mit unseren 70 Jahren dürfen milder sein. Was liegt zuletzt daran ob einer 70 Jahre leidet!

Ein Ideal aufstellen, voranstellen, als Einleitung? Ungestört in ewiger Ruhe, durch sein Vorbild, nicht durch aktives Eingreifen wirken, sich sichtbar werden lassen, nicht lang leben wollen, sondern individuell, durch keine Tugend sich auszeichnen, in keiner Sitte heimisch, ohne Vaterland, leicht angeknüpft an die Bedürfnisse, nicht nörgelnd und verunglimpfend, aber tapfer allerwegen, im Erkennen Anerkennen, und daher versöhnend in der That, ohne Absicht, den großen Worten und dem sittlichen Richten abgeneigt, nicht böse sein über die, welchen manche dieser Einsichten zu häßlich sind und deshalb nicht mit uns weitergehen wollen—vielleicht sind sie feinere Naturen, und Tapferkeit ist keine Tugend, sondern Sache des Temperaments —

Die Historie ist als reaktionäre Macht nach der Revolution aufgetreten (s. St. Mill über Coleridge). Und jetzt? —

Die Naturen welche sich am kräftigsten gegen die Moral gesträubt haben (wohl die Individuen!) müssen noch ihre Ehre haben. Bis jetzt sieht man den Fortschritt nur auf der anderen Seite.

Diese Betrachtung ist nicht für—geschrieben. Herzliches und feines Theilnehmen an den menschlichen Dingen, ohne aufdringlich durch Rathgeben zu werden.

Jene Wirkung der “Erlösung” übte eine Einbildung: genug daß eine Vorstellung im Stande ist, dem Menschen den Sieg über sein anhängendes unvermeidliches Wesen zu geben und ihn triumphiren zu lassen.

Man könnte die Menschen darnach abschätzen, wie hoch das Glück eines jeden ist, das ihm überhaupt möglich ist: wiederum, wie viel Glück er mitzutheilen vermag, wie viel Unbehagen und Unglück usw.

Beschäftigt wollen die Menschen noch mehr als glücklich sein. Also ist jeder, der sie beschäftigt, ein Wohlthäter. Die Flucht vor der Langeweile! Im Orient findet sich die Weisheit mit der Langeweile ab, das Kunststück, das den Europäern so schwer ist, daß sie die Weisheit als unmöglich verdächtigen.

Die Wirkung der Musik auf hysterische Personen männlichen und weiblichen Geschlechts kann ungeheuer sein und ganz unabhängig vom Verdienst des Componisten. Elementarische Wirkungen treten häufig bei Wagn Musik auf. Die Grenzen der reinen Elemente der M sind noch nicht erkannt (Bergluft Schönheit

Das Gewissen, insofern es wesentlich unlustvolle Empfindungen erzeugt hat, gehört unter die Krankheiten der Menschheit.

Man beachte wie z. B. ein plötzlicher Regenguß auf verschiedene Personen wirkt: jeder legt das Ereigniß nach Stimmung und Temperament aus. Unsere Schmerz empfindungen scheinen nur Schwächen des Organism zu sein: dieselben Reize führen zur Lust. Es giebt nichts an sich Unglückliches.

“Das Auge kann nie durch das Sehen hervorgerufen worden sein” Semper. NB. “Nie wird eine Farbe durch Zuchtwahl oder Anpassung hervorgebracht, sondern immer nur eine Färbung, Anordnung der Farben” Semper-32.]

Es herrscht immer noch die Neigung alle hochgeschätzten Dinge und Zustände auf eine noch höhere Ursache zurückzuführen: so daß diese Welt hoher Dinge gleichsam ein Abglanz einer noch höheren sei. Es scheint also die Verminderung einer Eigenschaft den Menschen natürlicher als eine Steigerung: “das Vollkommene kann nicht werden, sondern nur vergehen” ist eine uralte Hypothese. Erinnerung an eine frühere bessere Welt (Präexistenz) oder Paradies im Anfange oder Gott als Ursache der Dinge—alles setzt die gleiche Hypothese voraus. “Der werdende Gott” ist der mythologische Ausdruck für die wahren Vorgänge.

“Gehirn im Fuße,” Mollusken theilweise: Ohr im Schwanze, Crustaceen

Die Entsinnlichung in der Moral und das Lob der Heiligkeit ist ein niedrigerer Grad als die hellenische Forderung der Mäßigkeit. Orientalische Wüstheit weiß sich nicht anders zu helfen. Die Verneinung der Welt ist die Consequenz des Dünkels solcher Naturen.— Statt zu herrschen, lieber verzichten, so daß es nichts mehr zu beherrschen giebt: Mittel der äußersten Gefahr.

Es ist vollkommen falsch, daß die großen Geister wesentlich gleich über das Dasein und den Menschen geurtheilt hätten: diese Gleichheit nachzuweisen geht vom Glauben aus, daß die Genie’s dem Wesen der Welt näher ständen und insofern auch richtiger d. h. gleichmäßiger sagen müßten, was sie sei. Aber die Genie’s haben individuelle Ansichten gehabt—und sich in die Dinge hineingetragen: weshalb sie sich tief widersprechen und immer alle andern vernichten zu müssen glauben.

Es giebt so viele Moralen jetzt: der Einzelne wählt unwillkürlich die, welche ihm am nützlichsten ist (er hat nämlich Furcht vor sich selber) d. h. er muß den Irrthum umarmen, im Grade darnach, daß er ein gefährliches Thier ist.— Ehemals wo die Leute Einer Rasse gleich waren, genügte auch Eine Moral.

Jetzt sind die Menschen sich sehr ungleich! Es giebt mehr Individuen als je, man lasse sich nicht täuschen! Nur so malerisch und grob sichtbar sind sie nicht, wie früher.

Da es mehr als je individuelle Maßstäbe giebt, so ist wohl auch die Ungerechtigkeit größer als je.— Der historische Sinn eine moral Gegenkraft. Das Wehethun durch Urtheile ist jetzt die größte Bestialität, die noch existirt. Es giebt keine allgemeine Moral mehr; wenigstens wird sie immer schwächer, ebenso der Glaube daran unter den Denkern.

Es giebt genug Menschen, welche ohne Moral leben, weil sie dieselbe nicht mehr nöthig haben (wie solche die ohne Arzt Medizin peinliche Prozeduren leben, weil sie gesund sind und entsprechende Gewohnheiten haben) Moralisch bewußt leben—setzt Fehlerhaftigkeit voraus und deren Druck und Folgen d. h. wir haben unsere Existenzbedingungen noch nicht gefunden und suchen sie noch.

Für das Individuum, so weit es kein Denker ist, hat Moral ein begrenztes Interesse: so lange es ihm nicht wohl, nicht regelmäßig zu Muthe ist, denkt er nach den Ursachen und sucht moralische, da andere ihm als Schlechtgelehrten unbekannt sind. Die Fehler seiner Constitution seines Charakters in die Moralität sich schieben, an seiner Krankheit schuld sein wollen—ist moralisch!

Wenn einer seine Sitten festgestellt hat, mit denen er seine Umgebung erträgt und die Umgebung ihn erträgt, so ist er sittlich. So lange er schwankt und niemand sich auf ihn verlassen kann, ist er es noch nicht. Der “Sittliche” wird “berechenbar” z. B. als Parteimann: daher viel Haß gegen den Unsittlichen.

Der Trost Luthers als die Sache nicht vorwärts gieng, “Untergang der Welt.” Die Nihilisten hatten Schopenhauer als Philosophen. Alle die extrem Aktiven wollen die Welt in Stücke gehen lassen, wenn sie ihren Willen als unmöglich erkennen (Wotan)

Wir haben nur gegen uns selber wahr zu sein: gegen Andere es zu sein ist Aufopferung, und nur in dem Falle, daß dazu der natürliche Hang in uns ist, ist auch die Wahrheit gegen Andere ein Gebot der Natur, das befriedigt werden will.— Gegen uns selber ist es Selbsterhaltung z. B. unsere physischen Kräfte müssen wir uns richtig vorstellen. Uns im Geistigen einen Sprung zumuthen, zu dem unsere Beine nicht reichen, ebenso im Moralischen ist Anlaß zu Beinbrüchen und den schwersten Schmerzen; unsere Moralität hat das Maaß ihrer Idealität an dem Maaße der uns möglichen Kraft, vorausgesetzt daß wir diese steigern können. Alles Wachsthum muß allmählich, nicht sprungweise geschehen.— Wie viel Elend ist in der Welt, dadurch daß man an sich den Maaßstab einer unmöglichen Moralität legt! Man schämt sich doch nicht, wenn man nicht wie ein Läufer zu laufen vermag: aber in moralischen Dingen sind wir so kindisch, das Fehlen der natürlichen Bedingungen sich zur Schuld und Schande anzurechnen! Als ob wir unser Werk wären! Dies ist auch wirklich die Hypothese, auf der jenes Schamgefühl wuchs.

Die höheren Menschen unterscheiden sich von den niederen wie die höheren Thiere von den niederen, durch die Complicirtheit ihrer Organe und Menge derselben. Sich nach Einfachheit sehnen—d. h. es leichter haben wollen!

Jetzt wird immer noch, namentlich von Künstlern, der Halbbarbar verherrlicht: Kraft Gefühl Unwissenheit natürliche Gebärde und Instinkte—dies ist der malerische Standpunkt “diese Gattung nimmt sich gut aus”—jetzt ist die Gefahr der Erkrankung und partiellen Verkümmerung so vieler Organe groß.

Jetzt gefällt es, sich hetzen zu lassen und zu hetzen: selbst Künstler wählen den Geist der Unzufriedenheit als die Muse, welche sie begeistert. Sieht man sie dann in ihren Erholungen, so sind sie ganz leer, sie haben keine Kraft daran zu verschwenden und ziehen das Fadeste vor (selbst bedeutende Gelehrte). Es wäre sehr unbillig, darnach die Zeit zu beurtheilen: sie giebt im Vergnügen und der Erholung nicht sich ganz, geschweige denn ihren besten Theil zu erkennen. So sei man tolerant gegen ihre Kunst, und bedaure die höheren Künstler, denen die Zeit nicht entspricht, wahrlich nicht, weil sie ihrer unwürdig wäre! Das beurtheilt man als Jüngling falsch.

Die Moralisten nahmen die vom Volke verehrte Moral als heilig und wahr und suchten sie nur zu systematisiren, d.h. sie hiengen ihr das Kleid der Wissenschaft um. Den Ursprung zu untersuchen hat kein Moralist gewagt: der rührte an Gott und dessen Boten! Man nahm an, daß die Moral im Munde des Volks entstellt lebe, daß es ihrer “Reinigung” bedürfe. —

Man ehrt die welche im Denken den Bann der Sitte durchbrachen. Aber die welche es durch die That thaten, verunglimpft man und schiebt ihnen schlimme Motive unter. Dies ist unbillig, mindestens sollte man den Freidenkern dieselben schlimmen Motive unterschieben.— Daß im Verbrecher sehr viel Muth und Originalität des Geistes, Unabhängigkeit bewiesen werden könne, wird verhehlt. Der “Tyrann” ist vielfach ein freierer tapferer Geist, sein Wesen nicht schlechter als das der Furchtsamen, oft besser, weil ehrlicher. Man beantwortet jetzt allgemein die Frage ob die russischen Nihilisten unmoralischer seien als die russischen Beamten zu Gunsten der Nihilisten.— Es sind zahllose Sitten den Angriffen der Freidenker und Freithäter zum Opfer gefallen: unsere jetzige individuelle Denkweise ist das Resultat von lauter Verbrechen gegen die Sittlichkeit. Jeder der das Bestehende angriff, galt als “schlechter Mensch”; die Geschichte handelt nur von diesen schlechten Menschen!

Die Freithäter sind im Nachtheil gegen die Freidenker, weil ihre egoistischen Motive sichtbarer werden als die jener. Aber jene fanden die Befriedigung ihrer egoistischen Motive oft schon im Aussprechen des Verbotenen: so ist das Unmoralische harmloser und deshalb beschimpft man es nicht. In Hinsicht auf die Quelle ist alles Eins: Napoleon und Christus.

Die Griechien litten nach Aristoteles öfter an einem Übermaaß von Mitleid: daher die nothwendige Entladung durch die Tragödie. Wir sehen, wie verdächtig diese Neigung ihnen vorkam. Sie ist staatsgefährlich, nimmt die nöthige Härte und Straffheit, macht, daß Heroen sich gebärden wie heulende Weiber usw.— In jetziger Zeit will man das Mitleid durch die Tragödie stärken—wohl bekomm’s! Aber man merkt nichts davon, daß es da ist, vorher und nachher.

Entweder man gehorcht als Sklave und Schwacher, oder man befiehlt mit: letzteres der Ausweg aller stolzen Naturen, welche jede Pflicht sich auslegen als Gesetz, das sie sich und den Anderen auferlegen: ob es gleich von außen her ihnen auferlegt wird. Dies ist die große Vornehmthuerei in der Moralität—“ich soll, was ich will” ist die Formel.

Seit Rousseau hat man die Unmittelbarkeit des Gefühls verherrlicht, sich jemandem an die Brust werfen, seinen Zorn wie seinen Speichel auswerfen usw. Sonderbar, daß alle großen Weisen der Moral das gerade Gegentheil verlangt haben! Zurückhaltung des Gefühls—und daher die Würde im Benehmen des sittlichen Menschen. Es giebt reizende vollkommene Seelen, denen es wohl ansteht, weil sie kein Übermaaß in sich haben: aber das Gesetz nach einem Mozart machen, heißt doch ; wir sind keine Singvögelchen. Auch gute und respektable Gefühle, maaßlos und unmittelbar geäußert, erregen Widerwillen gegen sich: so hat wohl jeder einmal das Mitleiden, das sich nicht in Schranken hält, zu allen Teufeln gewünscht.

Ist es nöthig die sittlichen Worte beizubehalten? Was haben die Ausdrücke der Alchymie in der Chemie zu suchen?

1) Vorurtheil: die Folgen die man einer geheiligten moralischen Vorschrift nachrühmt, würden auch die Folgen anderer Vorschriften sein: aber man meint, diese Eine allein, habe das Privilegium 2) die Folgen sind that gar nicht die Folgen sondern ein häufiges post hoc 3) die Folgen sind in Wahrheit die Folgen einer Begleiterscheinung die man übersieht usw.

Da jedes Ding bei längerem Bestehen etwas Würde haben will, so sehen wir auch die Wagnerische Kunst nach allem greifen, was im Stande ist, Würde zu verleihen, Christenthum, Fürsten- und Adelsgunst usw., gar zu gern möchte sie einen Heiligenschein, aber wo sind die Mächte, welche solche zu vergeben hätten!

Dinge, die man dauernd lieb haben will, muß man ein wenig unter ihrem wahren Werthe ansetzen: man darf nie ganz wissen, was sie sind. Wehe dem, der übertreibt! Er verliert jedes Kleinod: falls er nämlich aus der Stimmung der Übertreibung in ihren Gegensatz geräth.

Im Sittlichen muß man nicht an seine äußersten Grenzen gehen: sonst geräth man in den Ekel am Sittlichen.

Kenntniß seiner Kräfte, Gesetz ihrer Ordnung und Auslösung, die Vertheilung derselben, ohne die einen zu sehr, die andern zu wenig zu gebrauchen, das Zeichen der Unlust als unfehlbarer Wink daß ein Fehler, ein Exceß usw. begangen ist—alles in Hinsicht auf ein Ziel: wie schwer ist diese individuelle Wissenschaft! Und in Ermangelung derselben greift man nach dem Volksaberglauben der Moral: weil hier die Recepte schon präparirt sind. Aber man sehe auf den Erfolg—wir sind das Opfer dieser abergläubischen Medizin; das Individuum nicht, sondern die Gemeinde sollte durch ihre Recepte erhalten bleiben!

Was die Werthschätzungen ursprünglicher Völker ausmacht, läßt sich durch keine Phantasie errathen, man muß es erfahren. Bestimmte Gebräuche und der damit verbundene Gedankenkreis sind nicht zu construiren; wenn man von den “natürlichen” Bedürfnissen und Begehrungen der Menschen redet, so denkt man sich die Sache zu einfach: die intellektuellen Bedürfnisse z. B. sind höchst absonderlich befriedigt worden.

Oft kommen 2 Menschen zusammen, deren Sittlichkeit so schlecht zusammen paßt, daß der eine da ein vacuum hat, wo der andere seine Kraft und Tugend fühlt; sie nennen sich gegenseitig “unsittlich.”

Das, was über die Nothdurft hinausgeht, höher zu achten, das Entbehrliche, den Putz usw. ein uralter Trieb: eine gewisse Verachtung gegen das, was den Organismus und das Leben constituirt. Griechen, honestum Römer—sehr sonderbar! das Außerordentliche? Die Moral wollte den menschlichen Handlungen eine Bedeutung geben, einen Putz, einen fremden Reiz, ebenso alle Beziehungen zur Gottheit—ein intellektueller Trieb äußert sich so, das Leben soll interessant aufgefaßt werden, und ehe man die Wissenschaft hatte, welche gerade alles was zur Nothdurft gehört, im höchsten Maaße interessant machte, glaubte man sich über die Nothdurft erheben zu müssen, um den Menschen interessant zu finden. Deshalb die Annahme geheimnißvoller dämonischer Gewalten in ihm usw. (Namentlich wo die Befriedigung der natürlichen Triebe leicht ist, bei großer Fruchtbarkeit des Bodens usw. trat schnell Geringschätzung gegen das “Natürliche” ein)

Das Regelmäßige in der Natur, das ist das Berechenbare, dem kann man sich fügen, so daß es unschädlich oder gar nützlich verläuft: so hat man überall wo Regel waltet, an gute wohlthätige Mächte geglaubt (durch eine Verwechslung). Das Böse, das ist das Unberechenbare z. B., der Blitz. Der Mensch ist berechenbar auf Grund der Moral, insofern gut, das fremde Volk unberechenbar, also böse, fremde Sitten werden als böse betrachtet. Die Übertragung dessen, was uns gut ist, auf das Objekt, das nun gut genannt wird —

Das Gefühl der Sympathie könnte aus dem Gegensatz entstanden sein: die Furcht und die Antipathie gegen das Fremde Andere ist das Natürliche. Nun tritt der Fall ein, wo dies Gefühl schweigt, keine Furcht: wir beginnen dies Ding zu behandeln, wie uns selber.

Der Mensch ist nicht der Erbe aller sympathischen Empfindungen der Thierwelt.

Wenn die Geschlechter sich suchen und locken, entsteht ein Gegensatz von Antipathie: hier ist die Heimat der Moral als sympathischer Regungen. “Mit einander ein Vergnügen haben”—nach einander verlangen, nicht um sich zu fressen.— Die Moralität als sympathisches Verhalten der Thiere steht im Verhältniß zum Grade ihrer Sinnlichkeit.— Unter Menschen auch? Die Religionen welche Mitleid und Liebe am höchsten geachtet haben, sind unter sehr sinnlichen Völkern entstanden, was sich schon dadurch beweist, daß sie in Bezug auf Sinnlichkeit das asketische Ideal aufstellten: ein Beweis, daß sie sich in dieser Hinsicht maaßlos und ungebändigt fühlten (Inder und Juden)

Die Novelle wirkt stärker als das aufgeführte Schauspiel, weil sie sich der Historie gleichstellt; während das Schauspiel die Illusion fortwährend zerstört; gesetzt ein Schauspieler bringt sie hervor, dann zerstört sie ein anderer, und jedenfalls das Theater und die Menschen um uns. Wie matt, wie wenig überzeugend ist Mozarts Don Juan gegen Merimées Don Juan! Dann sind wir beim Erzählenhören viel thätiger als beim Anschauen, letzteres erzeugt den Hang zu kritisiren viel öfter. Die Musik wirkt, als fortwährende Begleitung, unter allen Umständen abziehend und störend, auch die beste Musik langweilt zu oft.

Sympathie für jemand, d. h. nicht fürchten und Freude von ihm erwarten. Und das soll unegoistisch sein!

Zu verstehen, wie es einem Anderen (oder einem Thiere) zu Muthe ist, ist etwas anderes als mitempfinden, das Wissen des Arztes z. B. und das der Mutter des kranken Kindes—aber die Voraussetzung? Es ist durchaus nicht ein Nachbilden dieses bestimmten Leidensgefühls, sondern ein Leiden darüber, daß jemand leidet. Dagegen bezieht sich das Wissen auf die bestimmte Art des Schmerzes. “Seinen Schmerz ihm nachfühlen” weil man ähnliches erlebt hat ist von der Art des ärztlichen Wissens um den Schmerz—ist nicht das eigentliche Mitleid, das generell mit dem Leide einer Person leidet, nicht mit dem bestimmten Leide. Das Gefühl, jemand leidet, den wir lieben der in unserer Pflege oder Macht steht, ist ganz persönlich, gewöhnlich mit dem Ärger über unsere Ohnmacht verknüpft (beim Mitleid kann die Fähigkeit, sich die Art des Leidens vorzustellen, sehr gering sein).

Aus Mitleid die Freunde schonen gilt als Schwäche und ist der Gegensatz der Tugend, welche Strenge gegen sich gebietet, wo es gemeinnützige Maaßregeln gilt.

In Indien ist das Höchste Contemplation, das Zweite Leben nach den Vorschriften der Kaste —

Die Leidenschaften sind “falsche Urtheile” nach den Stoikern.

Das erste Christenthum schätzte am höchsten die Eigenschaften, die zur Mission befähigten, um vor dem nahen Ende die Lehre bis an die Grenzen der Erde zu tragen (Ehelosigkeit und Verlassen der Güter) — Weltflucht hieß das griechisch-römische Leben nicht mitmachen, da dies durch und durch auf heidnischer Cultur ruhte. Neuplatonische Grundannahme, daß wir für ein höheres Leben zu leben hätten, die Erde erschien zu niedrig, insgleichen die Cultur. Dieser naive Stolz! “Entrückt- und Erhobensein von der Erde, Berühren des höchsten Weltgrundes im Gefühle”—eine Art platonischer Erkenntniß—alles Täuschung. Die neuplatonische Ansicht verschmolz mit dem Christenthum, es sind die religiosi, die höheren Menschen. Die Reformation verwarf diese Höheren und leugnete die Erfüllung des sittlichen religiösen Ideals, sie hatte gegen die vita contemplativa viel Bosheit und Widerspruch.

In der Moral fordert man die strengste Theorie von Jedermann.

Dem theoretischen Leben ist die Oberflächlichkeit zu eigen: das praktische ist gründlich und führt immer durch alle nöthigen Mittel zum Ziele oder anders wird das Ziel verfehlt. Dagegen erreicht der Denker oft vermeintlich sein Ziel, und bemerkt die fehlerhaften Wege und Sprünge nicht als solche: er hat zu oft und zu leicht das Gefühl des Gelingens.

Die Keuschheit ist nur für das Alter der Halbjünglinge und Mädchen eine Tugend: an sich eine Perversität, weil es die Gattung vernichten würde. Als individuelle Maßregel im Interesse der Anderen eine Ausnahme: wo nämlich nur die völlige Entsagung den M retten kann.

Die Menschheit wird sich im neuen Jahrhundert vielleicht schon viel mehr Kraft durch Beherrschung der Natur erworben haben als sie verbrauchen kann und dann wird etwas vom Luxushaften unter die Menschen kommen, von dem wir uns jetzt keine Vorstellung machen können. Gesetzt, der Idealismus der Menschen in ihren Zielen bliebe nicht stehen, so könnten dann großartige Unternehmungen gemacht werden, wie wir sie jetzt noch nicht träumen. Allein die Luftschifffahrt wirft alle unsere Culturbegriffe über den Haufen. Statt Kunstwerke zu schaffen wird man die Natur in großem Maaße verschönern in ein paar Jahrhunderte Arbeit, um z. B. die Alpen aus ihren Ansätzen und Motiven der Schönheit zur Vollkommenheit zu erheben. Dann wird alle frühere Litteratur etwas nach der Enge kleiner Städte riechen. Ein Zeitalter der Architektur kommt, wo man wieder für Ewigkeiten wie die Römer baut. Man wird die zurückgebliebenen Völkerschaften Asiens Afrikas usw. als Arbeiter verwenden, die Bevölkerungen des Erdbodens werden anfangen sich zu mischen. Wenn man an die Vergangenheit denkt, wird man an den düsteren Trübsinn und die träge Beschaulichkeit derselben denken: Feuer und Überschuß an Kraft Folge der gesunden Art zu leben. Um eine solche Zukunft vorzubereiten, müssen wir die Trübsinnigen Griesgrämigen Nörgler Pessimisten separiren und zum Aussterben bringen. Die Politik so geordnet, daß mäßige Intellekte ihr genügen und nicht jedermann jeden Tag drum zu wissen braucht. Ebenso die wirthschaftlichen Verhältnisse ohne die Gier ob leben und sterben. Zeitalter der Feste.

Ich halte es für möglich, daß ein mit Thatsachen reichlich angefüllter und logisch meisterlicher Geist in einer ungeheuren Aufregung des Intellekts eine unerhörte Masse von Schlüssen hintereinander macht und so zu Resultaten kommt welche ganze Generationen von Forschern erst einholen: ein Phantasiren ist es auch—er wird es büßen müssen.

Bei unsern jetzigen induktiven Forschern ist der Scharfsinn und die Vorsicht geist- und erfindungsreicher (auch phantasievoller) als bei den eigentlichen Philosophen.

Vorurtheil, daß man, um selbständig zu urtheilen einen hohen Rang, eine Macht repräsentiren müsse, daß die Niederen auch nicht frei im Gedanken sein dürfen. “Das will räsonniren, Ansichten haben usw. usw.,” als man, nach seiner Meinung, zu lange über die Ansichten

Es haben doch zu viel Jammerseelen und Kopfhänger sich fortgepflanzt!

Das Glück der Menschen welche sich befehlen lassen (zumal Militärs Beamte): keine völlige Verantwortung in Betreff der Richtung ihrer Thätigkeit, ein Leichtsinn und Harmlosigkeit, Forderung der strengen Pflichterfüllung (welches der schönere Name für Gehorsam ist, dessen Würde). Auch kluge Christen haben diesen Leichtsinn. Die Wissenschaft entlastet ebenso (Unverantwortlichkeit)

Nichts mit der Wirklichkeit zu thun haben wollen, die wahre Wirklichkeit in entrückten Gefühlen zu tasten suchen, abweichend zu sein und ohne Verständniß für das Leben: dafür hatte die frühere “Wissenschaft” ihre Formeln, es war ihr eine vernünftige Tendenz, weil sie an die Hinterwelt glaubte. Dem Dichter concedirt man es, wenn er schöne Narrheiten aus einer “möglichen” Welt erzählt: sei es daß er selber unsere Welt verachtet, er zahlt für diese Geringschätzung mit seinen Werken. Aber wehe ihm, wenn er uns verführen wollte, uns “über die Welt zu erheben” d. h. im Handeln zu schwärmen und die angenehme Lügnerei einer müssigen Stunde zur Richterin des Lebens zu machen! Darin sind wir jetzt streng.

Sind nicht alle “erhabenen Gefühle” jetzt verdächtig geworden, weil die falsche Schwärmerphilosophie sich so nah seit langer Zeit an sie gelegt hat, daß neben einem erhabenen Gefühl fast regelmäßig ein verdrehter Gedanke, ein überspannter Gesichtspunkt aufsteigt! Traurig. Die ästhetische Rücksicht findet noch dazu die phantastischen Gedanken reizvoller als die strengen und angepaßten, und alle Künste bestehen wie auf einem Dogma, daß die intellektuelle Verstiegenheit und die erhabenen Gefühle zusammen leben und sterben. Daß es Erhebung ohne Phantasterei giebt, bitte beweist es täglich und stündlich! Freunde!

Geht man einem moralischen Gefühle nach, so entdeckt man, nach dem Gange desselben durch Nachahmung, endlich eine sehr starke Werthschätzung einer Sache oder Handlung, welche ihren Grund in einer Theorie hat. Also wenn Begriffe die Menschen überreden unterjochen und sie nach ihnen etwas messen, so entsteht als praktisches Resultat ein Begehren oder ein Verabscheuen. Dies wird dann direkt weiter gepflanzt, ohne die dazu gehörige Motivation und oft hinterher mit einer untergeschobenen neuen. Wo es moralische Gefühle giebt, da ist entweder ein Begriff ins Blut übergegangen oder ein Gefühl nachgeahmt.

Alle halten das für moralisch, was ihren Stand aufrechterhält, die Mutter, was ihr Ansehen mehrt, der Politiker, was seiner Partei nützt, der Künstler, was seinem Kunstwerke zur Verewigung verhilft: und der Grad von Geist und Kenntnissen entscheidet, wie weit einer dies Interesse treibt, ob er die Reform der ganzen Welt, ja selbst den Untergang derselben für das sittliche Ziel erklärt, damit er so dem Interesse seines Standes usw. am höchsten nütze. Der Fürst, der Adlige haben Eine Moral mit dem Volksmann, aber ihre Mittel nennen sie gegenseitig unsittlich. “Die Sittlichkeit ist immer bei uns zu Hause”; es fragt sich, wie weit wir dies “bei uns” ausdehnen.

Blutschande Ehebruch Nothzucht erotische Besessenheit, nach denen nicht nur die französischen Dramatiker des romantischen Geschmacks, sondern auch die deutschen Operncomponisten griffen—Zeichen wovon? Diese Neigung zu mythischen Gräueln, woran auch die Griechen litten, ist jedenfalls ein schlechter Geschmack: schlimm genug, wenn die Philosophie dessen bedarf, um ihre Sätze glaubhaft zu machen.

Wir begreifen nicht, was der andere will, ärgern uns und ihn: entsetzliches Elend in der Familie ist der Grund, und dabei sind es die guten Menschen, welche am meisten sich ärgern, weil sie, was sie nicht verstehen, sich fremd, also böse fühlen.

Da die moralischen Urtheile und Gefühle sehr viel Elend gebracht haben, namentlich die Gewissensbisse, so ist zu fragen: ist dies durch ein größeres Gut aufgewogen? “Die Menschheit exstirt durch sie” zweifelhaft: die thierischen Gattungen existiren ohne sie. Viele Stämme haben gegen ihre Nachbarn wegen der moralischen Unterschiede solche Vernichtungswuth.

In den Wissenschaften der speziellsten Art redet man am bestimmtesten: jeder Begriff ist genau umgrenzt. Am unsichersten wohl in der Moral, jeder empfindet bei jedem Worte etwas Anderes und je nach Stimmung, hier ist die Erziehung vernachlässigt, alle Worte haben einen Dunstkreis bald groß bald eng werdend.

Ein Überdruß am Menschlichen, als ob es immer die alte Komödie sei, ist möglich, für ein erkennendes Wesen ist es eine furchtbare Beschränkung, immer als Mensch erkennen zu müssen, es kann einen intellektuellen Ekel vor dem Menschen geben.

Sehr ehrgeizige Menschen, denen der Zugang zu einem Gebiete der Auszeichnung verschlossen ist z. B. der Feldherrnkunst der Astronomie der Medizin, rächen sich entweder, indem sie diese Dinge und ihre Vertreter geringschätzen und bespötteln oder—sie wähnen, es gäbe für sie einen besonderen “königlichen Weg” um gleich zur Quintessenz zu kommen. Da bildet man sich hellseherische Kräfte eben ein.

Jenes heiße brennende Gefühl der Verzückten “dies ist die Wahrheit” dies mit Händen Greifen und mit Augen Sehen bei denen, über welche die Phantasie Herr geworden ist, das Tasten an der neuen anderen Welt—ist eine Krankheit des Intellekts, kein Weg der Erkenntniß.

Erster Grundsatz: erfüllbare und nahe Ideale: also individuelle!

“Ihr braucht nur Märtyrer zu sein, dann seid ihr eurer Sache gewiß!”—so klang die Stimme der Verführung, mit der man über die Moralforderungen triumphirte. Ein Entschluß wie zum Zahnausziehen!

Ohne leibliche Vollkommenheit—ist denn eine geistige oder sittliche möglich?— Welches Aufpassen beim kränklichen Zustand, wie nöthig das Durchsieben. Übrigens hat das Wieder-gesund-werden vielleicht zu viel vom Rausch der Gesundheit, als daß nicht auch seine Erkenntnisse etwas verdächtig sein sollten.

Der Schiffbrüchige der das Land sieht und am Land zu sein sehr schätzen würde aber nicht schlieren kann—was nützt es ihm, an’s Land zu wollen? An unserem Willen liegt es nicht, wenn wir wenig erreichen, sondern an den Kräften oder dem Mangel an Übung: vor allem an Kenntniß unserer Kräfte: sonst würden wir vieles gar nicht wollen.

Der Geist “der Mensch im Menschen” Philo (bei dem alles wahre Sein der Wirklichkeit entrückt ist und nur die mit pneumatischer Offenbarung Begnadeten daran Antheil haben)

Die Juden haben das Irdische als das Schwache Vergängliche gegenüber dem Erhabenen im Himmel Thronenden empfunden—in “demüthigster Unterordnung”

Das rein geistige Sein ist eine griechische, nicht jüdische Erfindung. Aber die himmlische und die irdische Welt ist jüdisch.

Die Juden glauben nicht an unerfüllbare Ideale, die “himmlischen Tafeln” (verwandt mit den platonischen Ideen) verwirklichen sich vollständig, die himmlische Weisheit erscheint adäquat im Gesetz. Anders Plato.

Hellenistisch: für Offenbarung zugänglich durch Enthaltung von Fleisch und Wein. Solcher Bedingungen braucht es beim Jüdischen nicht.

Durch die Essener dringt Hellenistisches ein.

Die leibliche Auferstehung ist jüdisches Dogma. Dem Todten bleibt Fleisch und Blut. Beides nimmt am seligen Leben Theil. Ein Märtyrer hofft seine herausgerissenen Eingeweide bei der Auferstehung wieder zu erhalten (2 Macc.)

“Das Fleisch gelüstet wider den Geist]—und der Geist wider das Fleisch” Paulus. “In meinem Fleisch wohnt die Sünde” und das Fleisch wirkt dann auf Geist und Herz, den inneren Menschen.

Die Verbindung von Tod und Sünde! Weil alle sterben, müssen alle gesündigt haben.

Nach Philo ist der erste Mensch in höchster Vollkommenheit, ganz weise: er fällt, indem er der geschlechtlichen Begierde nachgiebt, ganz freiwillig.

Jüdisch und auch paulinisch: es giebt eine religiös anhaftende Schuld ohne Wissen und Wollen

ein Zuwiderhandeln gegen das Gesetz begründet Schuld, die zu büßen ist (die Bestimmungen über levitisch Reines und Unreines)

Nach Philo ist Sünde: die bewußte Hingebung des an die böse Qualität des Körperlichen—das ist griechisch.

“Das Fleisch muß entfernt werden” Paulus. Der Widerstand des inneren Menschen bloß mit Kenntniß des Gesetzes und Freude an demselben reicht nicht aus, völlig ohnmächtig. (Er hat also nicht gemeint, daß Wissen und Werthschätzung ausreichen zum effektiven Willen.)

Beweis für Paulus war die Erscheinung bei Damascus: der Lichtglanz Gottes auf dem Angesichte Jesu.

Er hat den sinnlichen sündigen Leib des Menschen angenommen; das menschliche Sündenfleisch. Es ist: es beherrscht vor dem Erscheinen des Gesetzes das], ohne dessen Wissen, nach dem Erscheinen des Gesetzes mit Wissen desselben. und erzeugt die. In Christo aber ein, der die in einem gefesselten Zustande hielt. Indem Gott die Christi tödtete, vernichtete, hat er die zum Tode verurtheilt, vernichtet. Die Besiegung der nicht durch das Erdenleben Christi sondern durch seinen Leibestod.— Durch die Taufe ist, was an Chrito geschehen, am Getauften mitgeschehen. Die Wirkung sofort. Wenn seine gestorben ist, so ist er frei von Sünde. Die radikale Extirpation der Sünde! Man ist eins geworden mit Christo, mit dem “lebenerzeugenden Geiste”—ergo unsterblich, und das Auferstehen wie Christus auferstanden ist.

Der Mensch, der von erfüllt ist, ist gerecht und heilig. Und Luther? Der Fleischesleib ist nicht fort—aber todt.

Der Umstand daß Paulus ermahnt, beweist, daß die dem Untergang Preis gegeben ist. Das Absterben der nicht zu unterbrechen.

Therapeuten, Essener, später die Ebioniten überlassen die Abtödtung der Sinnlichkeit dem Einzelnen.

Für die Spannezeit bis zur Parusie wird der Christ die an sich haben.

Paulus kennt 1) keine Auferstehung des Fleisches 2) keine Auferstehung der Unerlösten.

Da das Sünden- und Verworfenheitsgefühl eine Einbildung ist, so giebt es auch Gegenmittel, mit denen es aufgehoben werden kann. Das beständige Leben in einer Idee des Gegentheils, mit Gott eins geworden zu sein. Überhaupt jede starke missionirende todbereite märtyrerhafte Existenz ist ein Mittel gegen moralische Desperation: d. h. Wiederherstellung eines ungeheuren Hochmuthes, der Sprung von der Tiefe in die Höhe. “Gerecht und heilig” gar nicht oder mit Einem Schlage! An Stelle des Besserwerders das Wunder der Vollkommenheit.

Alle religiös produktiven Naturen haben Gesichte und Entzückungen gehabt. Das beweist gegen die Gesundheit des Religiösen.

Die kosmische Stellung Jesu, der Erlöser der Natur. Sehnsucht nach Vollendung, oft ohne Ausdruck zu finden, Seufzer. Der Rest der Sarx wird ganz entfernt, wir werden “Söhne Gottes”—bei der Auferstehung.

Da die Moral eine Summe von Vorurtheilen ist, so kann sie durch ein Vorurtheil aufgehoben werden.

Das Gefühl gänzlich gut geworden zu sein ist ebensosehr herstellbar als das, gänzlich verworfen zu sein. Es handelt sich um eine Ausdeutung, eine Anpassung.

Der Fanatismus ein Mittel gegen den Ekel an sich. Was hat Paulus auf dem Gewissen? Die hat ihn verleitet zu Unreinheit Bilderdienst und Zauberei () Feindschaft und Mord, Trunkenheit und Gelage () Alles Mittel zum Gefühl der Macht.

Wenn dem Gesetze durch Christi Tod genug gethan, kann man sich von ihm emancipirt fühlen. Das gottfeindliche Princip ist vernichtet, indem der Fleischesleib Christi untergeht: nicht nur ist eine Schuld abgetragen—sondern “die Schuld” an sich aus der Welt verdrängt.

In den vier Hauptbriefen Gedankenarbeit im Kampfe mit dem Judaismus.

Wir würden jetzt die Neigung zu religiösen Verzückungen mit Abführmitteln behandeln.

Wodurch wird im Menschen das Gefühl unbändiger Machterhöhung hervorgebracht? Bramanen: sich mächtige Götter vorstellen und sich Mittel ausdenken, sie in seine Gewalt zu bekommen und als Werkzeuge zu behandeln.

(oder: sich große Menschen in’s Gigantische vergrößern und dieselben als Vorstufen für sich selber hinstellen.

Das Gefühl der Macht? Die Askese als Mittel dazu (Vereinigung mit Gott, Verkehr mit Todten usw.) Das der-Welt-absterben ist schon Hochmuth.

Das Gefühl der Macht, insofern man zu einem starken Häuptling Familie Gemeinde Staat gehört—fundamental für Stiftung moralischer Verbindlichkeit; wir ordnen uns unter, damit wir das Gefühl der Macht haben.— Wer dem Vaterland abgeneigt ist, hat doch in Augenblicken der Gefahr desselben sofort seinen Opfermuth wieder: er will das Gefühl der Ohnmacht nicht.

Übergang aus dem Gefühl der Ohnmacht in das der Macht sehr lustvoll: daher oft die tiefste Demüthigung gesucht. David, um nachher—. Vielleicht jüdisch?

Der geheime Hochmuth des Sklaven: religiös z. B.

Die Abgrenzung gegen die Thiere; der Erde gegen die Sterne.

In Betreff eines Dramas wollen die Deutschen, daß man begreife, was geschieht, die Franzosen, daß man begreife, warum es geschieht; sie sind vernünftiger, erstere bleiben bei der Anschauung und der Freude stehen.

Die erste Wirkung des Glückes ist das Gefühl der Macht: diese will sich äußern 1) gegen uns selber 2) gegen Menschen 3) gegen Vorstellungen 4) gegen eingebildete Wesen und Dinge. Vernichten, verspotten, beschenken.

Die Herrschaft über die Natur, die fixe Idee des 20. Jahrhunderts ist Bramanismus, indogermanisch.

Schauspieler-Genie. Ist es denkbar, daß jemand solchen Unsinn aufstellen kann?— Ich selber habe ihn einstmals aufgestellt. Dulce est desipere in loco.— Sed non hic locus.

Man soll doch die Behauptung, daß Moral Aberglaube ist, nicht damit zu widerlegen glauben, daß man sagt, Moral sei unsäglich nützlich und namentlich gewesen: also ein sehr nützlicher, vielleicht unentbehrlicher Aberglaube.

Das Gefühl der Macht heute auf Seiten der Wissenschaft: nicht der Einzelne für sich (“Philosoph”) sondern als Glied. Die Fürsten und Völker dienen ihr.— Bramanenthum ist vielleicht zu übertreffen. Was sind die Mittel, die Unabhängigkeit des Einzelnen zu steigern? Das Gefühl der höheren Wesen?

Zu allen Zeiten haben die Menschen darnach gestrebt, zum Gefühl der Macht zu kommen: die Mittel dazu, welche sie erfanden, sind fast die Geschichte der Cultur. Jetzt sind viele dieser Mittel nicht mehr möglich oder nicht mehr räthlich.

Er fühlt sich, sie fühlt sich, es fühlt sich—Mann Frau und Kind.

“Nicht die indischen Götter sind die Geber der Gaben: aus den heiligen Handlungen, aus den Liedern, ja aus deren Metren geht aller Reichthum und alles irdische Glück hervor.” W

Die Gegengabe gegen die moralische Einschränkung des Individuums ist die Steigerung seines Gefühls von Macht (als Mitglied einer Gemeinde, später einer höheren geistigen Menschheit, eines Ordens) Vermöge der moralischen Handlung kann man zaubern. Untergehen mit dem Gefühl der Macht—ein besonderer Kunstgriff, im Sterben siegen (“die Materie abschütteln” usw.)

Die unpersönliche Geistigkeit Gottes ist griechisch, die Juden hatten den Gott ihres Volkes, den Bundesgott, eine Persönlichkeit. Die Christen schwanken, doch mehr jüdisch.

Cyprian “alle außerhalb der Kirche geübte Tugend, selbst das Martyrium ist werthlos.”

“felsenfeste Überzeugungen und todesmuthige Gewißheit” soll das Christenthum der alten Welt gebracht haben.

Plato im Grunde Pantheist, doch in der Verkleidung des Dualisten.

Die Spirituosen und Narcotica als Mittel zum Gefühl der Macht. Die Berauschungen der Künste, der Feste der Schönheit der Pflicht

Zu wissen daß so und soviel Personen mit uns sterben als unser nöthiges Gefolge, oder als Gattinnen usw.—giebt ein Gefühl und einen Ausdruck von Macht, der wieder die zukünftigen Opfer stolz macht, als einem so Mächtigen unterthan.

Die Kunst der Schmeichelei vor Gott Fürsten Frauen hat im Werthe eingebüßt; man wünscht jetzt die freie Gefolgschaft oder die widerwillige wird verachtet die Knechtsgebärde: es ist so ästhetischer.

Je nachdem das Gefühl der Schwäche (Furcht) oder das der Macht überwiegen, entstehen pessimistische oder optimistische Systeme.

Es ist das klügste, sich auf die Dinge zu beschränken, wo wir ein Gefühl der Macht erwerben können, das auch von Anderen anerkannt wird. Aber die Unkenntniß ihrer selber ist so groß : sie werden durch Furcht und Ehrfurcht auf Gebiete fortgerissen, wo sie nur durch Illusion ein Gefühl der Macht haben können. Reißt der Schleier, so giebt es Neid.

Von außen her sich seine Macht beweisen lassen, an die man selbst nicht glaubt—also durch Furcht in der Unterordnung unter das Urtheil der Anderen—ein Umweg eitler Menschen.

Die große Leidenschaft der M (Napoleon Cäsar) man muß dabei eitler erscheinen als man ist, es wollen, um das Gefühl der Macht bei den Werkzeugen (Nationen) zu befriedigen. Für mich und mein Volk Macht und nicht nur das Gefühl in uns, sondern die Macht sichtbar außer uns. Weil eine solche Macht das stärkste und erhebendste Gefühl befriedigt, geht die Geschichte hier ihren großen Gang: die Eroberer sind wirklich die Hauptsache, die inneren Vorgänge der Völker, ihre Nothdurftfragen sind Nebensache d. h. werden immer so empfunden: die Völker wollen lieber Wein als Brod.

Die Macht der Wissenschaft baut jetzt ein Gefühl der Macht auf, wie es Menschen noch nicht gehabt haben. Alles durch sich selber.— Was ist dann die Gefahr? Welches wäre die größte Vermessenheit, vorausgesetzt daß die Wissenschaft eben Wissenschaft bleibt?

Die Blase der eingebildeten Macht platzt: dies ist das Cardinalereigniß im Leben. Da zieht sich der Mench böse zurück oder zerschmettert oder verdummt. Tod der Geliebtesten, Sturz einer Dynastie, Untreue des Freundes, Unhaltbarkeit einer Philosophie, einer Partei.— Dann will man Trost d. h. eine neue Blase.

Gegen Jedermann ein spitzes zweischneidiges aufreizendes Wörtchen haben: das sind die, welche es gern haben, wenn die Ochsen schneller laufen und etwas nachhelfen. Aber es giebt Tollkühne, welche jedermann rasend machen wollen, um sich so der Wirkung ihrer Kraft zu freuen.

Die sogenannten Commensalisten fressen ihre Wohnthiere nicht, benutzen sie aber häufig als Mittel, sich die ihnen zuträgliche Nahrung zu schaffen. Hier haben wir eine Schonung zum Zweck der Ernährung.

Etwas Belebtes um sich zu haben, das nicht Furcht einflößt—könnte den Thieren ihre Jungen anempfehlen. Daß sie ernährt werden wollen, wird errathen. Das Gefühl des Eigenthums, der Herrschaft läßt die Eltern dann sehr gereizt erscheinen, wenn man sie ihnen nehmen will. Vergesellschaftung von Thieren ist wohl eine ebenso alte Sache als Pflege der Jungen.

Wie sich auf vielen Thieren Parasiten ansiedeln, welche das Thier nicht los werden kann, so auch auf Menschen—sie unterscheiden sich von den Dienern, daß sie vom Wirthe leben, wider oder mit seinem Willen, ohne ihn zu Grunde giengen: viele Frauen. Ehemals freies Leben und dazu eine Menge Organe, die dann für das Parasitenleben nicht mehr nöthig sind: sie degeneriren und werden rudimentäre Organe. Giebt es so etwas bei Menschen?

Diese Kriege, diese Religionen, die extremen Moralen, diese fanatischen Künste, dieser Parteihaß—das ist die große Schauspielerei der Ohnmacht, die sich selber Machtgefühl anlügt und einmal Kraft bedeuten will—immer mit dem Rückfall in den Pessimismus und den Jammer! Es fehlt euch an Macht über euch!

Ich empfehle Euch die Mäßigkeitsvereine, nicht als ob Ihr eine Kraft hättet, die zu mäßigen wäre, sondern damit ihr nicht zuviel geistige Getränke trinkt, die Euch das Gefühl der Macht auf Stunden und den Ekel an euch auf die Dauer geben.

Die Asketen erlangen ein ungeheures Gefühl von Macht; die Stoiker ebenfalls, weil sie sich immer siegreich, unerschüttert zeigen müssen. Die Epikureer nicht ; sie finden das Glück nicht im Gefühl der Macht über sich, sondern der Furchtlosigkeit in Hinsicht auf Götter und Natur; ihr Glück ist negativ (wie nach E die Lust sein soll) Gegen die Gefühle der Macht ist das Nachgeben gegen angenehme Empfindungen fast neutral und schwach. Ihnen fehlte die Herrschaft über die Natur und das daraus strömende Gefühl der Macht. Die Erkenntniß war damals noch nicht aufbauend, sondern sie lehrte sich einordnen und still genießen.

Selbst aus der Geschichte der Moral soll das Gefühl der Macht strömen: unwillkürlich wird sie gefälscht, der Mensch wird herrlich gedacht, als höheres Wesen mit Eigenschaften, welche die Thiere nicht haben. Fast alle Schriften sind der Schmeichelei gegen den Menschen verdächtig.

Wollen wir durch die Wissenschaft den Menschen ihren Stolz wiedergeben, wie sie ihn aus Kriegen davon trugen, so muß die Wissenschaft gefährlicher werden, mehr Aufopferung bedingen: sich selber preisgeben

Man schuf die Götter, nicht nur aus Furcht: sondern wenn das Gefühl der Macht phantastisch wurde und sich selber in Personen entlud.

Der Luxus ist erniedrigend für den Mann der Erkenntniß. Er ist nicht etwa bloß entbehrlich für ihn, sondern er repräsentirt ein anderes Leben als das schlichte und heroische—und wirkt insofem auf die Phantasie lähmend und widersprechend. Wir sind nicht “zu Hause.” Hang zum Luxus geht in die Tiefe eines Menschen: das überflüssige und Unmäßige für das Auge und Ohr als Wasser, worin ein solcher sich wohl fühlt.

Der Taschenspieler scheint neue Causalität darzustellen, die man noch nicht kennt, das erhebt! Ebenso der Dichter durch seine Bilder und Gleichnisse.

Von der Liebe haben nur solche Menschen so emphatisch und sehnsüchtig gesprochen, die wenig davon hatten. Allgemeine Menschenliebe wäre gar nicht auszuhalten: wenn nach uns nicht einer, nein Hunderte sich so sehnten und bemühten, wie es jetzt die Liebenden thun, da würde jeder nach den Zeiten ohne Liebe zurückverlangen. Gefühl der Macht als Basis des Helfenwollens ist schon gefährlich, weil der vorausgesetzt wird, der sich helfen läßt.

Wo man sich auch nur hinstellt in der Geschichte, es war immer der Augenblick einer tiefen Gährung, wo neue Begriffe überall siegten: so ist es nicht erst heute.

Ein Zeitalter des Überganges: so heißt unsere Zeit bei jedermann und jedermann hat damit Recht. Indessen nicht in dem Sinne als ob unserem Zeitalter dies Wort mehr zukomme als irgend einem anderen. Wo wir auch in der Geschichte Fuß fassen, überall finden wir die Gährung, die alten Begriffe im Kampf mit den Neuen; und die Menschen der feinen Witterung, die man ehemals Propheten nannte, die aber nur empfanden und sahen, was an ihnen geschah—wußten es und fürchteten sich gewöhnlich sehr. Geht es so fort, fällt alles in Stücke, nun so muß die Welt untergehen. Aber sie ist nicht untergegangen, die alten Stämme des Waldes zerbrachen, aber immer wuchs ein neuer Wald wieder und zu jeder Zeit gab es eine verwesende und eine werdende Welt.

Wenn doch die Künstler wüßten, was für Phantasie jede größere Erkenntniß zur Voraussetzung hat, wie viel erdacht und erblühen muß, um unbarmherzig abgeschnitten zu werden! Wir sind ein Fruchtgarten: meint ihr denn, es sei so leicht, die anmuthigsten Erfindungen und Hypothesen einfach zu annulliren? Wir sind gegen uns fast grausam, aber um der Früchte willen, die ihr und Alle haben sollt!— Goethe wußte es, was zum wissenschaftlichen Menschen gehört: er ist ein Ideal, in dem alle menschlichen Tüchtigkeiten sich vereinigen wie alle Ströme im Meer. Warum beurtheilt ihr ihn nach den Arbeitern des Geistes? Wir beurtheilen euch ja auch nicht nach euren Farbenreibern und Statisten.

Die Deutschen haben den betrunkenen Scharfsinn der Hegelianer erlebt, welche Goethe zu erklären vermeinten, indem sie ihn in Schemen zerschlugen, und die widerliche Beschränktheit der Anhänger Wagners, welche aus jeder Schwäche ihres Meisters ein Dogma und eine Aufforderung machten, daß hier jeder schwach sein solle.

Trostmittel: mehr zu ertragen haben als alle anderen, das giebt ein Gefühl von Vorrecht, von Macht.

Wie kann das Gefühl von Macht 1) immer mehr substantiell und nicht illusionär gemacht werden? 2) seiner Wirkungen, welche schädigen, unterdrücken, geringschätzen usw. entkleidet werden?

Wer “in Zungen redet,” hat von dem, was er sagt, kein klares Bewußtsein.

Das Herz als jüdischer Begriff, unverständig verfinstert erblindet verhärtet, durch Schmeicheleien zu berücken oder das Gegentheil: seine Funktionen sind die Affekte: das Alte Testament theilt das Vermögen des dem Herzen zu: nur Gott vermag in das Herz zu blicken. Das fleischerne Herz: in den Affekten sind die Eingeweide thätig. Ungefähr entspricht es dem Schopenhauerschen “Willen”

Paulus glaubt an einen himmlischen Leibesstoff, den der Auferstehungleib bekommt.

Paulus fühlt, daß er bei den Korinthern äußerlich sehr schüchtern erschienen ist.

Das paradoxe Todesschicksal ist der Knoten des Räthsels, hier muß man hinter den Rathschluß Gottes kommen können. —

Zunächst stritt der Tod Christi gegen die Messianität: aber das Wunder bei Damascus bewies sie.

Befreit von der, erfüllt von dem, sind wir nicht mehr unter dem Gesetz. Das Gesetz stellt die der in ihrer größten Kraft vor Augen, wodurch sie dem Menschen unerträglich wird. “Im Fleische sein” heißt “im Gesetze sein.” Dem Bösen absterben ist auch dem Gesetze absterben.— Welchen tiefen Haß trägt hier Paulus ihm nach!

Paulus hat durch mehrere Acte das Gesetz als abgethan erklärt, es war ihm der wichtigste Punkt. Was jetzt ein Christ that, er hatte es nicht mehr am Gesetz zu messen, das war todt, wie die. Einer dieser Acte: Christus hatte es erfüllt

Im Gefühle göttlicher Verzeihung und Gnade die eine Argumentation, die andere im Gefühle der innersten Einvergeistung in Christum durch die Taufe. “Aus dem Glauben und durch Gnade”—das Gesetz sollte die Übertretungen erst provociren.

Der Tod Christi wäre im göttlichen Rathschluß unmöglich, wenn es überhaupt eine Gesetzerfüllung geben könnte: “Käme die Gerechtigkeit durch’s Gesetz, so wäre er unnütz gestorben.” Sich vom Geiste treiben zu lassen, sich ihm ganz hingeben, ohne den eignen Willen zu befragen —

Das Gesetz ist die Ursache daß ich gestorben bin. Damit bin ich aber dem Gesetz abgestorben. Wenn ein Christ auch sündigt, so doch nicht mehr gegen das Gesetz, er ist außerhalb desselben “Ich lebe nicht mehr ich, sondern Christus lebt in mir. Was ich noch im Fleische lebe, das lebe ich im Glauben an ihn. Wenn ich jetzt das Gesetz wieder aufnehmen wollte (so daß ich mich ihm unterordne), so mache ich Christum zum Mithelfer der Sünde.”

Die ist noch da, aber sie ist überwindlich: während unter dem Gesetz die unüberwindlich ist: das sündenwirkende Gesetz ist vernichtet (und zwar die Natur nothwendigkeit der Sünde ist vernichtet)

Die Sünde bald als Schwäche und Unvollkommenheit gegen den heiligen Gott—bald als selbstthätiges diabolisches Princip.

p. 204-5 steht die Schärfe der Sache.

Sobald etwas als wahr gilt, hört alles feinere Verstehen auf, z. B. hat die ganze Christenheit ihren Paulus wort- und satzweise zur Erbauung gelesen, aber die eigentliche Dialektik, seine widerstrebenden Gedankengänge, seine eigentliche Noth und crux: also den leidenden und kämpfenden Paulus gar nicht gefaßt: er war todt d. h. er redete inspirirt, als Mundstück Gottes.

Wer ausschließlich einer einzigen Gattung Musik Gehör schenkt, weiß endlich nicht mehr, wie abscheulich sie klingt: mehr noch, er weiß die feineren und guten Sachen nicht mehr von den schwachen und übertriebenen zu unterscheiden und genießt im Einzelnen weniger als man glaubt, im Ganzen freilich hat er das Gefühl der Macht—seine Musik sei die beste Musik und sei durchweg gute Musik: obschon von beiden das Gegentheil wahr ist. Wer nur sich liebt, kann aus dem schlechtesten Geschmack eine Seligkeit empfinden und daraus ein Gesetz, eine Tyrannei machen: le mauvais goût mène au crime.

Wenn die Don Quixoterie unseres Gefühls von Macht einmal uns zum Bewußtsein kommt und wir aufwachen—dann kriechen wir zu Kreuze wie Don Quixote,—entsetzliches Ende! Die Menschheit ist immer bedroht von dieser schmählichen Sich-selbst-Verleugnung am Ende ihres Strebens.

Ich will der fanatischen Selbstüberhebung der Kunst Einhalt thun, sie soll sich nicht als Heilmittel gebärden, sie ist ein Labsal für Augenblicke, von geringem Lebenswerthe: sehr gefährlich, wenn sie mehr sein will.

Die Griechen in alter Zeit hielten Milch und Honig für die Kost der Götter—das waren keine Weintrinkerzeiten. Den Germanengöttern war Meth der Trank, der Unsterblichkeit gab: da haben wir die Trinker. Soma der Eranier ein berauschendes Getränk, das nur im Opfer vorkommt. Also: man bringt im Gedanken die berauschenden Getränke und die Empfindungen der Unsterblichkeit und Leidlosigkeit in Verbindung. Durch den Genuß des Soma hören für den Sterblichen am Ende der Tage alle Leiden der Sterblichkeit auf, sie gehen zur Seligkeit der Götter über.— Die Entrückung bei Milch und Honig: zu denken an Ninon d’Enchos, welche eine Suppe schon berauschte.

Dionysisch—für uns ist der Wein etwas sehr Nüchternes. Und so suchen wir die Ursache des Dionysischen neben dem Wein und nehmen dessen Wirkung höchstens als Symbol. Umgekehrt! Die Wirkung des Weins war das Neue, was man nur wie ein neues Leben und eine neue Gottheit zu fassen wußte—man verstand andere Erscheinungen darnach symbolisch.

Die epileptische Drehwuth, welche die hysterischen Weiber Griechenlands befiel, wurde mit dem Weintaumel verglichen.

Flössen alle Thränen, die jeden Augenblick auf Erden geweint werden, zusammen, es flösse beständig ein starker Strom durch die “Wiese des Unheils”

Alles ist eitel und vergänglich, nichts dauernder Anstrengung werth; also genieße den Augenblick, das Unheil kommt doch—Salomo

Sich ein Unglück aus dem Sinn schlagen, durch heftige Arbeit, heftiges Vergnügen. Epicureer.

ein schlimmes Ding nicht sehen wollen, seine Existenz nicht zugestehen, es ableugnen, umdeuten, seine intellektuelle Ehre in die Leugnung setzen—ein Trostmittel.

Paulus ist ein Fanatiker und Ehrenwächter des Gesetzes gewesen und hat ihm genug thun wollen: aber es gieng nicht! Die! Und dann das Gesetz selbst, das reizte zur Übertretung!— Er hat einen tiefen Haß ihm nachgetragen: es vernichtet zu sehen durch Chr Tod war sein Triumph, der unbesiegbare Feind dieses herrschsüchtigen Menschen war besiegt.

Der Wein hat anders auf die Griechen gewirkt als auf unsere alkoholisirten Gehirne. “Unvermischter Wein macht wahnsinnig” sagten sie.

Falsche Schlüsse: “ich schätze die Menschen gering, folglich schätzen sie mich hoch” “ich fürchte die Menschen nicht, folglich fürchten sie mich”—aber die umgekehrten Schlüsse sind ebenso falsch. Das Schließen ist hier eben das Falsche: es ist als ob ein Kind schließt: ich mache die Augen zu, folglich sehen mich die Anderen nicht.

Die Genies, die ihren Anhängern ein Stück Gehirn ausschneiden, gleich Hühnern, so daß diese dann halbtrunken und schwankend die Reflexbewegungen der Anbetung ausführen.

Die Christen verlernten das Lesen, und wie hatte sich das Alterthum, in seinen Philologen, bemüht, es zu lernen! Aber die Bibel!

Ehemals meinte man, wo Wein sei, da sei Gott. Wo Erhebung ist, meint man noch, sei Gott. Ach, Erhebung ist wie Wein: Alcohol und Narcose.

Unglück der Menschheit und Grund ihres langsamen Fortschrittes ist, daß man die erhebenden und erregenden Dinge höher geschätzt hat als die nährenden.

Wenn die Menschheit uns im Werthe sinkt (z. B. bei Krankheit), sinkt auch unsre Achtung vor ihren Institutionen, “der Kranke ist ein Schuft” und der Heilige auch!

Sagt nicht, daß die Langeweile sie plagt: sie wollen an nichts anbeißen, weil ihr Wille zur Macht nicht weiß, wie er zu sättigen ist—alles andre ist nichts dagegen.

Bei einem Verbrechen: die furchtbare Erniedrigung im Gefühle der Macht, aus einer unbescholtenen eine bescholtene Familie zu werden. Der Gedanke an Feinde quält nie mehr. Nicht Gewissensbisse!

Wesen der Kunst: eine schädliche Funktion wird ausgeübt, ohne daß sie Schaden bringt. Angenehmste Paradoxie.

Racoczi-Marsch der schönste der Welt.

Man verträgt jetzt die Wahrheit schon über jüngste Vergangenheit, weil die Generationen nicht ihre Ansichten auf die vergangenen gründen und so ihre Ehre haben—sondern sie der früheren Ansicht entgegensetzen und so ihr Gefühl von Macht von Unabhängigkeit haben.

Die großen Staatsmänner haben die Phantasie ihres Volkes—dadurch sind sie groß d. h. wirksam: man empfindet im Volk, daß sie das Gefühl von Macht hervorbringen, nach dem man dürstet. Das eine Volk will die Macht mit Prunk und milit Erfolg, ein anderes will sie mit List und diplomatischer Überlegenheit.

Die großen Fürsten und Eroberer sprechen die pathetische Sprache der Tugend, zum Zeichen, daß diese vermöge des Gefühls von Macht, welches sie giebt, unter den Menschen anerkannt ist. Die Unehrlichkeit jeder Politik liegt darin, daß die großen Worte, welche jeder im Munde führen muß, um sich als im Besitz der M zu kennzeichnen, nicht sich mit den wahren Zuständen und Motiven decken können.

Ach es ist unmöglich, mit der Sprache der Wahrheit zu wirken: Rhetorik ist nöthig, d. h. die alte Gewohnheit, nur bei gewissen Worten und Motiven bewegt zu werden, regiert und verlangt die Verkleidung der Wahrheit.

Ich sehe vom Interesse und von der Eitelkeit des Einzelnen und der Völker ab: aber das Bedürfniß, Macht in sich zu fühlen, verschwenderische aufopfernde hoffende trauende phantastische Empfindungen daraus quellen zu lassen—das treibt die große Politik als gewaltigstes Wasser. Man handelt da gegen sein Interesse, gegen seine Eitelkeit (denn man hat vielleicht Sklavendienste zu thun, damit die Nation das Gefühl der Macht haben kann, oder sein Leben, sein Vermögen seine Ehre in Gefahr zu bringen) (Tugend)

Man darf den Völkern selbst die Ruhe und das Vergnügen nicht anbieten, ohne den Lorbeerkranz darum: als ob es im Gefühle der Macht erlaubt sei, ruhig und vergnügt zu sein, sonst aber nicht: ja als ob es eine Pflicht sei, sich so zu zeigen, weil man so sich mächtig zeige.

Die Falschmünzerei des Machtgefühls und das Bezahlen mit falschen Münzen ist das größte Leiden der Menschheit. Die Völker werden so betrogen, weil sie einen Betrüger suchen: einen aufregenden Wein für ihre Sinne, nicht eine gute Nahrung. Die Regierungen sind das Mittel, dem Volke jenes Gefühl zu geben: Männer aus dem Volke gewählt, geben es viel weniger als glänzende Eroberer, kühne Verschwörer, alte legitime Häuser: sie müssen etwas haben, an dem man sich berauschen kann.

Die Kriege sind einstweilen die größten Phantasieaufregungen, nachdem alle christlichen Entzückungen und Schrecknisse matt geworden sind. Die sociale Revolution ist vielleicht etwas noch Größeres, deshalb kommt sie. Aber ihr Erfolg wird geringer sein als man denkt: die Menschheit kann so sehr viel weniger als sie will, wie es sich bei der französischen Revolution zeigte. Wenn der große Effekt und die Trunkenheit des Gewitters vorbei ist, ergiebt sich, daß man, um mehr zu können, mehr Kräfte, mehr Übung haben müßte.

Das Christenthum siegte, wie ein starker Wein siegt; das Alterthum betrank sich, weil es sich nicht mehr stark und froh fühlte und sich an große Aufregungen gewöhnt hatte. Die Vorstellung vom Ende der Welt nahm sich angesichts des römischen imperium höchst phantastisch und berauschend aus.

Eigentlich war es für Paulus consequent zu sagen, durch den Tod Chr und die Vereinigung mit ihm durch die Taufe sei die todt und unser Leib somit ein anderer Leib, der himmlische Leib. Aber das war nicht möglich zu sagen, obwohl in einzelnen Moment er es vielleicht glaubte: aber niemand glaubte es ihm! Wenn die Vereinigung also nicht völlig war—wodurch wird sie das? Glaube und Taufe nicht genug. Warum erst bei der Auferstehung? In Nachahmung Chr! Drei Tage Verwesung?

An der Herrlichkeit Glorie (Ruhm) Gottes theilhaben, Söhne Gottes werden—das ist freilich ein Ziel! Da ist keine Bescheidenheit mehr! Es darf nur ihrer nicht zu Viele geben, sonst ist die Ehre zu gering! Dafür wird gesorgt!

Solche Naturen wie Paulus legen sich alle Erlebnisse nach der Logik ihrer Leidenschaft zurecht. Der Erscheinung von Damasc war der Gedanke vorangegangen: “gesetzt die Christen hätten Recht”—und er hatte die Vortheile geahnt für seine persönliche Pein—vor allem war es ein neuer Versuch, und der Widerwille gegen seinen bisherigen Zustand wurde zu groß. So sah er “Christus”—woher wußte er es! warum glaubte er es, wenn die Erscheinung es sagte? “Warum verfolgst du mich”—es ist nicht vernünftig, sagte sich der kluge Jude.

Paulus als Bekehrer der Heiden: dazu war nöthig “vom Gesetz erlöst zu sein”—stolzeste Aufgabe— —ach der Heilige Paulus! Man sieht bei ihm durch und durch.

Gehorchen, mehr thun als seine Pflicht ist, Lob ablehnen, stolz sein auf Integrität: deutsch. Jetzt haben wir die wüthend gewordene Eitelkeit, und leider sind einige unsrer hervorragenden Denker und Künstler vorangegangen: jeder will mehr bedeuten als sein und macht für sich “Reclame.”

Warum macht die Cultur schwach? Carthago unterlag dem weniger cultivirten Rom, die hohe arabische Cultur unterlag usw. Weil in der Cultur die Phantasie-Befriedigung der Macht zu hoch geschätzt und zu leicht gemacht wird: so daß die wahre Macht schwach wird (Macht über sich selbst usw.)

Wie erhob sich das Christenthum über den Begriff eines “erfüllten Judenthums,” einer jüdischen Spezialität, während die Nation dabei blieb, ihr Ideal sei noch nicht erfüllt?— Das ist eigentlich die persönliche Geschichte des Paulus, den es vor Juden und Judenchristen davon trieb—er wollte nichts mehr mit dem Gesetz zu thun haben. Daß man Christ werden könne, ohne vorher Jude zu werden—war seine Erfindung.— Übrigens war es ein Irrthum: die Christen sind doch Juden geworden.

Soll man denn in der Welt leben, als habe man die Gebote einer höheren Geisterwelt hier durchzuführen und nichts anderes zu thun? Dies könnte geschehen aus Interesse oder aus Eitelkeit oder aus einem Gefühl der Macht (aus der Überzeugung, man gehöre zu dieser Geisterwelt und führe seine eigenen Bedürfnisse durch) Wenn man aber nicht mehr glaubt? Dann leitet uns unser Interesse, unsere Eitelkeit, unser Gefühl der Macht direkt im Handeln, nicht mehr indirekt. Denn alle alten Moralen, so heilig sie empfunden werden mögen, sind aus niederer Erkenntniß entsprungen, sie dürfen nicht mehr herrschen.

Unser Leben soll ein Steigen sein von Hochebene zu Hochebene, aber kein Fliegen und Fallen—letzteres ist aber das Ideal der Phantasiemenschen: höhere Augenblicke und Zeiten der Erniedrigung. Diese schlimme Verwöhnung degradirt den allergrößten Theil des eignen Lebens, zugleich lernen wir die anderen Menschen, weil wir sie nicht in der Ekstase sehen, geringschätzen: es ist ungesund, denn wir müssen die moralen ästhetischen Ausschweifungen bezahlen. Bei tiefer eingewurzeltem Übelbefinden und innerem Mißmuthe muß die Dosis Erhebung immer stärker werden, wir werden zuletzt gleichgültig gegen den Werth und nehmen mit der stärksten Erregung für lieb. Verfall.— Dieser Prozeß ist in der Geschichte jeder Kunst sichtbar: das klassische Zeitalter ist das, wo Ebbe und Fluth einen sehr zarten Unterschied machen und ein wohliges Gefühl von Kraft die Norm ist: es fehlt immer das, was die tiefsten Erschütterungen hervorbringt: deren Erzeugung gehört in die Periode des Verfalls.

Man glaubte an Napoleon, weil man einen Helfer und Beruhiger nöthig hatte; Paulus glaubte an Christus, weil er ein Objekt nöthig hatte, das ihn concentrirte und dadurch befriedigte. Luther bekämpfte die Geistlichkeit, weil sein ernsthafter Versuch, ihr idealer Ausdruck zu werden, ihm nicht gelungen war, ihm nun überhaupt unmöglich und bei jedermann unmöglich erschien. Er verdächtigte die ganze vita contemplativa mit seinen Erfahrungen; er glaubte an die Bibel, weil er nicht mehr an den Papst glauben wollte, er gab sie in jedermanns Hände und lehrte das allgemeine Priesterthum—er haßte eben die Priesterschaft.

Im tiefsten Kummer, klagend und schreiend in seiner Kammer liegen—und da kommen die Menschen herein, wie das grelle Tageslicht: Aufschreiend und sich das Gesicht verhüllend: ach die Menschen! ach die Menschen!

Herumgehen wie verwandelt, mit einer anderen Schwere in den Füßen, beladen mit einer Last, daß man immer niederfallen möchte, die Töne der Andern kommen wie aus einem dicken Nebel, ihre Gründe klingen wie fließende dumpfrauschende Wasser, es ist hell, und dabei die Empfindung der Nacht.

Einem Regiment treu und gewissenhaft gedient zu haben, welches sich zuletzt als ein böses und verhängnißvolles herausstellt—und nicht mehr zurück, nicht mehr rechts und links können—welche Bitterkeit! In der Schlinge seiner arglosen Tugend sich gefangen sehen! Gewissenhaft sein und als sicheren Lohn die Verachtung derer die das Regiment verachten d. h. der Besten ernten! Da auszuharren kann heroischer sein als die Flucht aus dem Kampf und das Preisgeben der Sicherheit und der Güter.

Es giebt Vorstellungen, welche die Aufgabe des Weins haben: sie erheben vergnügen ermuthigen, aber viel genossen erzeugen sie den Rausch und oft genossen ein Bedürfniß, ohne dessen Befriedigung das Leben oede und unausstehlich wird.

Die moralischen Vorurtheile sind immer noch unentbehrlich: es ist zu bedauern, daß man sie noch nicht entbehren kann, denn die Kräftigung, die sie geben, unterhält die Schwäche und Unkraft, gegen welche sie als Medizin eingenommen werden, am sichersten.

Die Ehre einer Geliebten schonen, indem man sich in einem Kreise, wo man über sie spricht, ihr fast fremd stellt, und jetzt eine Beleidigung ihrer zu hören, welche man nicht rächen darf, um ihren Ruf nicht zu vernichten—gräßlich!

Wer die Krallen jener schönen Katzen erfahren hat, die um die großen Künstler schwärmen, ist nicht mehr der Meinung, daß das Genie den Charakter seiner Umgebung verbessere.

Woran liegt es daß die gemeinen Leute, namentlich im Orient glücklich und ruhig sind? Es fehlen ihnen die falschen Phantasie-Befriedigungen, die geistigen Räusche und Ernüchterungen, sie leben geistig gleichmäßig. Nicht der Geist, sondern die Geistigkeit ist die Gefahr.

Was auf jetzige Deutsche wie berauschend wirkt, das sehe man aus den Themata Ws; was auf frühere, aus Schlillers Themata. Man gedenke Corneilles.

Darf ich doch mitreden! Alle die Wahrheiten sind für mich blutige Wahrheiten—man sehe meine früheren Schriften an.

Der Selbstmord ausgeübt an einer ganzen Epoche unseres Lebens, unserer Erfahrungen—alles soll todt sein—und alles soll vergessen sein—alles soll anders gewesen sein als es war! Paulus.

Die Sprache ist undeutlich geworden, weil so große Unklarheit inder Umgrenzung der Begriffe gewüthet hat und das Bedürfniß nach fester Bestimmung nicht gepflegt ist. Also ist die Aufgabe klar.

Ach die Entwerthung der einfachen Freuden! Die Griechen haben damit angefangen; es sei sclavenhaft, sich mit den genügen lassen. Fröhlich soll es zugehen! Das niedere Volk hat recht!— Luxus herrscht im Geistigen, daran kranken wir. Die Wahrheit ist: ihr lebt sklavenhaft in eurer Überarbeitung, in eurem Zwange der Gesellschaft, ihr braucht die Geistigkeit als Rausch: und sie bekommt euch schlecht.

Die Menschen jeder Zeit, welche Kunstbedürfnisse haben, vor allem aber eine tiefe schwere Gemüthsart, fallen dem Künstler zu, welcher tief und ernst ist, und sanktioniren ihn, indem sie ihm ihre Tugenden unterschieben: er kommt dem gern entgegen. Aber bewiesen für den Künstler ist damit nichts.

Die Seele erfüllt von häßlichen Erfahrungen, häß Befürchtung, da muß man freilich anderes von der Kunst verlangen, Reinigung, Durchschüttelung, Vergessen.

Das Nachdenken und die Erfindsamkeit in Bezug auf die elementaren Reize (in Musik und Farben usw.) gehört zum philosophischen Charakter in unserer Zeit: ebenso wie die Naturtreue der Maler. Man geht so weit man kann und ist radikal.

sie verachten die Form: als ob diese Musik das geringste Interesse hätte, wenn sie nicht sich auf dem Hintergrund, der gegensätzlichen Forderung der Form, aufschriebe, gegen ihn abhöbe!

Was ein Künstler an Meinungen Sympathien Antipathien Gewohnheiten Excessen alles nöthig hat, um die Luft sich zu schaffen, in der er seine Produktivität wachsen fühlt, das geht uns alles nichts an: so wenig uns der Boden kümmert, wenn wir Brod essen. Verlangt er freilich, daß wir alles jenes mit ihm theilen, um ganz den Genuß seiner Kunst zu haben, so ist zu antworten, daß der Genuß des größten Kunstwerkes ein einziges verschrobenes Urtheil, eine Verrückung unserer Stellung nicht aufwiegt. Das Kunstwerk gehört nicht zur Nothdurft, die reine Luft in Kopf und Charakter gehört zur Nothdurft des Lebens. Wir sollen uns von einer Kunst losmachen, die ihre Früchte zu theuer verkauft. Hält es ein Künstler nicht in der hellen guten Luft aus, muß er, um seine Phantasie zu schwängern, in die Nebelhöhlen und Vorhöllen hinein, gut: wir folgen nicht. Ebenso wenn er Haß und Neid braucht, um seinem künstlerischen Charakter strenge Treue zu wahren. Ein Künstler ist nicht Führer des Lebens—wie ich früher sagte.

Sich vorstellen, was ein Anderer empfindet, wenn wir dies oder jenes thun—also den Nutzen oder Nachtheil von uns zu berechnen aus dem erschlossenen Nutzen oder Nachtheil eines Anderen, zu welchem ihn unsere Handlung führt—das ist eingeübt im Thierreich in den Mitteln des Schutzes und des Angriffs. Sich die Wirkung auf einen Anderen vorstellen und um des Anderen willen etwas thun—die größte Schule! der Erkenntniß! Dazu hat am wenigsten das instinktive Mitleid geführt, sondern die Angst und deren Phantasie: und ihr Resultat ist vom Hunger (als, Ausgang des Angriffs auf ein anderes Wesen) acceptirt worden. Zu errathen, wie es einem zu Muthe ist, aus seinen Gebärden, ob er fliehen oder angreifen will usw.—ohne die höchste Anspannung des Intellekts durch die Noth hätte man das nicht gelernt. Das Mitleid kommt spät, nach dem alles gelernt ist, es spannt den Intellekt nicht an; es ist für die Kenntniß des Menschen ziemlich unproduktiv.

Die Liebe phantasirt über den Anderen: ihr geheimer Impuls ist, im Anderen so viel Schönes als möglich zu entdecken, oder ihn sich so schön als möglich zu denken. Die Illusion ist hier also eher ein Vortheil. Die Furcht will errathen, was der Andere ist, was er kann und will: die Illusion wäre der größte Nachtheil. Also die Erkenntniß des wahren Menschen ist viel mehr durch Furcht als durch Liebe (Mitleid) gefördert worden.

Ich kenne jene schwellende Brust, jenes Herablächeln auf die irdischen Dinge, jenen heißen Strom, den stolzen Tritt des Fußes, jenes glühende verachtende und hoffende Auge —

Wenn man bedenkt, wie viel Schmerz man übernehmen, wie viele man sich anthun muß, wie fehlerhaft es wäre, die sofortige Befriedigung zu wählen; so ergiebt sich, daß auch im Verhältniß zu anderen Menschen wir Leid machen müssen und nicht gleich befriedigen dürfen d. h. daß das Mitleid uns nicht beherrschen, sondern unsere Einsicht über den Nutzen über das Mitl herrschen müsse.

Die Männer gründen die Ehe, um das Gefühl der M zu haben: die Frauen auch (unabhängig sein) Aber sie irren sich beide. Die Liebe ist kein Grund zur Ehe, eher ein Gegengrund: ein tiefes Gefühl verbirgt sich.

Ich habe meine Schriften jederzeit mit meinem ganzen Leib und Leben geschrieben: ich weiß nicht, was “rein geistige” Probleme sind.

Plato wurde ungeduldig, er wollte am Ende sein. Und warum? Sein Gefühl der Macht wollte Befriedigung, jener starke politische Trieb. Die Kürze unseres Lebens verlangt, daß an einem Punkte die Höhe eintritt und das Ziel erreicht ist: sonst blieben wir ewig in der Schwebe und das hält ma nicht vor Ungeduld aus. Individuell nothwendig der Anschein der Wahrheit.

Plato hielt sich nicht in der Bahn des Socrates, die ersten Eindrücke des Heraclit schlugen vor, Pythagoras war das geheim neidisch angeschaute Ideal.

Wenn die Alten von Nothwendigkeit: reden, so meinen sie das Reich, wo es beliebig zugeht (zufällig), wo nicht auf jede Ursache ihre Wirkung folgen muß. Nur der teleologische Bereich, wo die Gottheit ihre Spuren sichtbar werden läßt, macht eine Ausnahme: der Geist bringt Ordnung und Regelmäßigkeit hinein.— Umgekehrt die neueren, welche im Geist das Princip der Freiheit sehen, in der Natur den Zwang.

Man glaubte, wenn man die Eigenschaften eines Dinges verallgemeinerte, auf seine Ursache zu kommen: und die allgemeinste Verallgemeinerung müßte die Ursache aller Dinge sein. So sollte die Vollkommenheit an sich existiren als Wesen, aus dem dann die Tugenden und die tugendhaften Menschen zu erklären seien.

Ich weiß so wenig von den Ergebnissen der Wissenschaft. Und doch scheint mir bereits dies Wenige unerschöpfbar reich zu sein zur Erhellung des Dunklen und zur Beseitigung der früheren Arten zu denken und zu handeln.

Im hingebenden und trotzigen Gefühle der Jugend hängt man sich gerade an jene Lehrer und Männer, die unseren Kräften fremd sind und sich auf den Gebieten erheben, wo wir unsere Mängel fühlen. So triumphiren wir durch unsere Parteinahme über den Zufall, gerade in dem und jenem arm und niedrig geboren zu sein. Später halten wir uns an unsere starken Seiten, weil wir hier allein tüchtig arbeiten bauen können und Meister werden wollen.

Je mehr wir begreifen, wie unsere Werthschätzungen entstanden sind, um so mehr verringert sich ihr Werth und das Bedürfniß nach neuen Abschätzungen stellt sich heraus. Das Studium der ersten und letzten Fragen z. B. verliert jene centnerschwere Bedeutung, wenn wir sehen, durch welche Irrthümer wir unser gegenwärtiges Befinden und ewiges Heil daran gehängt haben.

Daß sich Schopenhauer’s Lehre vom “Willen” so leicht einschmeichelt, liegt darin, daß wir auf das Wesentliche derselben schon eingeübt worden sind—durch den jüdischen Begriff “Herz,” wie er uns durch Luther’s Bibel geläufig geworden ist. Die Empfindung, daß uns etwas leicht fällt und an lauter schon vorhandene Empfindungen anknüpft, gilt uns als Zeugniß der Wahrheit.

Hat einer einen jener großen Aufschwünge ins höhere Reich der Geister gemacht und ihn darstellen können, da macht die Menschheit den Versuch, ihn in sich aufzusaugen: d. h. Viele versuchen in der gleichen Richtung zu fliegen und erst spät beruhigt sich die Begierde. Es sind die Moden im großen Stile, namentlich für die Ehrgeizigsten. Es war die Art, wie man ehemals reiste und Abenteuer suchte.

Die Wissenschaften repräsentiren die höhere Sittlichkeit im Vergleich zu den Welträthsellösern und Systembauern: die Mäßigung Gerechtigkeit Enthaltsamkeit Friedfertigkeit Geduld Tapferkeit Schlichtheit Schweigsamkeit usw.

Die Kunst hat auch die Phantasie-Befriedigung: und es ist diese unschuldiger und harmloser als sonst, weil die Schönheit den Maaßstab des Maaßes mitbringt: sodann weil die Musen sagen: “Wir lügen.”

Was bestimmt uns zu so rascher Verallgemeinerung, daß wir nach Einem Zuge uns den Menschen denken und schlechterdings niemand sein Bild eines Andern unausgeführt lassen will? Die Furcht und die Gewohnheit der Furcht: “er zeigt diesen Zug—wie, wenn er immer so wäre? Nehmen wir es der Vorsichthalber an, nämlich wenn es ein gefährlicher Zug ist!”

Die Thiere welche durch eine entsetzliche Buntheit aller Augen auf sich ziehen, werden trotzdem sehr in Ruhe gelassen: sie haben alle eine böse Waffe, ein Gift und dergleichen—Gleichniß.

Wenn wir eine Handlung im Gefühle der Macht thun, so nennen wir sie moralisch und empfinden Freiheit des Willens. Handlungen im Gefühle der Ohnmacht gelten als unzurechnungsfähig. Also die begleitende Stimmung entscheidet, ob etwas in die moralische Sphäre gehört “gut oder böse” ist. Darum dieses unaufhörliche Bemühen um Mittel, diesen Zustand herbeizuführen: es ist der menschliche!

“In Macht Böses thun ist mehr werth als in Ohnmacht Gutes thun” d. h. das Gefühl der Macht wird höher geschätzt als irgend ein Nutzen und Ruf.

sie begeistern sich in der Jugend einmal und sind dauernd dafür dankbar, während sie den Gegenständen dieser Begeisterung ferner werden: aber an einer Kritik hindert sie die Pietät. Die Heiligsprechung nimmt zu im Verhältniß, daß die Begeisterungszeit ferner wird und wir den Objekten uns entrückt fühlen. “Was uns einmal so erhoben hat, muß die Wahrheit gewesen sein” “Jetzt stehen wir fern und können es nicht mehr prüfen: aber damals waren wir ganz darin zu Hause.” Der Wahn, daß was erhebt, wahr ist und daß alles Wahre erheben muß, ist die Folge von der Verachtung des Irdischen Materiellen als des Unwirklichen und des Geistigen und des jenseits als der wahren Welt, von wo aus alle Regungen kommen, die erheben.

Wenn die Geschichte von Christus in diesem Jahrhundert sich ereignet hätte, so würde der für verrückt gelten, der das glaubte, was jetzt noch viele davon glauben.

Alle Griechen (v. Gorgias Plato’s) glaubten, der Besitz der Macht als Tyrann sei das beneidenswertheste Glück: die Ruchlosigkeit desselben vorausgesetzt. Alle waren bemüht, das Entstehen dieses Allerglücklichsten zu verhindern und, wenn er existirte, ihn zu hindern oder zu vernichten. Das höchste Glück, an das jeder glaubte, wurde ganz in das Gefühl der Macht gelegt: dieser Zustand aber als das absolut Unsittliche (Sittenfeindliche d. h. Individuelle Egoistische) behandelt. Man verabscheute und fürchtete den Glücklichen: in seinem Übermuth schont er niemanden. Allmacht wäre in ihren Augen vollendete Rücksichtslosigkeit und Teufelei, nicht zwar Lust zu schaden, sondern Opferung Aller für die Lust des Tyrannen. Ganz so verfährt nun auch der Tyrann des Geistes, er ist der Glücklichste und Gewissenloseste.

Gerecht sein ein fortwährendes Opfer, nur zu ertragen in Hinsicht auf den Ruhm bei der Gesellschaft (d. h. auf ein Gefühl der Macht): ohne diesen Erfolg gerecht sein wäre das entsetzlichste Loos. Das ist griechisch gedacht. Aber ohne gerecht zu sein (ohne diese Mühen und Aufopferungen) den Lohn der Gerechtigkeit, den Ruhm haben erschien als das größte Glück. Der praktische Ausweg (da der zum Tyrannen gewöhnlich verschlossen war) war: der Schein der Gerechtigkeit: so wie Napoleon in Worten und Handlungen den edleren Trieben seinen Beifall, ja Lohn zollte und so ihren Glanz für sich gewann. Die Gleichheit der Bürger ist das Mittel zur Verhinderung der Tyrannei, ihre gegenseitige Bewachung und Niederhaltung. Hätte man den Ring des Gyges, so wäre ein jeder ungerecht.— Offenbar haben diese Gleichen über das Glück des Tyrannen wild phantasirt, es war die Begehrlichkeit ihrer Phantasie; noch in der Tragödie ist es des großen Paradoxons, “König sein und unglücklich,” “nicht einmal den Perserkönig beneiden” Ausdruck. Ausdruck. Das Gefühl der Macht reiche aus, alle Mühsal des Regierens, alle Furcht usw. weit aufzuwiegen (Xenophon’s Hiero ist die sokratische Paradoxie, daß nicht viel am Glück des Tyrannen ist!) Der Tugendhafte sei der glückliche—das klang wie verrückt : die Enthaltung war ja so lästig! Zuletzt blieb aber der Tugend stolz des Stoikers übrig, der König und Weise ist: das neue Gefühl der Macht: man kann ihn mit nichts unterwerfen, er regiert.— Jede Philosophie hatte ihre herrische Seite: die Epicureer triumphirten, den Acheron besiegt zu haben und die Todesfurcht, die Furcht vor der Natur: also Herren der Natur zu sein.

Der Hauptvorwurf Plato’s geht nicht gegen die Sophisten sondern gegen die Dichter: sie lenken die Jünglinge, welche für Höheres angelegt sind, auf die Bahn des politischen Ehrgeizes—während er sie auf die des philosophischen Ehrgeizes bringen möchte. Die gewöhnliche Art der Befriedigung des Machtgefühls ist der tiefe Schatten, welchen Plato sieht: er will eine andere zeigen. Jetzt könnte man den Vorwurf wiederholen, aber umgekehrt. Die Philosophen befriedigen den Stolz der Jünglinge, wie die Dichter—sie bringen sie ab von der Wissenschaft.

Für mich erdacht und für jene aufgeschrieben, welche einer herzlichen und feinen Antheilnahme an menschlichen Dingen ebenso fähig sind, als sie sich vom zudringlichen Gelüst des Reformators und Sittenpredigers frei wissen—so mögen diese Gedanken

Mill über den platon Philos der, gleich den Göttern, über die Erde erhaben ist und im Anschauen der wahren Dinge lebt, p. 67.

Die Rangordnung der denkenden Geister ist erst noch zu machen. Bisher hat man die Philosophen zu sehr als Künstler behandelt, ihre Gabe der Darstellung, ihre Phantasie, ihr Colorit-gebenkönnen als Argumente ihrer Genialität behandelt: aber den Grad ihrer Gerechtigkeit, Selbstbändigung außer Acht gelassen: eigentlich sie außerhalb der Moral beurtheilt. Ihre Wirkung entschied, und wer auf die empfänglichsten Menschen, solche welchen ihr Dank rhytmisch über die Lippen quoll, wirkte, galt als der größte: also der Begeisterer der Jugend!

Ach diese Erbärmlichen, welche glauben, die Menschheit möchte in Kürze zu klug werden, und es möchte um ihren Einfluß, ihren Ruhm geschehen sein!

Alle jene Wesen, die ihre Leidenschaft verschlingt Werther Tasso Tristan Isolde rufen uns zu: sei ein Mann und folge mir nicht nach!—und das rufen auch die Menschen der philosophischen Leidenschaft, welche individuell höchste Macht durch Erkennen begehren, Alchymisten sowohl wie Platoniker usw.

Der Impuls, sich zu opfern, gilt für gut. Er ist es an sich nicht: wie sollte Schaden thun irgend jemand anderem (in diesem Falle sich selber) an sich gut sein? Und noch dazu ist dieser Schaden ein so überflüssiger! nichts als ein Gelüst der Herrschsucht und des Trotzes gegen sich, welches sich nicht vernünftig zu befriedigen weiß.

“Wille zum Uriniren” d. h. es giebt einmal einen Druck und Zwang, zweitens ein Mittel, sich davon zu befreien, drittens eine Gewöhnung, es anzuwenden, nachdem es von dem Verstande an die Hand gegeben ist. An sich hat jener Zwang und Druck nichts zu thun mit jener Entladung der Harnblase: er sagt nicht “ich will” sondern nur “ich leide.”

Schopenhauer’s Lehre ist eine verkappte Teleologie, aber die eines bösen und blinden Wesens, welches Zwecke erstrebt, die nicht zu bewundern und nicht zu lieben sind. Schien es bei der früheren Teleologie, als ob der Kopf des Universums und die hellste gerechteste Einsicht in ihm die Welt und die Menschen gemacht habe—wo man nicht begreifen konnte, warum beide nicht um etwas vernünftiger und gerechter ausgefallen sind—, so scheint bei Schopenhauer der Unterleib des Universums die Wurzel der Dinge zu sein: und die Begierden desselben erfinden sich erst einen Intellekt, um sich mit seiner Hülfe bessere Nester zu bauen. Eins ist so falsch wie das Andere: aber das Letztere ist unklarer, weil es vom Wollen redet ohne von vornherein einen Intellekt anzunehmen, der sich vorstellen konnte was er will: einen solchen Willen in’s Blaue (oder in’s Dasein!) giebt es nicht, es ist ein leeres Wort.

Vita contemplativa.
Fingerzeige und Wegweiser
dahin.

Vom Leben der Denker.
Moralische Fragen.

Vademecum Vadetecum
Gedanken über die individuelle Sittlichkeit.

Die moralischen Vorurtheile.
Das Gefühl der Macht.

Die Erlösung.
Was zu verlernen ist.

Wie sich Räuber und große Fausthelden zu Soldaten verhalten, so Philosophen zu wissenschaftlichen Menschen. Freilich: die ersteren machte man zu Heroen, diese zu Genies!

In den wissenschaftlichen Menschen leben die Tugenden der Soldaten und ihre Art Heiterkeit—es fehlt ihnen die letzte Verantwortlichkeit. Sie sind streng gegen sich, gegen einander und erwarten für das Gute nicht, gelobt zu werden. Sie sind männlicher und haben eine Vorliebe für Gefahr, sie müssen sich tüchtig machen, das Leben für die Erkenntniß aufs Spiel zu setzen: sie hassen die großen Worte und sind harmlos, und etwas geckenhaft.

Ich werde von der größten Krankheit der M sprechen und will zeigen, daß sie aus der Bekämpfung anderer Krankheiten entstanden ist: daß das anscheinende Heilmittel auf die Dauer Schlimmeres erzeugt hat, als das ist, was durch dasselbe beseitigt werden sollte.

Werden sich meine Leser einen einzigen Gedanken und diesen in hundert und aberhundert Wendungen und Beleuchtungen gefallen lassen? Aber es ist ein Erforderniß der allgemeinen Gesundheit, und man hat Härteres in ihrem Dienste gethan als ein Buch zu lesen, das nicht zu den unterhaltenden gehört.

schwärmerische mädchenhafte Empfindungen von sogenannter Seligkeit, Träume von bekehrten und geretteten Wüstlingen, Treue bis zum Sprung ins Wasser, und der Geliebte selber etwas Furchtbares Unheimliches, ein Mann unbekannter Unthaten, aber ein Übelthäter ohne Schuld, der zugleich ein verkappter Gott und Prinz ist, und alles in sehr reizvoller Natur—das sind jetzt die Erholungen des eisernen Deutschlands.— Böse Harmonien, wüthende Rhythmen und unsägliches chromatisches jammern, der Wechsel aller Tonarten als Sinnbild der Unbeständigkeit aller Dinge unter dem Monde—so wird die Wirklichkeit beschrieben.

Ungarische Rhapsodie II—eine so gute und zugleich so ausgelassene Musik, als ob Gott des Teufels geworden sei.

Die “Erkenntnisse mit Einem Schlage,” die “Intuitionen” sind keine Erkenntnisse, sondern Vorstellungen von hoher Lebhaftigkeit: so wenig eine Hallucination Wahr is

Der Dünkel, das Gefühl der Macht ist oft ganz unschuldig und gebärdet sich wie ein Kind, ohne von gut und böse zu wissen.

Ehemals meinte einer Wunder wie weit er von sich aus gekommen sei, heute unterschätzt mancher umgekehrt sein eigenes Zuthun und sieht nur auf sich Gewirktes.

263. Народ, или, вернее, те немногие люди, которые имеют привычку посещать театр, воспринимают происходящее там как сказку и торжественно уверяют нас, что это не что иное, как миф, что все это вполне серьезно и не лишено философских тайн.

264. Мы требуем от музыки, чтобы она была сказочной, причудливой и непонятной; о таких вещах предыдущие эпохи не имели вообще никакого представления. Да, праздничная, радостная, дружеская, задушевная, торжественная! Но

265. У каждого времени есть свой рассказчик тысячи и одной ночи. В наше время это Вагнер; есть вещи, в которые мы не верим, которые не считаем возможными, — зато любим смотреть на них в театре, будто бы они и в самом деле реальны.

Моральные предрассудки.

ЧТО СЛЕДУЕТ ЗАБЫТЬ.

2. Все успехи индивидуумов становятся бесполезными вследствие случайности браков, потому-то у человечества ничего не получается. А заключать браки должен бог!

7. Иллюзии взрастили в человеке в том числе и те потребности, которые истина не в состоянии удовлетворить.

Байрон говорит: «если бы Колридж не загубил свой прекрасный талант трансцендентальной философией и немецкой метафизикой, он бы стал величайшим поэтом своего времени»

10. Моральные предписания во времена образованности становятся все более неопределенными, одновременно представления о боге все более тускнеют. Область морального все более сужается (повсюду, где успех становится контролируемым и где начинается познание, перестают действовать моральные масштабы). В этих условиях мораль находит убежище в «идеальном» и т.д.

11. Сколько иллюзий требуется человеку для беззаботной жизни!

12. Там, где мы перестаем что-либо понимать, мы становимся высокопарными. Мораль от этого только выиграла.

Как же следует действовать? Для чего следует действовать? Но чем выше мы поднимемся, тем более произвольным будет решение — и тем большую авторитарность ему придется искусственно придать. Чем больше патетики придают целям и средствам, тем меньше ясности в них самих.

21. Доказательство в пользу обычаев заключается не в том, что из них следует, а в случайностях, постигающих общество. Если на него обрушивается несчастье, люди полагают, что согрешили или что следует приучиться к новым обычаям.

23. Против того, кто вне общины, не действуют никакие обычаи. Здесь имеет место страх перед индивидуумом и сострадание к нему. Внутри общины страдающий является объектом не сострадания, а недоверия: вероятно, он в чем-то согрешил. Болезнь есть явление демоническое. — По отношению к врагу сострадание возникает на почве презрения, отсутствия необходимости бояться его.

24. Добродетель буддистов: присовокупить к своему страданию страдание другого (при том что все наполнено страданием). Добродетель Христа — взять на себя кару за грехи, а добродетель христианина — в добровольном страдании по примеру Христа (не в сострадании —). Таковы истоки морали, имеющей целью индивидуальные последствия. Таков прогресс. Суеверное убеждение, будто страданием можно искупить вину, есть явление мистическое: не устрашение, не месть, но очищение от скверны.

25. Новая мораль начинается тогда, когда общество и государство перестают жить в страхе перед врагами и нравы смягчаются, т.е. на передний план выходит индивидуум, то, что противоречит нравственности. В центре внимания оказываются индивидуальные последствия, в первую очередь те, что связаны с суеверием.

28. Две морали индивидуумов: а) жить так, чтобы стать совершенно похожим на распространенный в данном обществе тип («как его отец», изречение спартанцев) или б) жить так, чтобы выделиться среди себе подобных. В первом случае непохожесть на общепринятый тип воспринимается как недостаток, а цель труднодостижима. Во втором случае равенство считается вещью легко достижимой и отнюдь не приносит почета.

29. В Германии испытывают ни с чем не сравнимое благоговение перед незрелыми или выродившимися талантами, их называют «гениями»; немцы вообще очень восприимчивы к красочным эффектам духа, отсюда вкус к романтической экзотике. Они не «наслаждаются» совершенством, прелестью и свободой ума: здесь говорят esprit и т.п.

30. Безумец и калека в роли комедианта. Ужасающий пример Дон Кихота. Гефест на Олимпе.

32. Ценность вещи возрастает, если усиливается почитание, т.е. если теряют из вида пользу вещи для индивидуума и принимают во внимание лишь то, скольким индивидуумам она была чрезвычайно полезной (или казалось таковой). Тогда верят в ее большую силу.

33. Немецкое простодушие! и все эти выродившиеся таланты разыгрывали с ним настоящую комедию! Во Франции его погубил двор, в Германии гении (в том числе Бетховен).

Во времена греческой трагедии проблема заключалась в следующем: каким образом могли происходить столь отвратительные вещи, в то время как те, кто их совершал, были героями, а не преступниками? Это было великое упражнение в психологии Афин.

Пристрастие к отвратительным темам: изнасилование, кровосмешение и т.п. — почему?

Неловкие жесты и слова, употребленные для отрицания, воспринимаются как оскорбление, когда ты хочешь сказать что-то от чистого сердца, например: «не говорите мне комплиментов».

Детоубийца совершает свое дело из боязни позора, принося своему страху величайшую жертву. Если бы общество не позорило и бесчестило женщину, ребенок бы остался жив. Адам Бид.

Утаивание совершенного поступка как изначально — моральное явление: с точки зрения общества оно должно быть искоренено из жизни — как и укрывательство преступника.

Ценность морали можно определить, лишь измерив её какой-то меркой, например пользы (или счастья), однако пользу, в свою очередь, также нужно чем-то измерить — всё относительно, абсолютная ценность — это чушь.

Разум как первопричина моральных чувств — и влияние моральных чувств на развитие разума!

Обращение «мой господин» показывает, в какой степени подчинение льстит всем людям и насколько каждый желает, чтобы его считали великим, господином.

Шопенгауэр, столь далекий от отрицания, был, однако, достаточно порядочным, чтобы никогда не лицемерить и не ставить себе это в заслугу; последнее непременно делают честолюбивые художники, надеющиеся таким образом превзойти других. Актерская игра, использующая аскетический и чудодейственный материал, служит примером индивидуального лицемерия.

Риторика — такое же искусство, как и архитектура: польза — его главная норма (а поскольку риторика как искусство действует сознательно, она упраздняет действие своей собственной пользы или ставит эту пользу под вопрос. Или же наоборот?). Нам следует при этом не думать о пользе, а позволить исподволь вести себя к тому, что принесет нам пользу.

Нет! Оратора и актера следует сравнивать: 1) рассчитывает на эффект, 2) изображает эффект.

Шекспир и Эсхил, поэты разносторонние, преклоняются перед высшими людьми, имеющими лишь один талант, — поэтами своего времени. Гёте преклоняется перед Шекспиром — но не театральным автором, а как истинный последователь Руссо — перед беспредельностью природы в нем. Таковы вкусы эпохи.

Ах, человеческий интеллект! Ах, «гений»! Не такое уж большое дело создать «Фауста», шопенгауэровскую философию или Героическую симфонию!

Быть справедливым — ничто! Все течет! Чтобы увидеть, нам нужны поверхности, ограниченные пространства!

Факт — это вечный поток. Государство пытается создать из своих граждан нечто, имеющее непреходящий характер, мораль из каждого индивидуума желает сделать нечто прочное. Память служит фундаментом для этой мнимой устойчивости (изо дня в день, из поколения в поколение), так учат отвращению к переменам.

Слепой крот произошел от крота с хорошим зрением — действие темноты на зрительные нервы.

В морали до сих пор никогда не было даже периода гипотез: в наше время они необходимы; диапазон возможностей, из которых могла бы брать свое начало мораль, ныне ограничивается лишь фантазией. Я сделаю почин; весьма скептически!

Когда-нибудь «наследственность» также будет считаться последним прибежищем неясного и мифического; пока же она служит чем-то еще.

Тот способ, с помощью которого один ставится в духовную зависимость от, весьма парадоксален и сам по себе отнюдь не очевиден.

Гёте в немалой мере гордился теми усилиями, которые ему пришлось приложить, чтобы не поддаться вольтеровскому взгляду на природу. — Он заблуждался, и это характерно для реакции.

Исходящая от гения похвала доброте у Шопенгауэра была красивым жестом.

Человек, существо удивительно трусливое, лишь под давлением обстоятельств пробует что-то новое. Если это ему удается, он повторяет его до тех пор, пока оно не превратится в обычай, который он объявит священным.

Разве созерцательные люди не станут превратно оценивать людей деятельных? Так можно ли от них ожидать глубоких познаний в отношении истории? Но есть вернувшиеся назад люди действия: это их дело.

Высшее счастье, как обнаружили Платон и Аристотель, заключается не в интуитивном познании (гениальность Шопенгауэра), а деятельный диалектический ум — вот источник этого счастья. — Кстати, суждения о том, что высшее счастье заключено именно в этом, являются субъективными — но я бесконечно благодарен таким субъектам.

Люди, живущие в одиночестве, на удивление часто терзаются по поводу своего характера; но ведь не характер, а одиночество и есть как раз то, отчего они страдают. Тому, кто не хочет с этим смириться, следует вернуться в поток жизни, в котором «формируют собственный характер», тогда как одиночество его изнуряет. — Говорят, нужно приучить себя к общению с мертвыми; это сохраняет характер. Нет, в уединение должно уходить, лишь уже сформировав характер — не раньше!

Подобно монашенке отказаться от мира, не зная его, — значит оказаться в одиночестве бесплодном, а может быть, и мрачном, самоотверженном — но vita contemplativa не должна иметь ничего общего с самоотречением, ее следует избирать лишь тем натурам, для которых vita practica была бы отречением, отказом от самих себя.

В конечном счете vita contemplativa совсем не обязательно должна быть одинокой: она возможна даже в форме брака.

Тот, кто выпил крепкого кофе, не только выглядит более оживленным, если взглянет на себя в зеркало, но и более живо вглядывается в свое отражение (видит в себе больше, чем обычно).

Пасть ниц перед божеством, всецело положиться на его милость, быть на верху блаженства от его подачек, пресмыкаться перед ним, как собака, — вот что считалось высшей задачей человека! Из-за этого любовь как моральный принцип на все времена стала несколько подозрительной. То, что прежде воздавалось божеству, теперь гению, властителю, женщине — —

На мой вкус — слишком много фальшивых бриллиантов.

Не лишенные эгоизма действия возникли (через забывание) благодаря наследственности, а постоянная мысль о других как мерило наших поступков.

Мы делаем ради других так много, почти всё, так что поступки, во время которых мы думаем только о себе, представляют собой исключения; эгоисты суть наибольшее из исключений.

Даже учтивость, эта (китайская) добродетель, является следствием мысли: я делаю добро другим, потому что это полезно мне — однако это «потому что» предано забвению. Но благорасположение не возникает на уже упомянутом пути через забвение. — И все же учтивость — явление весьма сходное. Китайцы ввели в обиход семейное чувство (детей к родителям), римлянам было более свойственно чувство отцов по отношению к семье (долг).

говорят неоплатоники, т. е. полезное приносит большую пользу, чем истина — что естественно. Если конечная задача — сохранение и поддержание счастья, пусть тогда истина попробует выстоять в споре с заблуждением. В конечном итоге человечеству так или иначе придется приспособиться к истине, точно так же как оно приспосабливается к природе, хотя вера в вездесущесть сил, преисполненных любви, была приятнее. Тогда количество обманчивых надежд, а следовательно, и разочарований, будет меньше, а поводы для утешения станут более редкими, чем сейчас.

В наше время философы — это искусные декораторы науки, они придают природе эффектное оформление.

Главные постулаты: в природе нет никаких целей, не существует никакого иного разума, кроме разума человека и человекоподобных существ, нет ни чудес, ни провидения, не существует никакого творца, нет ни законодателя, ни вины, ни возмездия.

Лютер отрицает, что «пресловутые духовные подвиги святых» угодны богу, — довольно язвительно. Угодны лишь 10 заповедей.

(Baum 243) Лютер: иметь что-то, чему человеческое сердце может доверять во всем, значит иметь бога. Согласно Фоме Аквинскому, человек в силу недостатков, которые он ощущает, нуждается в высшем существе, которому он подчиняется и которое может ему помогать и руководить им: в боге. — Оба считают существование бога необходимым, потому что люди нуждаются в нем. Им вторит г-жа фон М., считающая, что жизнь была бы невыносима, если бы все имело лишь конечное физическое значение. В действительности все наоборот: поскольку мы привыкли верить в бога или в этический смысл существования, мы полагаем, что «человеку» они необходимы, в противном случае жить было бы невозможно. Кстати, отсюда вытекают всего лишь «необходимые представления», а не необходимость наличия бога или этического смысла существования.

Среди созерцательных натур 1) религиозные люди более всего способствовали тому, чтобы осложнить жизнь людям практическим, 2) художники обычно несносны как личности, что и следует вычесть из пользы, которую приносят их произведения, 3) философы были и тем, и другим одновременно, да еще с примесью диалектики, отчего они стали скучны для практиков, 4) мыслители

Когда Лютеру не удалась монашеская жизнь и он почувствовал себя неспособным к святости, он направил свой гнев против vita contemplativa; человек мстительный и властный, он перешел на сторону vita practica — хлебопашцев и кузнецов.

Я полагаю, что если бы мы, со всей нашей традиционной умеренностью и воздержанием, кротостью и чувством справедливости, перенеслись в полуварварские условия 6—10 веков, нас бы почитали как святых.

Ах, какое чувство глубокого унижения охватывает меня, когда я слышу болтовню курортного общества, или вхожу в обеденный зал, где сидят молодые люди, или беру в руки газету.

Представим себе, что хороший врач попадает к дикарям и выступает в роли колдуна, — каким превосходным колдуном был бы он по сравнению со всеми другими! Точно так же любой хороший историк нашего времени намного превосходит любого пророка!

Цели зачастую суть непроизвольные, но весьма желанные результаты, при помощи которых мы задним числом оправдываем перед разумом совершаемые нами поступки.

Не позволять погибнуть тому, что существует с давних пор, — весьма предусмотрительно, ведь любое развитие совершается столь медленно, да и сама почва столь редко бывает благоприятна для насаждения. Придать иное направление действию существующих сил!

Музыка театральная (— не «драматическая музыка») губит музыкальный вкус, подобно тому как сам театр ослабляет удовольствие от поэзии (здесь не хватает уединенности, природы, подлинной жизни, есть лишь пышность да сборище бездельников, скучища).

Смешанный, нечистый характер людей искусства: они тщеславны и бесцеремонны, исполнены яростного соперничества со всем, что имеет авторитет, и даже с тем, что дельно и достойно уважения, они неразборчивы в средствах, злоречивы, коварны — совершенно как Наполеон, но с ним не чувствуешь лукавства, ведь он знает, чего хочет, и не строит иллюзий на свой счет. Спекуляции, рассчитанные на массы, на энтузиастов любого рода, этот страх перед духом и моралистской наукой (Наполеон не терпел, чтобы о де Траси и Кабанисе говорили хоть в каком-то смысле) — все, что могло бы задеть инстинкты главных сторонников и фанатиков, извлекается на свет и предается поношению, объектом ненависти становится сам мотив искусства, и наоборот: посредством искусства проповедуется фанатизм, неистовая любовь до самой смерти. Люди, в собственной жизни совершенно инертные, становятся поборниками наиболее крайних фанатических добродетелей (например непорочности, святости, безусловной верности) — все становится школой фанатизма, искусство, мнения, приверженцы.

Все морали и законы направлены на то, чтобы насаждать привычки, т.е. в отношении многих поступков упразднить вопрос «почему?», чтобы они совершались инстинктивно. В долгосрочной перспективе это не что иное, как посягательство на разум. Кроме того, «действие по привычке», действие, совершаемое из-за инертности, по первому побуждению, это одновременно и страх перед необычным, перед тем, что делают другие, т.е. посягательство на личность. Вырастить расу, обладающую сильными инстинктами, — вот чего желает мораль.

Немцы говорят о «моральных чувствах», англичане — о «моральных суждениях». Так, для Милля «сострадание» относится не к моральным феноменам, а к феномену «любезности», оно есть предмет «симпатии»; великие стоики даже называли его неморальным. Для чувств не существует «ты обязан», но лишь «я должен»; но что же станет с чувством долга, если человек скажет себе: «я должен это сделать, невзирая на то, обязан я или нет», «я не могу иначе». Именно это и восхищает немца, например, в Лютере: не то, как человек склоняется, подчиняется закону, а то, что он вопреки всем заповедям и запретам остается верен себе, т.е. в Германии восхищаются индивидуальным поступком, скорее всего потому, что для боязливого и покорного немца это большая редкость.

Когда я говорю: «этот человек мне нравится, я ему симпатизирую», — это, по утверждению Шопенгауэра, морально! И снова антипатия — неморальность — как будто не по одной и той же причине мы испытываем симпатию к одному человеку и антипатию к другому! Следовательно, человек нравственный непременно должен быть неморальным! — Скорее чувства симпатии и антипатии никогда не относили к морали, это своего рода вкус — и Шопенгауэр смеет требовать, чтобы мы имели вкус ко всему живущему? Это был бы невероятно грубый, вульгарный и неразборчивый вкус, которому все впору!

Если практический идеалист не обладает инстинктивным скептицизмом, он становится тщеславным шутом и в конце концов воображает себя сыном божьим.

В интересах человека именовать то, что он отвоевал у своей личной пользы и принес в жертву общему благу, самыми высокими словами; те, кто жертвует лишь малым, настойчивее всего требуют моральных восхвалений. Тот, для кого жертвовать естественно, желает, чтобы об этом говорили просто, даже несколько пренебрежительно: в этом случае его жертва не бросается в глаза и втайне может быть повторена неоднократно. Лучшие люди заинтересованы в умалении моральных оценок.

Другим же необходимы возвышенные моральные жесты, это те полуактеры, для которых важно, что они значат, а не что они есть.

Когда человек, чья жизнь полна прелюбодеяний и разврата, восхваляет целомудрие, у него есть на то все причины: ведь целомудрие сделало бы его жизнь куда более достойной; эрос для него не что иное, как дикий, ненасытный, беспутный демон. Но тот, для кого эрос есть нечто иное (например Анакреонт), не видит в целомудрии ничего столь достойного почитания.

Подобно тому как природа не преследует никаких целей, так и мыслитель не должен думать о целях, т.е. не должен ничего искать, ничего доказывать или опровергать, его дело слушать, как слушают музыкальное произведение: получаемое им впечатление зависит от того, как много или как мало он услышал. Это впечатление происходит из сравнения с теми, которые были получены от музыки прежде, нужно уметь понимать ее язык; чем лучше мы его понимаем, тем большее удовольствие и неудовольствие мы при этом испытываем. Человек грубый воспринимает жизнь так же, как музыку любого рода, в основном как удовольствие и наслаждение. — За удовольствие от искусства тонкого свойства, равно как и за глубокие познания приходится дорого платить, слишком часто он страдает от разочарования и неприятных ощущений. — Чем более рафинированным становится вкус, тем меньше количество и интенсивность получаемого от музыки удовольствия, — разве это не аргумент против развития и пропаганды музыки? И разве не так же обстоит дело во всем, в том числе и в познании? Ведь какие только вещи не приносят ребенку радость познания? И сколь великую!

Нам не стоит удивляться, если кто-нибудь будет учить нас, что до сих пор человек не знал мотивов своих поступков, ведь к истинному мотиву с самого момента возникновения человека примешивался благоприобретенный мнимый мотив. Мы видим и слышим так плохо, и к тому же мы так высокомерны!

Многие заботы и огорчения образованных сословий, даже самых возвышенных умов —

Высшими инстинктами называют такие, которые противостоят инстинктам презираемым. Но люди презирают то, что не внушает им страха, что свойственно людям низкого звания и т.д. — Самые различные, зачастую противоположные друг другу вещи причисляют к свойствам высшей гуманности.

Мораль, которая в первую очередь думает не о счастье индивидуумов, но скорее даже страшится и пытается его подавить («мера» у греков), имеет целью то, что не ограничивается сроком жизни отдельных индивидуумов, — соединение многих поколений, исходя из интересов общины: индивидуум — это козел отпущения для коллектива, «государства», человечества и т.д. «Мы можем сохраниться лишь как общность» — таково основное убеждение. Так думают старики и правители, которые хотели бы гарантировать передачу общины своим потомкам. «Добродетель» здесь была не чем-то выдающимся, но необходимым для всех правилом, не заслуживающим похвалы (как в воинских организациях). Индивидуальное поощрение вообще было введено лишь греками, в Азии существовали только цари и законодатели. Мораль для индивидуумов вопреки обществу и его установлениям начинается с Сократа.

Когда мораль предписывает мужество, верность, воздержание вне брака, она не ставит себе целью счастье отдельного человека, его духовное и телесное здоровье: напротив, все это она приносит в жертву всеобщему благу. Для морали низкий уровень гуманности человеческой массы имеет такое значение, что она, не раздумывая, готова пожертвовать за это высокой гуманностью отдельных личностей; в равной мере это касается здоровья и счастья. При этом она придерживается весьма ненаучных взглядов на те средства, при помощи которых масса может обеспечить себе счастье, здоровье, продолжение рода: она довольно часто ошибается. Изменения в морали служат доказательством того, что была допущена ошибка и что ее осознали.

Все существовавшие до сих пор морали исходят из предрассудка, согласно которому якобы известно, зачем существует человек, — т.е. известен его идеал. Сейчас мы знаем, что есть много идеалов; следствием этого является индивидуализм идеала, отрицание всеобщей морали.

Многие люди способны лишь на очень малое счастье. То, что мораль не может дать людям больше счастья, точно так же не является аргументом против морали, как не является аргументом против искусства врачевания то, что некоторые люди постоянно испытывают немощь или не поддаются излечению. — Необходимо выбрать такой взгляд на жизнь, благодаря которому мы можем достичь своей высшей меры счастья, хотя последняя может быть и весьма малой.

Благодаря чему благородные семьи так хорошо могли сохраниться во все времена? Благодаря тому, что молодой человек не искал в браке в первую очередь плотского удовлетворения и потому слушался советов и не позволял amour- или amour-physique завладеть собой настолько, чтобы заключить неподобающий брак. Прежде всего браки заключались молодыми людьми, опытными в делах любви; к тому же они должны были думать о соблюдении этикета и т.д., короче говоря, думать больше о своей семье, чем о себе. Я считаю, что нужно снова растить моральную аристократию и допустить некоторую свободу вне брака.

Не существует ни одного поступка или образа мыслей, которые были бы сами по себе, без оглядки на то, что считается традицией для какой-то страны или народа. Вполне возможно, что какому-нибудь философу удалось бы уговорить людей этой страны изменить свои взгляды, поверить в то, что «нравственно само по себе». Так этот образ мыслей (вера в нравственное) превратится в традицию: заблуждение будет здесь считаться моральной заповедью.

Коварство, обман, нарушение обещания, убийство, жестокость по отношению к врагам общины — считаются добродетелями: частое обращение с врагами как с достойными похвалы и награды.

В своем предположении, что индивидуум существует вечно, индивидуализм крайне радикален, он не принимает в расчет существующие типы общества, любые подобные соображения бессмысленны по сравнению с вечностью: тут не до компромиссов и милосердия, нельзя уступать ни на волос, когда речь идет об этом. Здесь фанатизм индивидуума достигает своей вершины: нам с нашими 70 годами, напротив, дозволено быть менее твердыми. В конце концов, что за важность, если кто-то страдает 70 лет!

Создать идеал, поставить его на первое место как прелюдию? В вечном покое беспрепятственно творить, не вмешиваясь активно, но следуя своему образцу, обнаружить себя, желать не долгой, а индивидуальной жизни, не выделяться никакими добродетелями, не быть сведущим ни в какой традиции, не иметь родины, не слишком зависеть от своих потребностей, не брюзжать и никого не поносить, но быть смелым во всем, в познании и в признании, а потому смиренным в деле, не иметь какого-либо умысла, не любить высоких слов и слов морального осуждения, не питать зла к тем, кому некоторые из этих откровений кажутся гадкими и кто поэтому не желает идти дальше вместе с нами, — может быть, это слишком тонкие натуры, а мужество отнюдь не добродетель, но свойство темперамента —

После революции история вышла на сцену в форме реакционной власти (см. Ст. Милль о Колридже). А сейчас? —

Натурам, которые сильнее всего противились морали (короче говоря, индивидуумам!), следует все же отдать должное. До сих пор прогресс наблюдается лишь у противоположной стороны.

Это рассуждение написано не для —. Сердечное и тактичное участие в человеческих делах, без желания навязать свои советы.

«Спасение» способствовало формированию самомнения: достаточно того, что одно лишь представление способно обеспечить человеку победу над собственной неотвязной, неизбежной сущностью и привести его к триумфу.

Людей можно было бы оценивать по тому, сколь велика мера счастья, возможного для каждого из них, — и, с другой стороны, сколько счастья человек способен принести другому, сколько неприятностей, несчастья и т.д.

Иметь занятие люди желают куда сильнее, чем быть счастливыми. Следовательно, всякий, кто находит им занятие, для них благодетель. Бегство от скуки! На Востоке мудрость мирится со скукой, и этот фокус столь труден для европейцев, что они думают, будто мудрость невозможна.

Воздействие музыки на истерических личностей как мужского, так и женского пола может быть чудовищным, причем это отнюдь не является заслугой композитора. Элементарная реакция часто возникает при слушании музыки. Пределы чистых элементов все еще не познаны (горный воздух, красота).

Место совести среди болезней человечества, поскольку она порождает главным образом неприятные ощущения.

Обратите внимание, как, например, действует на разных людей неожиданно разразившийся ливень: каждый интерпретирует происшедшее соответственно своему настроению и темпераменту. Кажется, что наши болезненные ощущения суть лишь слабости нашего организма: те же самые раздражители приводят к наслаждению. Ничто не может быть несчастливым само по себе.

«Глаз ни в коем случае не мог возникнуть благодаря зрению» (Земпер). NB. «Цвет никогда не порождается с помощью естественного отбора или аккомодации, это относится лишь к окраске, сочетанию цветов» (Земпер).

Все еще преобладает стремление объяснять все высоко ценимые вещи и обстоятельства еще более высокими причинами, так что этот мир высоких вещей представляется как бы отражением мира вещей еще более высоких. Таким образом, умаление какого-либо качества человека кажется более естественным, чем его усиление: «совершенное не может стать, оно может лишь исчезнуть» — такова древняя гипотеза. Воспоминание о более раннем, лучшем мире (предсуществовании), или об изначальном рае, или о боге как первопричине всех вещей — все это исходит из одной и той же гипотезы. «Бог становящийся» — это мифологизированное выражение реальных процессов.

«Мозг в ноге», у некоторых моллюсков; ухо в хвосте, ракообразные.

Уничтожение чувственности в морали и восхваление святости располагаются на более низкой ступени, чем эллинский призыв к умеренности. Восточная безудержность не знает других способов помочь себе. Отрицание мира — следствие свойственного подобным натурам высокомерия. — Они предпочитают не господствовать, а уничтожить, так чтобы не осталось ничего, над чем можно было бы господствовать: средство крайне опасное.

Абсолютно неверно мнение, будто великие умы в основном одинаково судили о бытии и человеке: при доказательстве этого сходства исходят из убеждения, что гении ближе всего к сущности мира и потому могут более верно, т.е. более соразмерно, высказываться о том, какова она. Но гениям всегда были присущи индивидуальные воззрения, они внедрялись в суть вещей, поэтому они так глубоко противоречат друг другу и считают своим долгом уничтожение всех остальных.

В наше время существует так много моралей: каждый человек невольно выбирает ту, которая ему наиболее выгодна (ведь он боится самого себя), т.е. ему приходится обнимать заблуждение, отчасти потому, что это опасный зверь. Прежде, когда люди одной расы были равны, достаточно было и одной морали.

В наше время люди очень даже не равны друг другу! Не будем обманываться, сейчас куда больше личностей, чем когда-либо! Просто они не видны столь наглядно и грубо, как прежде.

Поскольку сейчас существует больше индивидуальных критериев, чем когда-либо прежде, то и несправедливости, очевидно, больше, чем когда-либо. — Чувство истории — моральная антисила. Величайшее зверство, которое еще существует в наши дни, — это боль, причиняемая суждениями. Больше нет общепринятой морали, по крайней мере она ослабевает, равно как и вера в нее среди мыслителей.

Довольно много людей живет без морали, поскольку она им больше не нужна (подобно тому, как многие живут без врачей, лекарств и неприятных процедур, потому что здоровы и имеют соответствующие привычки).

Морально осознанная жизнь предполагает наличие ошибок, а следовательно, их тяжесть и последствия, т.е. мы все еще не нашли условий своего существования и пребываем в их поиске.

Для индивидуума, если он не мыслитель, мораль представляет ограниченный интерес: когда он ощущает душевную тяжесть и неудобство, он принимается думать о том, чем это вызвано, и ищет моральные причины, поскольку ему, как человеку плохо образованному, другие причины неизвестны. Переносить недостатки своей конституции, своего характера на собственную нравственность, искать в себе вину за свой недуг — морально!

Если кто-то установит для себя некие обычаи, с помощью которых он может переносить собственное окружение, а окружающие могут переносить его, то это человек нравственный. Если он сомневается и никто не может на него положиться, он пока таковым не является. «Нравственный» человек становится «предсказуемым», если он, например, член партии; отсюда столько ненависти к человеку безнравственному.

Утешением для Лютера, когда дело не двигалось вперед, был «конец мира». Философом нигилистов был Шопенгауэр. Всем крайне деятельным людям хочется вдребезги разрушить мир, когда они понимают, что их воля неисполнима (Вотан).

Мы должны быть честными только с самими собой: быть честным с другими — это уже самопожертвование, и только в том случае, если мы имеем к этому естественную склонность, честность по отношению к другим людям является заповедью природы, которая должна быть исполнена. — По отношению к самим себе это всего лишь самосохранение, например, мы должны иметь верное представление о собственных физических силах. Вера в то, что мы в состоянии совершить в духовной или же моральной сфере такой скачок, на который наши ноги не способны, может стать причиной переломов и тяжелейших страданий; мерой идеального в нашей морали является возможное для нас количество сил, при условии, что мы способны их наращивать. Всякий рост должен при этом происходить не скачкообразно, а постепенно. — Сколько бедствий происходит в мире из-за того, что мы применяем к себе заведомо неисполнимую меру моральности! Ведь никто не испытывает стыд оттого, что не умеет бегать, как скороход, но в моральных вещах мы столь ребячливы, что воспринимаем отсутствие естественных условий как вину и позор. Как будто мы являемся собственным творением! Вот из какого предположения в действительности произросло это чувство стыда.

Люди высшего порядка отличаются от людей низких, точно так же как животные высших классов от животных низших классов, сложностью своих органов и их количеством. Стремиться к простоте — значит желать себе легкой жизни!

В наше время всё еще продолжают, в особенности художники, прославлять полуварвара: сила, эмоции, невежество, естественность жестов и инстинктов — с художественной точки зрения «эта порода людей хорошо смотрится»; сейчас для многих органов велика опасность заболевания и частичного отмирания.

Сейчас многим нравится быть гонимыми и подвергать травле других: даже люди искусства выбирают себе дух недовольства в качестве музы, вдохновляющей их. Если понаблюдать за ними в часы досуга, то они пусты, им не хватает лишних сил на безрассудства, они предпочитают самые пошлые вещи (в том числе и крупные ученые). Было бы несправедливо судить об эпохе по таким вещам: в удовольствиях и досуге она не раскрывается полностью, не говоря уже о ее лучшей части. Так будем же терпимы к ее искусству и посочувствуем высшим художникам, которые не соответствуют этой эпохе, поистине не соответствуют, потому что она их недостойна! Молодые люди судят об этом неверно.

Моралисты восприняли почитаемую в народе мораль как священную и подлинную и постарались лишь ее систематизировать, т.е. облекли ее в научные одежды. Ни один моралист не решился исследовать ее истоки: ведь это было бы посягательством на бога и его посланцев! Они посчитали, что в устах народа мораль существует в искаженном виде и что ее необходимо «очистить». —

Почитания удостаиваются те, чья мысль разрушила оковы традиции. Но тех, кто совершил это с помощью дела, подвергают поношению и приписывают им дурные мотивы. Это несправедливо: по крайней мере следовало бы приписывать те же дурные мотивы вольнодумцам. — Никто не упоминает о том, что в преступлении можно было бы найти много смелости, оригинальности ума и независимости. «Тирану» скорее присущ ум свободный и более смелый, его нрав не хуже, чем у человека робкого, а часто и лучше, потому что честнее. Вопрос о том, являются ли русские нигилисты более неморальными, нежели русские чиновники, сейчас повсеместно решается в пользу нигилистов. — Бесчисленное количество традиций стало жертвой нападок людей свободной мысли и действия: наш современный индивидуальный образ мыслей есть результат преступлений против нравственности. Каждый, кто нападал на уже существующее, слыл «дурным человеком»; история рассказывает только о таких дурных людях!

Люди свободного действия проигрывают по сравнению с людьми свободной мысли, поскольку двигающие их поступками эгоистические мотивы более очевидны. Зато люди свободной мысли часто находят удовлетворение для своих эгоистических мотивов уже в том, что вслух произносят запретное: вещи неморальные кажутся при этом более безобидными, а потому и не подвергаются поношению. Что касается первоисточника, все едино: Наполеон и Христос.

Согласно Аристотелю, греки часто страдали от избытка сострадания: отсюда необходимость разрядки через трагедию. Мы видим, какой сомнительной представлялась им эта их склонность. Она опасна для государства, лишает их необходимой жесткости и дисциплинированности, превращает героев в плаксивых баб и т.д. — В наше время сострадание желают усилить с помощью трагедии — что ж, на здоровье! Однако не видно, чтобы это подействовало, ни в прежние времена, ни в будущем.

Человек либо подчиняется, как раб и слабое существо, либо повелевает вместе: последнее есть путь всех гордых натур, которые воспринимают любую обязанность как закон, устанавливаемый для себя и других, — пусть он и дан им извне. Вот где великое хвастовство морали: «я обязан делать то, что я х хочу», — так принято говорить.

Со времен Руссо восхвалялась непосредственность чувства, способность броситься кому-нибудь на грудь, извергнуть свой гнев, будто слюну, и т.д. Странно, что все великие мудрецы морали требовали ровно обратного! — Сдержанности чувств — и достоинства в поведении человека нравственного. Есть прелестные, совершенные души, которым это, вероятно, подобает, потому что в них нет ничего чрезмерного, однако устанавливать закон по образцу какого-нибудь Моцарта означает — — —; мы не певчие птички. Даже добрые и внушающие уважение чувства, выраженные неумеренно и прямолинейно, вызывают к себе отвращение: наверное, каждому хоть раз в жизни приходилось посылать ко всем чертям сострадание, не умеющее держать себя в рамках.

Есть ли необходимость в сохранении нравственных слов? Какое отношение к химии имеют алхимические выражения?

1) Предубеждение: будто последствия, вытекающие из одного объявленного священным морального установления, являются также последствиями прочих установлений; однако при этом полагают, что только это первое обладает привилегией; 2) эти последствия в действительности представляют собой вовсе не последствия, а лишь частое post hoc; 3) эти последствия в действительности есть следствие какого-то неучтенного сопутствующего явления и т.д.

Поскольку всякая вещь при длительном существовании желает обрести некоторое достоинство, то и вагнеровское искусство, как мы видим, хватается за все, что способно придать ему достоинство: христианство, благосклонность властителей и высшего сословия и т.д., больше всего на свете ему хотелось бы получить ореол святости, но где те силы, которые могли бы вручить ему этот ореол?

Вещи, которые мы хотели бы любить вечно, следует ставить несколько ниже реально присущей им ценности: нам никогда не позволено понять до конца, что они такое. Горе тому, кто не знает меры! Он потеряет любое сокровище — в том случае, если из состояния безмерного обожания впадет в другую крайность.

В нравственном нельзя доходить до крайностей, не то почувствуешь отвращение к нравственности.

Знание своих сил, закона их устройства и проявления, их распределение таким образом, чтобы одни из них не использовались чересчур много, а другие слишком мало, проявление неудовольствия как недвусмысленный сигнал того, что совершена ошибка, некий эксцесс — все это лишь для одной цели; сколь трудна эта индивидуальная наука! И за отсутствием таковой прибегают к народному суеверию — морали: ведь здесь уже имеются готовые рецепты. Но посмотрите на результаты — ведь мы жертвы этого лекарства, прописываемого медициной суеверия; с помощью ее рецептов должно было сохраниться общество, а не индивидуум!

Никакая фантазия не поможет разгадать, из чего складываются ценностные оценки первобытных народов, это следует узнавать на опыте. Определенные обычаи и обусловленный ими круг мыслей невозможно сконструировать; когда мы говорим о «естественных» потребностях и желаниях человека, то представляем себе все слишком упрощенно: например, интеллектуальные потребности удовлетворяются совершенно особым образом.

Часто сходятся два человека, которые в своей нравственности плохо гармонируют друг с другом, и там, где у одного вакуум, другой ощущает свою силу и добродетель; они называют друг друга «безнравственными».

Высоко ценить выходящие за рамки естественных потребностей предметы, излишества, украшения свойственно человеку издревле: своего рода презрение ко всему, что составляет организм и жизнь. У греков это калоv, у римлян honestum — весьма странно! Необычное? Мораль стремилась придать человеческим поступкам некое значение, красоту, странную притягательность, то же касается и любых отношений с божеством — интеллектуальное побуждение сказывается в представлении, что жизнь должна быть интересной; до появления науки, которая и сделала все, что относится к естественным потребностям, в высшей степени интересным, считали, что следует быть выше естественных потребностей, чтобы испытывать интерес к человеку. Отсюда допущение, что в нем заложены таинственные демонические силы и т.д. (В частности, там, где удовлетворение естественных потребностей давалось легко, при высоком плодородии почвы и т.д., тотчас же обнаруживалось пренебрежение к «естественному».)

Закономерность в природе, это нечто поддающееся исчислению, чему можно подчиниться, так чтобы оно протекало безвредно или даже полезно: так везде, где правит закон, верили в добрые благотворные силы (вследствие смешения понятий). Зло, это непредсказуемое, например молния. Человек предсказуем на основании морали, следовательно добр, чужой народ непредсказуем, значит зол, чужие обычаи считаются злыми. Перенос того, что хорошо для нас, на объект, который теперь называется хорошим —

Чувство симпатии, возможно, возникло из своей противоположности: страх и антипатия по отношению к чему-то чужому, иному — естественны. Но однажды происходит какой-нибудь случай, когда это чувство не срабатывает, нет страха: мы начинаем относиться к этой вещи, как к самим себе.

Человек не унаследовал все виды симпатии, свойственные животному миру.

Когда два пола ищут и привлекают друг друга, возникает противоположность антипатии; здесь родина морали как порывов симпатии. «Испытывать удовольствие от совместимости» — ощущать потребность друг в друге, но не для того чтобы съесть. — Мораль как проявление симпатии в поведении животных связана с мерой их чувственности. — То же и среди людей? Религии, выше всего ставившие сострадание и любовь, возникли у очень чувственных народов, и это подтверждается уже тем обстоятельством, что в противовес чувственности они создали идеал аскетизма: доказательство того, что в этом отношении они сознавали свою неумеренность и необузданность (индусы и евреи).

Новелла производит более сильное впечатление, чем театральный спектакль, поскольку она уподобляет себя истории, в то время как театр непрерывно разрушает иллюзию; предположим, один актер создает иллюзию, тогда другой разрушает ее, и уж наверняка это делает театр и окружающие нас люди. Каким вялым и малоубедительным кажется Дон Жуан у Моцарта по сравнению с Дон Жуаном у Мериме! Кроме того, слушая рассказчика, мы намного более активны, чем наблюдая спектакль: в последнем случае куда чаще возникает тяга к критике. Музыка, как непрерывный аккомпанемент, в любом случае отвлекает и мешает, даже самая лучшая музыка слишком часто наводит скуку.

Испытывать симпатию к кому-то, т.е. не бояться его и ожидать от него удовольствия. Это ли не эгоизм!

Понимать, какие чувства испытывает другой человек (или животное), есть нечто иное, чем разделять чьи-то чувства, например знание врача и знание матери больного ребенка — но какова исходная посылка? Это вовсе не копирование конкретного ощущения страдания, а страдание, вызванное тем, что кто-то страдает. Знание же, напротив, связано с определенным видом боли. «Воспринимать его боль как собственную», потому что сам пережил что-то подобное, сродни знанию врача о боли, это не истинное сострадание, которое сострадает страданию какого-то человека вообще, а не конкретному страданию. Чувство, что страдает кто-то, кого мы любим, кто находится на нашем попечении или нам подвластен, есть чувство абсолютно личное, ему обыкновенно сопутствует гнев из-за своего бессилия (при сострадании способность представить себе страдания другого может быть весьма невелика).

Щадить друзей из сострадания к ним считается слабостью и противоположностью добродетели, предписывающей суровость по отношению к себе тогда, когда необходимо принять меры, направленные на общее благо.

В Индии созерцательность есть наивысшее, на втором месте — жизнь согласно предписаниям касты —

Страсти суть «ложные суждения», как говорят стоики.

Первоначальное христианство выше всего ценило те качества, которые способствовали выполнению миссии — ввиду близкого конца нести свое учение до самого края земли (безбрачие и отказ от имущества). Бегство от мира означало отказ от римско-греческой жизни, поскольку она целиком и полностью опиралась на языческую культуру. Основной постулат неоплатоников предполагал, что мы должны жить для высшей жизни, земля казалась слишком низкой, культура тоже. Какое наивное высокомерие! «Отрешенность от земного, возвышение над ним, чувственное соприкосновение с высшим основанием мира» — некое подобие платоновского познания — всё обман. Мировоззрение неоплатоников слилось с христианством, это люди религиозные, люди высшего порядка. Реформация отвергла этих высших людей и отказалась от осуществления нравственного религиозного идеала, она отрицала vita contemplativa и подвергала ее многочисленным и злобным нападкам.

В морали от каждого требуют строжайшей теории.

Теоретической жизни свойственна поверхностность; практическая жизнь основательна и с помощью всех необходимых средств всегда ведет к цели, в противном случае цель недостижима. Мыслитель же зачастую ошибочно предполагает, что цель достигнута, и не признает ошибочность пути и прыжка: слишком часто и легко к нему приходит чувство успеха.

Целомудрие является добродетелью лишь для юношей-подростков и молодых девушек: в принципе это противоестественно, так как может привести к уничтожению вида. В порядке исключения — как индивидуальная мера в интересах других: в тех случаях, когда только полное воздержание может спасти.

Возможно, через столетие человечество сумеет овладеть природой и благодаря этому накопит больше сил, чем будет способно истратить, и тогда людям будут доступны те излишества, которые нам сейчас трудно себе вообразить. Если идеализм людей в отношении их целей не будет стоять на месте, тогда могут быть осуществлены грандиозные проекты, о которых мы сейчас даже не задумываемся. Одно только воздухоплавание опрокидывает все наши культурные представления. Вместо того чтобы создавать произведения искусства, люди за пару столетий преобразуют природу в столь больших масштабах, что, исходя из своих мотивов и представлений о красоте, смогут, например, довести Альпы до совершенства. И тогда вся литература прежних времен будет отдавать ограниченностью маленьких городков. Грядет новая эпоха в архитектуре, когда вновь, подобно римлянам, будут строить для вечности. Отсталые народы Азии, Африки и т.д. будут использоваться в качестве работников, населяющие землю народы начнут смешиваться. Вспоминая о прошлом, люди будут представлять себе его мрачную меланхолию и ленивую созерцательность: пылкость и избыток сил суть следствия здорового образа жизни. Чтобы подготовить такое будущее, мы будем вынуждены отделить от общества меланхоликов, угрюмцев, нытиков и пессимистов и обречь их на вымирание. Политика будет устроена так, чтобы ей было достаточно людей невысокого интеллекта и чтобы не было необходимости каждому повседневно вникать в нее. Точно так же и экономические отношения, без алчности и борьбы за выживание. Эпоха празднеств.

Я считаю возможным, что владеющий массой фактов и искушенный в логике ум в минуты невероятного напряжения интеллекта последовательно производит колоссальное количество выводов и приходит таким образом к результатам, которых могут достичь лишь несколько поколений исследователей: это еще и фантазия — и ему придется за нее поплатиться.

У наших современных исследователей, опирающихся на индуктивный метод, проницательность и осмотрительность куда более отточены и изобретательны (и более богаты воображением), чем у настоящих философов.

Предубеждение, будто человек, чтобы судить самостоятельно, должен представлять высший класс, некую власть, а люди низшие не имеют права на свободу мыслей. «И это желает рассуждать, иметь взгляды и т.д. и т.п.», — когда, по его мнению, слишком долго — о взглядах.

Как много расплодилось плакс и нытиков!

Счастье людей, которые позволяют собой командовать (в особенности военных, чиновников): отсутствие полной ответственности за направление своей деятельности, легкомыслие и простодушие, требование неукоснительного выполнения своих обязанностей (несколько облагороженное наименование повиновения, его достоинство). Даже разумным христианам свойственно это легкомыслие. Наука точно так же освобождает (безответственность).

Нежелание иметь что-либо общее с реальностью, стремление нащупать подлинную реальность в ускользающих чувствах, стремление выделиться, отсутствие понимания жизни — для всего этого прежняя «наука» имела свои собственные формулы, ей это казалось разумной тенденцией, поскольку она верила в иной мир. Поэту снисходительно позволяют рассказывать прекрасные глупости о «возможном» мире; в том случае, если сам он презирает наш мир, ему приходится расплачиваться за такое пренебрежение своими произведениями. Но горе ему, если он захочет соблазнить нас на то, чтобы мы «возвысились над миром», т.е. чтобы мы претворяли свои фантазии в поступки и сделали бы приятную ложь безделья судьей жизни! С этим у нас теперь строго.

Разве все «возвышенные чувства» не стали теперь подозрительными из-за того, что уже с давних пор ложная философия фантазеров столь сблизилась с ней и что рядом с каким-нибудь высоким чувством почти регулярно обнаруживается вздорная мысль, эксцентричная точка зрения?! Печально. К тому же эстетические соображения находят фантастические мысли более привлекательными, чем строгие и согласованные, а все виды искусства принимают едва ли не как догму мысль, что интеллектуальная экзальтированность и высокие чувства живут и умирают вместе. Прошу вас ежедневно и ежечасно доказывать, что существует возвышенное без нелепых фантазий, друзья!

Если мы проследим за моральным чувством, то обнаружим, что по мере его развития с помощью подражания в конце концов возникает очень высокая ценностная оценка какой-либо вещи или поступка, основывающаяся на теории. То есть, когда понятия убеждают и подчиняют себе людей и когда люди всё измеряют ими, практическим результатом этого является вожделение или отвращение. Все это продолжает насаждаться и далее без всякой надлежащей мотивации, а зачастую и на основе некой новой, приписанной им задним числом. Там, где существуют моральные чувства, мы обнаруживаем либо вошедшее в плоть и кровь понятие, либо имитацию чувства.

Все считают моральным то, что сохраняет их сословие — мать — то, что умножает уважение к ней, политик — то, что приносит выгоду его партии, художник — то, что поможет обессмертить его произведение; лишь уровень духа и знаний решает при этом, как далеко могут завести человека эти интересы, не объявит ли он своей нравственной целью реформирование всего мира или даже его гибель для того, чтобы принести наибольшую пользу интересам своего сословия, и т.д. Властитель или аристократ имеют одну мораль с человеком из народа, но обвиняют друг друга в безнравственности методов. «У нас нравственность всегда как дома»; вопрос лишь в том, как широко нам трактовать это «у нас».

Кровосмешение, прелюбодеяние, физическое насилие, эротическая одержимость, к которым обращаются в своих произведениях не только французские драматурги с романтическим вкусом, но также и немецкие оперные композиторы, — о чем это свидетельствует? Эта склонность к мифологическим мерзостям, от которой страдали и греки, в любом случае есть признак дурного вкуса; весьма скверно, когда философия нуждается в таких вещах, чтобы придать достоверность своим постулатам.

Мы не понимаем, чего хочет другой человек, сердимся сами и сердим его; ужасающая нищета в семье — вот в чём причина, причём больше всего сердятся хорошие люди, так как они, сами того не понимая, чувствуют себя чужими, а следовательно, дурными.

Поскольку моральные суждения и чувства принесли много бед, в частности угрызения совести, следует задать вопрос: уравновешивалось ли это большим количеством добра? Утверждение, что «благодаря им существует человечество», сомнительно: животные виды существуют и без них. Многие племена вследствие моральных различий яростно жаждут уничтожения своих соседей.

В науках специфического рода мы изъясняемся наиболее определенно: каждое понятие имеет точно установленные границы. Наименее четки они в морали, каждый человек воспринимает каждое слово по-своему и в зависимости от своего настроения (вот где изъяны воспитания), всем словам присуща своя сфера, то более обширная, то более узкая.

Пресыщение человеческим, как если бы это была все та же старая комедия, вполне возможно; для существа познающего ужасным ограничением является обязанность всегда осуществлять познание с точки зрения человека, она может вызвать интеллектуальное отвращение к человеку.

Весьма тщеславные люди, для которых закрыт доступ к области, где они могли бы отличиться, например в полководческом искусстве, астрономии или медицине, мстят за это, либо подвергая такие предметы и их представителей презрению и осмеянию, либо — вообразив, что им уготовлена особая, «царская дорога», помогающая мгновенно дойти до самой сути. Тогда человек и начинает воображать, что наделен провидческой силой.

Это пылкое, страстное чувство людей, охваченных экстазом, говорящее им: «вот истина», — эта способность дотронуться рукой и охватить взором у тех, кто находится во власти фантазии, нащупывание нового, иного мира — все это болезнь интеллекта, но не путь познания.

Первый принцип: близкие и осуществимые идеалы — т.е. индивидуальные!

«Вам достаточно лишь стать мучениками, и вы всегда будете уверены в своей правоте!» — твердил голос соблазна, возвещавший нашу победу над моральными требованиями. Намерение, сходное с решением удалить себе зуб!

Без физического совершенства—возможно ли совершенство духовное или нравственное?— Сколько осторожности в болезненном состоянии, как необходимо отсеивание ненужного! Кстати, выздоровление очень сходно с упоением от здоровья, так что приобретенный благодаря ему опыт также становится несколько сомнительным.

Когда потерпевший кораблекрушение видит землю, страстно хочет очутиться на ней, но не умеет плавать — что толку ему от этого желания попасть на землю? Когда мы не добиваемся многого, дело не в нашей воле, а в наших силах или в отсутствии навыков: в первую очередь дело в знании собственных сил, иначе мы очень многого вообще не стали бы хотеть.

Дух, «человек в человеке», Филон (у которого всякое подлинное бытие чуждо реальности и присуще лишь тем, кто наделен даром пневматического откровения).

Евреи воспринимали все земное как слабое, преходящее по сравнению с возвышенным, царствующим на небесах, — в «смиреннейшей покорности».

Чисто духовное бытие — это изобретение греков, а не евреев. Но царство земное и небесное — это еврейское.

Евреи не верят в неосуществимые идеалы, «небесные скрижали» (сродни платоновским идеям) полностью претворяются в жизнь, небесная мудрость адекватно отражается в законе. У Платона иначе.

Эллинистическое: путь к откровению идет через умеренность в употреблении мяса и вина. Еврейское не нуждается в подобных условиях.

Через ессеев проникают эллинистические идеи.

Телесное воскресение из мертвых — это еврейская догма. Мертвый сохраняет плоть и кровь. И то, и другое принимает участие в блаженной жизни. Мученик надеется вернуть себе при воскрешении свои вырванные внутренности (2 Макк.)

«Плоть желает противного духу — и дух противного плоти» (Павел). «В плоти моей живет грех», плоть оказывает свое воздействие на ум и сердце, на внутреннего человека.

Связь смерти и греха! Все люди умирали, значит, все они грешили.

Согласно Филону, первый человек — существо высоко совершенное и очень мудрое: поддавшись плотскому вожделению, он совершает падение абсолютно добровольно.

У евреев и у Павла: существует связанный с религией грех, неосознанный и невольный.

Нарушение закона порождает грех, требующий искупления (установления левитов о чистом и нечистом).

Согласно Филону, грех — осознанное подчинение дурным свойствам телесного — так у греков.

«Следует избавиться от плоти»: Павел. Сопротивление внутреннего человека, основанное лишь на знании закона и радости от него, совершенно беспомощно и неэффективно. (Значит, он не имел в виду, что знания и ценностной оценки достаточно для эффективной воли.)

Для Павла доказательством было видение по дороге в Дамаск: божественный свет на лике Иисуса.

Он принял чувственное, греховное человеческое тело, обрел грешную человеческую плоть. Это — до появления закона она овладевает бессознательно, а после появления закона — уже с ведома разума, порождая грех. В Христе же был тот, который держал арартіа в связанном состоянии. Когда бог умертвил, разрушил Христа, он осудил на смерть, уничтожил и арартіа. Победа над грехом осуществляется не через земную жизнь Христа, а через его телесную смерть. — Через крещение то, что свершилось с Христом, происходит и с тем, кого подвергли крещению. Мгновенное действие. Если его плоть умерла, значит, он свободен от греха. Радикальное истребление греха! Человек слился воедино с Христом, с «животворящим духом» — следовательно, он стал бессмертным и воскреснет так же, как воскрес Христос.

Человек, преисполненный духом и свят. А Лютер? Плотское, телесное не исчезло, но оно — мертво.

То обстоятельство, что Павел прибегает к увещеванию, доказывает, что плоть суждено погибнуть. Угасание плоти нельзя остановить.

Терапевты, ессеи, позже эбиониты предоставляют отдельно взятому человеку умерщвлять свою чувственность.

Весь промежуток времени вплоть до второго пришествия христианин будет носить грех.

У Павла нет: 1) воскрешения плоти, 2) воскрешения тех, кто не обрел спасения.

Поскольку чувство греха и собственной порочности есть плод воображения, значит есть и противоядия, помогающие его искоренить. Постоянная жизнь в противоположной идее, идее единения с богом. Вообще всякое существование, отмеченное интенсивной миссионерской деятельностью, готовностью идти на смерть и мученичеством, есть средство от морального отчаяния: это установление неслыханного высокомерия, прыжок из пропасти к вершине. Или вовсе не быть «праведным и святым», или стать им мгновенно! Вместо постепенного улучшения — чудо совершенства.

Всем творческим в религиозном отношении натурам было свойственно впадать в экстаз и иметь видения. Это свидетельствует против здоровья человека религиозного.

Космическая позиция Христа, спаситель природы. Тоска по совершенству, часто не получающая выражения, стенания. Остатки плоти полностью спадают, мы становимся «сынами бога» — при воскрешении.

Поскольку мораль есть сумма предрассудков, она может быть упразднена благодаря предрассудку.

Ощущение собственной абсолютной доброты может быть создано с такой же легкостью, как и ощущение своей абсолютной порочности. Речь идет об истолковании, об умении приспособиться.

Фанатизм есть средство против отвращения к самому себе. Что было на совести у Павла? со своими соблазнами привела его к нечистоте, идолослужению и колдовству — к вражде и убийству, пьянству и пирушкам (крог). Все это средства для обретения чувства власти.

Если смерть Христа сделала достаточно для установления закона, то мы можем чувствовать себя независимыми от него. Богопротивный принцип разрушается с гибелью тела Христова: совершается не только искупление одного греха — из мира изгоняется «грех» как таковой.

В четырех главных посланиях — работа мысли в борьбе с иудаизмом.

В нынешнее время мы лечили бы склонность к религиозной восторженности с помощью слабительных средств.

Что порождает в человеке это ощущение необузданного увеличения власти? Брахманы: представить себе могучих богов и придумать способы, чтобы получить над ними власть и использовать их как орудия.

(Или: увеличить великих людей до гигантских размеров и использовать их в качестве начальных этапов для самого себя.)

Чувство власти? Аскетизм как способ его достижения (соединение с богом, общение с мертвыми и т.д.). Желание умереть для этого мира — это уже высокомерие.

Ощущение власти вследствие принадлежности сильному вождю, семье, общине, государству — вот основа для создания моральных обязательств; мы подчиняемся, чтобы обрести чувство власти. — Тот, кто не питает любви к отечеству, в минуты грозящей отечеству опасности тотчас же вновь обретает дух самопожертвования: он не желает испытывать чувство бессилия.

Переход от чувства бессилия к чувству власти чрезвычайно приятен; вот отчего часто ищут самых глубоких оскорблений. Давид, чтобы затем —. Может быть, это еврейское?

Тайное высокомерие раба: религиозное.

К примеру, отличие от животных, земли от звезд.

В отношении драмы немцы хотят, чтобы все поняли, что происходит, французы же, чтобы все поняли, отчего это происходит; они более рассудительны, немцы не идут дальше зрительного восприятия и удовольствия.

Первым результатом успеха является чувство власти; эта последняя желает проявить себя: 1) по отношению к нам самим, 2) по отношению к людям, 3) по отношению к представлениям о вещах, 4) по отношению к воображаемым существам. Уничтожить, осмеять, одарить.

Власть над природой, навязчивая идея 20 века — это брахманизм, индогерманское.

Актерский гений. Мыслимо ли, чтобы кто-нибудь мог сказать подобную чушь? — Я сам когда-то это сделал. Dulce est desipere in loco. — Sed non hic locus.

Не стоит полагать, будто утверждение, что мораль есть суеверие, легко опровергается утверждением, что мораль невероятно полезна сейчас, а тем более прежде: крайне полезное, а возможно и неизбежное суеверие.

В наше время чувство власти — одна из сторон науки: не отдельная личность сама по себе («философ»), а элемент целого. Ей служат властители и народы. — Брахманизм, вероятно, можно превзойти. Какими средствами можно усилить независимость отдельной личности? Ощущение высших существ?

Во все времена люди стремились достичь чувства власти: способы, которые они для этого изобретали, едва ли не составляют всю историю культуры. Сейчас многие из этих способов более невозможны или же нежелательны.

Он ощущает себя, она ощущает себя, оно ощущает — мужчина, женщина и дитя.

«Не индийские боги суть податели даров: из священных обрядов, из песен и даже из их стихотворных размеров исходит все богатство и все земное счастье».

Компенсацией за моральное ограничение индивида является усиление его чувства власти (как члена общины, позднее как части высшего, более духовного человеческого общества, ордена). Посредством морального поступка можно творить чудеса. Погибнуть, обладая чувством власти, — это некий особый прием, победить, умирая («отбросить материю» и т.д.).

Безличная духовность бога — греческая, у евреев был бог их народа, бог союза, личность. Христиане неустойчивы, но все же в них больше еврейского.

Киприан говорил: «всякое доброе дело, творимое вне церкви, будь то даже мученичество, никчемно».

Христианство дало старому миру «твердые, как скала, убеждения и уверенность, презирающую смерть».

Платон в основе своей пантеист, но облаченный в одежды дуализма.

Спиртные напитки и наркотики как способ достичь чувства власти. Опьянение искусством, празднествами, красотой, долгом.

Сознание, что столько-то и столько человек — наши приближенные, наши супруги и т.д. — умрут вместе с нами, внушает нам чувство власти; это ее проявление, в свою очередь, заставляет будущие жертвы гордиться тем, что они подчинены столь могущественному господину.

Умение льстить богу, властителям, женщинам упало в цене; в наше время предпочитают добровольных или недобровольных приспешников и презирают раболепство: так эстетичнее.

В зависимости от того, преобладает ли чувство слабости (страх) или чувство власти, возникают системы пессимистические или оптимистические.

Самое разумное — ограничить себя такими вещами, благодаря которым мы можем обрести чувство власти, которую признают и другие. Однако их неосведомленность о самих себе слишком велика: страх или почитание способны увлечь их в такие сферы, где чувство власти приобретается только посредством иллюзии. Стоит лишь сорвать покрывало, и обнаружится зависть.

Заставить других доказывать собственную власть, в которую ты сам не веришь, т.е. из страха подчиниться суждению других, — таков окольный путь людей тщеславных.

Огромная жажда власти (Наполеон, Цезарь): при этом следует казаться более тщеславным, чем ты есть, желать этого, чтобы утолить чувство власти у ее орудий (наций). Власть для меня и моего народа, и не просто чувство внутри нас, но зримая власть вне нас. Поскольку такая власть удовлетворяет наше самое сильное и возвышенное чувство, здесь проявляется великий ход истории: главные роли в ней отведены завоевателям, а то, что происходит внутри народов, их нужды и чаяния — дело второстепенное, т.е. они всегда так воспринимаются: народы предпочитают вино хлебу.

В современном мире власть науки создает такое чувство власти, каким люди еще никогда не обладали. И все благодаря ей самой. — Где же здесь опасность? В чем главный риск — конечно, при условии, что наука останется наукой?

Если лопается мыльный пузырь мнимой власти, это становится главным событием нашей жизни. Человек отстраняется от дел, злясь, отчаиваясь или глупея. Смерть самых любимых, падение династии, измена друга, несостоятельность философии или партии. — В этих случаях мы жаждем утешения, т.е. нового мыльного пузыря.

Держать наготове для каждого заостренное, обоюдоострое, задорное словцо: таковы те, кто любит, чтобы быки двигались порезвее, и по возможности способствует этому. Но есть отчаянные головы, которые желают каждого довести до безумия, чтобы порадоваться проявлению своей силы.

Так называемые комменсалы не пожирают животных, спутниками которых они являются, но часто используют их как средство добычи подходящего им корма. Здесь мы сталкиваемся с бережным обхождением с целью добычи пищи.

Иметь рядом с собой что-нибудь одушевленное, не внушающее страха, — вот что могли бы посоветовать детеныши своим родителям. Нетрудно догадаться, что они хотят получать корм. Чувство собственности и власти заставляет родителей выражать крайнее недовольство, когда у них хотят отобрать детенышей. Возникновение сообществ у животных — явление такое же старое, как и забота о детенышах.

На многих животных поселяются паразиты, от которых невозможно избавиться, и точно так же происходит с людьми; от слуг паразиты отличаются тем, что живут за счет своего хозяина, по его воле или против нее, и без него погибли бы: таковы многие женщины. Некогда обособленное существование и масса органов, которые впоследствии становятся излишними для жизни паразитов: они вырождаются, превращаясь в рудиментарные органы. Существует ли нечто подобное у людей?

Эти войны, эти религии, радикальные морали, фанатичные искусства, ненависть к партиям — все это великая комедия бессилия, внушающего себе самому ложное чувство власти, желающего стать когда-нибудь силой и при этом постоянно впадающего в пессимизм и разражающегося стенаниями! У вас нет власти над собой!

Я рекомендую вам создать общества умеренности, не потому что вы обладаете некой силой, которую следовало бы умерить, а для того чтобы вы не пили чересчур много спиртных напитков, приносящих вам чувство власти на несколько часов и отвращение к себе — надолго.

Аскеты достигают невероятного чувства власти; так же и стоики, поскольку им необходимо постоянно показывать свое торжество и непоколебимость. Но не эпикурейцы: эти обретают счастье не в власти над собой, а в бесстрашии перед лицом богов и природы; их счастье негативно (таким, согласно и должно быть удовольствие). По сравнению с разнообразными чувствами власти поддаваться приятным ощущениям значит проявлять себя почти нейтрально, проявлять слабость. У эпикурейцев не было власти над природой и проистекающего из нее чувства власти. В то время познание еще не было созидающим, но проповедовало подчинение установленному порядку и спокойное наслаждение.

Чувство власти должно проистекать даже из истории морали: поневоле она искажается, человека считают прекрасным, высшим существом с качествами, которые отсутствуют у животных. Почти все сочинения вызывают подозрение в том, что они желают польстить человеку.

Если мы с помощью науки желаем вернуть людям их гордость, которую они приобрели благодаря войнам, тогда наука должна стать более опасной, должна требовать большего самопожертвования: отказаться от самой себя.

Богов создали не просто из страха, но тогда, когда чувство власти стало фантастическим и нашло себе выход в личностях.

Для мужа познания роскошь унизительна. Она для него не просто вещь излишняя, но выражение другой жизни, не скромной и героической, — и потому подавляет фантазию и противоречит ей. Мы чувствуем себя «не в своей тарелке». Склонность к роскоши коренится в глубине человеческой натуры: для его глаза и уха излишнее и неумеренное подобно воде, в которой он чувствует себя прекрасно.

Фокусник как будто бы представляет новую причинную связь, с которой мы еще незнакомы, — это возвышает! Точно такое же воздействие оказывает поэт своими образами и притчами.

О любви столь страстно и выразительно всегда говорили те люди, у которых ее было мало. Всеобщая любовь к человеку была бы просто невыносима: если бы не один человек, а сотни пылали к нам страстью и добивались нашего расположения, как это делают влюбленные, то каждый бы возжаждал вернуться в те времена, когда не было любви. Чувство власти, как основание для желания помочь, опасно уже потому, что предполагает наличие человека, допускающего такую помощь.

На каком этапе истории мы бы ни остановились, это всегда оказывался момент глубокого брожения, когда новые понятия одерживали победу над старыми, — так что это началось не сегодня.

Переходный период — так каждый называет наше время и делает это справедливо. Между прочим, не в том смысле, что нашей эпохе это название подходит больше, нежели какой-либо другой. В истории куда ни ступишь, повсюду найдешь брожение, борьбу старых понятий с новыми; люди с тонким чутьем — те, кого прежде называли пророками, но кто на самом деле просто видел и чувствовал все, что с ними происходило, — знали это и по большей части испытывали сильный страх. Если так пойдет и дальше, то все развалится на куски, и тогда мир должен погибнуть. Но мир не погиб, старые деревья в лесу рушились, но всегда вырастал новый лес, и во все времена сосуществовали мир разлагающийся и мир нарождающийся.

Если бы художники знали, сколько фантазии требует всякое крупное открытие, сколько идей должно появиться и расцвести, чтобы быть безжалостно отброшенными! Мы подобны плодовому саду: неужели вы думаете, что это легкое дело — отказываться от самых привлекательных находок и гипотез? По отношению к самим себе мы подчас едва ли не жестоки, но все это ради плодов, которые предназначены вам и всем! — Гёте знал, каким должен быть человек науки: это идеал, в котором соединяются все человеческие способности, как реки в море. Почему же вы судите о нем по рядовым работникам умственного труда? Ведь мы же не судим о вас по вашим статистам и тем, кто растирает для вас краски.

Немцы видели пьяное остромыслие гегельянцев, возомнивших, что они смогут объяснить Гёте, разложив его на мелкие части, и отталкивающую ограниченность поклонников Вагнера, превращавших в догму любую слабость своего учителя и требовавших от каждого такой же слабости.

Способ утешиться: то, что ты пережил больше, чем все другие, дает чувство преимущества, власти.

Как можно: 1) сделать чувство власти более материальным, не иллюзионистским? 2) устранить его эффекты, которые вредят, подавляют, заставляют презирать и т.д.?

Тот, кто «говорит на языках», не имеет четкого представления о том, что он говорит.

Сердце, как его понимают евреи, — неразумно, темно, слепо, жестоко, чересчур податливо на лесть или же как раз наоборот; его функции — Ветхий Завет наделяет сердце способностью vous: один лишь бог может заглянуть в сердце. Сердце из плоти: в аффектах участвуют внутренности. Это примерно соответствует шопенгауэровской «воле».

Павел верит в небесную плоть, которую получит тело при воскресении.

Павел чувствует, что внешне он показался коринфянам человеком очень робким.

«Мы обречены на внезапную смерть, вот в чем корень загадки, здесь должны мы постигнуть волю бога». Поначалу смерть Христа опровергала мессианство — но чудо при Дамаске было доказательством прихода мессии.

Освобожденные от нее, преисполненные им, мы уже не подчиняемся закону. Закон демонстрирует подлинную силу ее, отчего последняя становится для человека невыносимой. «Быть во плоти» значит «быть в законе». Умереть для зла означает также и умереть для закона. — Какую глубокую ненависть к закону выказывает здесь Павел!

В нескольких актах Павел объявил закон низвергнутым, для него это был важнейший пункт. С этих пор христианину больше не нужно было соразмерять свои дела с законом, закон был мертв, так же как и она. Один из этих актов: Христос исполнил это.

Первое обоснование — в чувстве божественного прощения и милости, другое — в чувстве глубочайшего духовного соединения во Христе через крещение. «Верою и милостью» — закон сам, по словам Павла, провоцировал преступления.

Смерть Христа по воле бога была бы невозможна, если бы вообще было возможно исполнение закона: «Ибо если бы справедливость проистекала от закона, это значило бы, что он умер напрасно». Позволить духу руководить собой, предаться ему совершенно, не посоветовавшись с собственной волей, —

Закон — вот причина моей смерти. Но вместе с тем я умер и для закона. Если христианин и совершает грех, то уже не против закона, так как он вне его: «Не я живу, но Христос живет во мне. То, что осталось мне прожить во плоти, то проживу я в вере в него. Если же снова приму я закон (и подчинюсь ему), то этим сделаю я Христа пособником греха».

Амартия еще существует, но она преодолима, тогда как под законом она непреодолима: закон, умножающий грехи, уничтожен (а точнее, уничтожена естественная необходимость греха).

Грех представляется то как слабость и несовершенство перед лицом священного бога, то как самостоятельный дьявольский принцип.

На стр. 204-5 — вся суть проблемы.

Как только что-нибудь начинает считаться истинным, приходит конец всякому более тонкому пониманию: например, весь христианский мир в назидание читал каждое слово, каждое предложение своего Павла, но абсолютно не понял суть его диалектики, противоречивость его мыслей, то, что его по-настоящему тяготило, его т.е. Павла страдающего и борющегося: он был мертв, т.е. говорил, повинуясь внушению, был устами бога.

Тот, кто слушает музыку только одного рода, в конце концов уже не способен понять, как ужасно она звучит; более того, он уже не может отличить произведения тонкие и удачные от слабых и напыщенных и в конкретных случаях получает меньшее удовольствие, чем принято думать, но в целом, разумеется, испытывает чувство власти: ведь его музыка самая лучшая и всегда удачная — хотя и то, и другое не соответствует истине. Кто любит только себя, тот способен получать наслаждение от самого дурного вкуса и превращать это в закон, в тиранию: le mauvais goût mène au crime.

Когда до нашего сознания наконец дойдет донкихотство нашего чувства власти и мы очнемся — вот тогда мы, подобно Дон Кихоту, поползем к кресту, — ужасный конец! Человечеству постоянно грозит опасность такого позорного отречения от самого себя, которым завершается его устремление.

Я хочу положить конец фанатическому высокомерию искусства, оно не должно выставлять себя панацеей, оно лишь минутное утешение, мало что значащее в жизни; очень опасно, если оно хочет быть чем-то большим.

Древние греки считали молоко и мед пищей богов — в те времена было мало любителей вина. Любимым напитком богов у германцев был мед, дававший бессмертие: вот откуда у нас пьяницы. Сома у иранцев была одурманивающим напитком, использовавшимся только во время жертвоприношений. Итак: в своих представлениях люди связывают одурманивающие напитки с ощущениями бессмертия и отсутствия страданий. Вкушая сому, смертные в конце жизни расстаются со всеми страданиями своего смертного бытия, уступающими место божественному блаженству. — Экстаз от меда и молока: стоит вспомнить Нинон де Ланкло, которую опьянял даже суп.

Дионисийское начало — для нас вино есть нечто чересчур трезвое. И потому мы ищем истоки дионисийства в чем-то помимо вина, а его воздействие воспринимаем в лучшем случае как символ. Напротив! Воздействие вина было тем новым, что людям представлялось некоей новой жизнью и новым божеством, — после него другие явления воспринимались символически.

Эпилептические конвульсии, в которые впадали истеричные женщины Греции, сравнивали с опьянением от вина.

Если бы все слезы, каждую минуту проливаемые на земле, слились вместе, то по «лугам злополучия» постоянно струился бы мощный поток.

Все тщетно, все преходяще, ничто не стоит длительных усилий, так что лови мгновенье, а беда придет — Соломон.

Упорным трудом, бурным весельем вытеснить из своих мыслей несчастье. Эпикурейцы.

Не желать видеть дурную вещь, не признавать ее существование, отрицать и перетолковывать ее, вложить в отрицание свой интеллектуальный авторитет — вот средство утешения.

Павел был фанатиком и блюстителем чести закона и хотел его уважать — но у него не получилось! Да и сам закон просто заставлял совершить преступление! — Он привнес жестокую ненависть к нему: видеть, как смерть уничтожает закон, было его триумфом, непобедимый враг этого властолюбивого человека был побежден.

Вино действовало на греков иначе, чем на наши проспиртованные мозги. «Неразбавленное вино делает безумным», говорили они.

Ложные выводы: «я невысоко ценю людей, следовательно они ценят меня высоко», «я не боюсь людей, следовательно они боятся меня» — но противоположные выводы ложны точно так же. В данном случае ошибочно само умозаключение, оно похоже на ход мыслей ребенка: я закрываю глаза, следовательно другие меня не видят.

Гении, которые удаляют своим последователям, подобно курам, часть мозга, так что те, в полутрансе, пошатываясь, выполняют рефлекторные движения для поклонения.

Христиане разучились читать, а ведь сколько усилий потратила античность в лице своих филологов, чтобы научиться этому! Но Библия!

В прежние времена думали: где вино, там и бог. И до сих пор все еще считают, что бог там, где превозносят. Ах, превозношение подобно вину: алкоголь и наркоз.

Несчастье человечества и причина его медленного развития заключается в том, что вещи возвышенные и возбуждающие всегда ценились выше вещей, дающих пропитание.

Когда человечество теряет для нас свою ценность (например во время болезни), падает и наше уважение к его институтам; «больной — это мошенник», так же как и святой!

Не говорите, что вас преследует скука: вас ничто не привлекает, так как ваша воля к власти не знает, как насытить себя, — все прочее ничто по сравнению с этим.

При совершении преступления: ужасное унижение чувства власти из-за потери незапятнанного имени. Мысль о врагах уже более не причиняет мучений. Никаких угрызений совести!

Сущность искусства: выполнять вредоносную роль, не принося вреда. Наиприятнейший парадокс.

Марш Ракоци — прекраснейший в мире.

В наше время с терпимостью относятся к истине даже о ближайшем прошлом, потому что новые поколения не строят свои воззрения на взглядах поколений предыдущих, сохраняя таким образом свое достоинство; напротив — они противостоят воззрениям прошлого и таким образом обретают свое чувство власти и независимости.

Великие государственные мужи обладают фантазией, присущей их народу, — оттого они и велики, т.е. эффективны: народ понимает, что они порождают чувство власти, которого он так жаждет. Один народ желает власти с роскошью, великолепием и военными успехами, другой — с хитростью и дипломатическими ухищрениями.

Великие властители и завоеватели говорят патетическим языком добродетели в знак того, что добродетель получила признание среди людей благодаря чувству власти, которое она дает. Бесчестность любой политики заключается в том, что высокие слова, к которым вынужден прибегать каждый, чтобы обозначить свое обладание властью, не могут соответствовать истинным обстоятельствам и мотивам.

Увы, невозможно оказывать воздействие, пользуясь языком истины: здесь необходима риторика, т.е. старая привычка откликаться только на определенные слова и мотивы по-прежнему в силе и заставляет скрывать истину.

Я не говорю уже об интересах и тщеславии отдельного человека и целых народов, но потребность чувствовать власть в себе, черпать из нее расточительные, самоотверженные, полные надежд и доверия, мечтательные переживания — вот что, подобно могучему водному потоку, приводит в движение большую политику. Здесь люди поступаются своими интересами, своим тщеславием (поскольку им, возможно, приходится выполнять и обязанности рабов или подвергать опасности свою жизнь, свое имущество и честь для того, чтобы нация смогла обрести чувство власти). (добродетель)

Не стоит предлагать народам праздность и удовольствие, не украсив их лавровым венцом: как будто спокойным и довольным можно быть лишь обладая чувством власти, и никак иначе, — как будто мы обязаны проявлять себя именно так, поскольку этим мы демонстрируем свою власть.

Фальшивость чувства власти, оплачиваемого фальшивой монетой, — самый великий недуг человечества. Народы можно обмануть таким образом, поскольку они ищут обманщика, то есть вина для возбуждения своих чувств, а не добротной пищи. Правительства являются средством дать народу вышеупомянутое чувство; избранники народа могут дать куда меньшее чувство власти, чем блестящие завоеватели, отважные заговорщики, древние легитимные династии: в них должно быть нечто опьяняющее.

Когда все восторги и ужасы христианства поблекнут, лишь войны до поры до времени будут более всего будоражить фантазию. Социальная революция сулит в этом смысле еще больше, потому она и придет. Но ее успех будет куда меньшим, чем принято думать: человечество может намного меньше, чем хочет, что и обнаружилось во время французской революции. Когда упоение и сильное впечатление от бури уляжется, обнаружится, что для того, чтобы быть способным на большее, нужно иметь больше сил и опыта.

Христианство победило, подобно тому как одерживает верх крепкое вино; Античный мир упивался, потому что уже не чувствовал себя сильным и довольным и привык к большим волнениям. В условиях римской imperium представление о конце мира казалось чрезвычайно невероятным и пьянящим.

В принципе Павел был последователен, утверждая, что через смерть и соединение с ним в крещении умерла, а наше тело стало таким образом иным, небесным телом. Однако говорить это было нельзя: хотя сам он, возможно, в какие-то минуты в это верил — но никто не верил ему в этом! Если соединение было неполным — что же способно было сделать его таковым? Веры и крещения для этого недостаточно. Отчего же это возможно лишь при воскресении? В подражание — три дня тления?

Желание разделить с богом его величие и блеск (славу), стать его сынами — конечно, цель в этом! Тут уже нет места скромности! Главное, чтобы их не было чересчур много, иначе чести в этом будет мало! Вот о чем заботятся!

Натуры, подобные Павлу, объясняют себе все пережитое в соответствии с логикой своей страсти. Видению предшествовала мысль: «допустим, христиане правы» — и он уже предугадывал преимущества для своих личных страданий; прежде всего это было для него новой пробой, поскольку слишком велико было его отвращение к своей нынешней жизни. И вот он увидел «Христа» — откуда это было ему известно!? отчего он поверил, когда призрак сказал ему об этом? «Что ты гонишь меня?» — это неразумно, сказал себе умный еврей.

Павел как миссионер, проповедующий язычникам: для этого нужно было «освободиться от закона» — величественная задача — — ах, Святой Павел! Его видно насквозь!

Повиноваться, делать больше, чем того требует долг, не принимать похвалы, гордиться своей безупречностью: это по-немецки. В настоящее время у нас развилось бешеное тщеславие, и, к сожалению, некоторые из наших выдающихся мыслителей и художников подают в этом пример: каждый желает больше значить, чем быть, и делает себе «рекламу».

Отчего культура расслабляет? Карфаген потерпел поражение от менее культурного Рима, высокая арабская культура пала и т.д. Оттого что в культуре слишком высоко ценится и чересчур легко достигается удовлетворение фантазий власти — вследствие чего истинная власть ослабевает (власть над самим собой и т.д.).

Как же удалось христианству подняться над понятием «воплощенного иудаизма», этой главной иудейской особенности, тогда как народ считал, что его идеал все еще не нашел своего воплощения? — На самом деле это и есть история самого Павла, который неприязненно относился к иудеям и иудео-христианам — он больше не хотел иметь ничего общего с законом. Представление о том, что можно стать христианином, не став до этого иудеем, — было его изобретением. — Кстати, в этом он заблуждался: христиане все же стали иудеями.

Стоит ли нам жить в мире так, словно здесь мы не должны делать ничего иного, как выполнять заповеди высшего мира духов? Это могло бы произойти в силу интереса, или из тщеславия, или же из чувства власти (в силу убеждения, что мы принадлежим к этому миру духов и удовлетворяем свои собственные потребности). А если вера оставит нас? Тогда в своих поступках мы будем уже не косвенно, а прямо руководствоваться своими интересами, своим тщеславием, своим чувством власти. Поскольку все более древние морали, какими бы священными они ни казались, проистекают из низкого опыта, они уже не имеют права на господство.

Наша жизнь должна представлять собой подъем от вершины к вершине, но не взлеты и падения — последнее есть идеал людей фантазирующих: высшие мгновения и периоды унижения. Эта дурная привычка ведет к деградации большую часть нашей собственной жизни, вместе с тем мы приучаемся презирать других людей, так как не видим их в состоянии экстаза; это вредно, ведь нам приходится расплачиваться за моральные и эстетические излишества. Чем глубже укореняются болезненные ощущения и внутреннее недовольство, тем большей должна становиться доза возбуждения, и в конечном счете мы будем проявлять полное равнодушие к ценности, довольствуясь сильнейшим эмоциональным волнением. Распад. — Этот процесс можно наблюдать в истории любого вида искусства: в классическую эпоху различие между приливом и отливом едва заметно, и нормой является приятное ощущение силы, отсутствует то, что порождает глубочайшие потрясения: их возникновение приходится на периоды распада.

В Наполеона верили, поскольку люди нуждались в ком-то, кто мог дать им поддержку и спокойствие; Павел поверил в Христа, так как ему был необходим некий объект, который давал ему сосредоточение и тем самым удовлетворение. Лютер боролся с духовенством, оттого что его серьезное намерение стать идеальным представителем клира не только не удалось, но и было для него невозможно и казалось невозможным ни для кого. Полученный им урок заставил его поставить под сомнение всю vita contemplativa: он верил в Библию, так как отныне не желал верить в папу; он дал ее в руки каждому и провозгласил, что все могут быть священниками, — ведь он ненавидел именно священнослужителей.

В глубочайшей скорби, вопя и стеная, лежать в своей каморке — как вдруг туда, будто яркий дневной свет, врываются люди, крича и закрывая себе лицо, — ах, эти люди! ах, эти люди!

Блуждать, будто преобразившись, ощущая иную тяжесть в ногах, обремененный ношей настолько, что в любую минуту готов упасть, голоса других доносятся будто из густого тумана, их доводы звучат как глухой рокот водного потока, светло, и при этом ощущение темноты.

Верно и добросовестно служить власти, которая в конце концов оказалась злой и губительной, и уже не быть способным ни повернуть назад, ни свернуть влево или вправо — как горько! Осознавать, что ты пойман в ловушку собственной наивной добродетели! Быть добросовестным и получить как обязательную награду за это презрение тех, кто презирает власть, т.е. самых лучших! Выстоять в таких условиях — поступок, может быть, более героический, чем бегство, борьба и отказ от надежности и благ.

Существуют представления, действующие так же, как вино: они возбуждают, веселят, вселяют бодрость, но при неумеренном употреблении вызывают опьянение, а при частом — потребность, без удовлетворения которой жизнь станет пустой и несносной.

Моральные предрассудки все еще необходимы; достойно сожаления, что мы пока не можем обойтись без них, ведь тот прилив сил, который они дают, наилучшим образом поддерживает слабость и бессилие, против чего они и должны были бы служить лекарством.

Беречь честь своей возлюбленной, притворяясь, что она тебе почти чужая, когда о ней говорят в твоем присутствии, и вдруг услышать оскорбление в ее адрес, за которое ты не можешь отомстить, чтобы не испортить ее репутацию, — отвратительно!

Тот, кто познал когти прелестных кошек, стаями собирающихся вокруг великих художников, уже не будет думать, что гений может исправить характер людей, его окружающих.

Почему простые люди, особенно на Востоке, счастливы и спокойны? Им чуждо ложное удовлетворение фантазий, духовное опьянение и отрезвление, в духовном отношении они живут равномерно. Опасен не дух, а духовность.

Что оказывает своего рода воздействие на современных немцев, видно на примере вагнеровских тем; в отношении немцев предыдущей эпохи — на примере тем Шиллера. Вспомните Корнеля.

Позвольте же и мне сказать слово! Для меня все истины суть кровавые истины — обратитесь к моим предыдущим трудам.

Самоубийство, примененное к целой эпохе нашей жизни, наших переживаний — все должно умереть — и все должно быть забыто — все было иначе, чем в действительности! Павел.

Язык стал невнятным, так как в разграничении понятий свирепствовала огромная неясность, а потребность в точном определении до сих пор не насаждается. Итак, задача ясна.

Увы, простые радости обесцениваются! Начало этому положили греки; способность довольствоваться только считалась рабской. Жизнь должна быть радостной! Простой народ прав! — В духовной жизни царит роскошь, в этом причина нашей болезни. Истина же такова: вы живете, как рабы, в чрезмерных трудах, испытывая давление со стороны общества, духовность нужна вам как дурман — и она идет вам во вред.

Люди любой эпохи, испытывающие потребность в искусстве, но в первую очередь те, кто обладает глубоким и тяжелым складом ума, отдают предпочтение художнику глубокому и серьезному, они одобряют его, приписывая ему свои собственные добродетели, — а он охотно принимает это. Однако для художника тем самым еще ничего не доказано.

Душа переполнена пережитыми мерзостями и дурными предчувствиями — от искусства следует, разумеется, требовать другого: очищения, потрясения, забвения.

Размышление и изобретательность в отношении элементарных соблазнов (в музыке, красках и т.д.) необходимы для философа нашего времени — так же, как и следование природе для художника. Мы заходим настолько далеко, насколько можем, мы радикальны.

Они презирают форму — как будто эта музыка могла бы вызывать хоть малейший интерес, если бы не запечатлела себя на заднем плане, как прямо противоположное требование формы, если бы не отличалась от него!

Все те мнения, симпатии, антипатии, привычки и эксцессы, которые нужны художнику для того, чтобы создать атмосферу, в которой он ощущает свой творческий рост, — все это нас абсолютно не интересует: столь же мало мы думаем о земле, когда едим хлеб. Правда, если он потребует от нас разделить с ним все это для того, чтобы получить полное впечатление от его искусства, ему следует ответить, что наслаждение от величайшего произведения искусства не компенсирует ни одного безумного суждения, ни одного изменения в наших взглядах. Художественное произведение не является нашей насущной потребностью, а вот чистый воздух и равновесие в голове и в характере является естественной жизненной необходимостью. Мы должны освободиться от искусства, требующего чересчур высокую цену за свои плоды. Если же художнику трудно выдержать в атмосфере чистоты и ясности, если ему, чтобы оплодотворить свою фантазию, нужно забраться в пещеры и преддверия ада, прекрасно — но мы не последуем за ним. Как и в том случае, если ему необходимы ненависть и зависть, чтобы остаться верным своему художественному характеру. Как я уже говорил, художник — это не проводник по жизни.

Представить себе, что чувствует другой, когда мы делаем то или иное, — т.е. подсчитать свою выгоду или ущерб, учитывая при этом выгоду или ущерб другого, которые мы причиняем ему своим поступком, — такое правило в мире животных давно уже закреплено в способах обороны и нападения. Представлять себе, как мы действуем на другого, и делать что-то ради другого — грандиозная школа! познания! Этому менее всего способствовало инстинктивное сострадание, к этому привел страх и его фантазии — а их результат был подкреплен голодом (как исходом нападения на другое существо). Без высшего напряжения интеллекта, обусловленного необходимостью, невозможно было бы научиться угадывать намерения другого по его повадкам: собирается ли он убежать или напасть и т. п. Сострадание приходит позднее, когда все уже усвоено, оно не напрягает интеллект; для понимания человека оно довольно непродуктивно.

Любовь фантазирует о другом человеке: ею движет тайное побуждение обнаружить в другом как можно больше прекрасных черт или же представить его как можно более прекрасным. Таким образом, в данном случае иллюзия является скорее преимуществом. Страх желает разгадать, кто этот другой, на что он способен и чего хочет; иллюзия была бы здесь величайшим недостатком. Итак, познанию подлинного человека куда больше способствует страх, чем любовь (сострадание).

Мне знакомы этот восторг, переполняющий грудь, эта высокомерная улыбка, адресованная земным вещам, этот горячий поток, гордая поступь, эти глаза, пылающие презрением и надеждой —

Если задуматься о том, сколько страданий нам приходится брать на себя, сколько боли причинять самим себе, как неверно было бы выбрать немедленное утоление боли, то окажется, что мы вынуждены причинять страдания и другим людям и не можем их тотчас же загладить, т.е. что не сострадание должно руководить нами, но наше представление о пользе должно руководить состраданием.

Мужчины создают семью, чтобы получить чувство власти; женщины тоже (быть независимой). Но заблуждаются и те, и другие. Любовь не является причиной брака, скорее антипричиной: глубокое чувство скрывает себя.

Свои труды я всегда писал всем своим телом, своей жизнью: мне неизвестно, что такое «чисто духовные» проблемы.

Платон стал нетерпеливым, он желал подойти к концу. А почему? Его чувство власти жаждало удовлетворения, это было сильным политическим мотивом. Кратковременность нашей жизни требует, чтобы в какой-то точке наступил ее высший момент и была достигнута цель: в противном случае мы бы вечно пребывали в состоянии неопределенности, а это невозможно выдержать по причине нетерпения. Индивидуальная необходимость видимости истины.

Платон не придерживался пути, проложенного Сократом, первые впечатления от Гераклита преобладали, Пифагор был тайным идеалом, на который он смотрел с завистью.

Когда древние говорят о необходимости, они имеют в виду царство, где все происходит как угодно (случайно), где за каждой причиной не обязательно должно идти следствие. Исключение составляет лишь сфера телеологии, где божество оставляет свои явственные следы: дух привносит порядок и регулярность. — Прямо противоположно мнение новейших авторов, которые видят в духе принцип свободы, а в природе — принуждение.

Существовало убеждение, что путем обобщения свойств какой-то вещи можно прийти к ее причине — а самые всеобъемлющие обобщения должны быть причиной всех вещей. Так, должно было существовать совершенство само по себе как сущность, исходя из которой можно было бы толковать все добродетели и добродетельных людей.

Я знаю очень мало о достижениях науки. И тем не менее даже это малое кажется мне неисчерпаемым изобилием, способным осветить тьму и уничтожить прежние способы мышления и действия.

В молодости, со свойственными ей самоотверженностью и своенравием, мы привязываемся именно к тем наставникам и мужам, которые чужды нашим собственным свойствам и достигают высот в тех областях, где мы ощущаем свои недостатки. Таким образом, благодаря своему выбору, мы торжествуем над случайностью, в силу которой мы родились как раз с этими недостатками и низкими качествами. Позже мы упорно придерживаемся своих сильных качеств, так как только здесь мы можем хорошо работать, созидать и достигать мастерства.

Чем больше мы понимаем, как возникли наши ценностные представления, тем меньше становится их ценность, обнаруживая потребность в новых оценках. Исследование первых и последних вопросов теряет свое безмерное значение, если мы замечаем, какие заблуждения заставили нас связать с ними свое нынешнее состояние и вечное спасение.

Тот факт, что учение Шопенгауэра о «воле» с такой легкостью вкрадывается к нам в доверие, объясняется тем, что мы уже затвердили самое существенное в нем — через еврейское понятие «сердце», ставшее для нас привычным благодаря лютеровской Библии. Ощущение, что какая-то вещь для нас нетрудна и связана с уже имеющимися ощущениями, мы принимаем за свидетельство истины.

Если кто-то совершил один из тех великих прорывов в высшее царство духов и может изобразить это, человечество тут же пытается впитать его в себя: многие пытаются лететь в том же направлении, и это стремление гаснет лишь со временем. Это мода большого стиля, в особенности для наиболее тщеславных. Когда-то это был способ путешествовать и искать приключения.

Науки дают нам пример более высокой нравственности по сравнению с нравственностью тех, кто решает загадки мира или выстраивает системы: самоограничение, справедливость, умеренность, миролюбие, терпение, мужество, скромность, молчаливость и т.д.

Искусство тоже имеет свои фантазии — и они более невинны и безобидны, чем прочие, так как красота вносит в них критерий меры, а также и потому, что музы говорят: «мы лжем».

Что заставляет нас столь быстро делать обобщения, когда мы по одной черте представляем себе человека и решительно никто не желает оставить рисуемый им портрет другого незаконченным? Страх и привычка страха: «он обнаруживает эту черту — а что, если он всегда таков? Допустим это на всякий случай, особенно если это опасная черта!»

Животных, которые из-за своей ужасной пестроты притягивают к себе все взоры, тем не менее никто не трогает: у всех у них есть грозное оружие, яд и тому подобное — притча.

Когда мы совершаем какой-то поступок под влиянием чувства власти, мы называем такой поступок моральным и ощущаем свободу воли. Поступки, совершенные под влиянием чувства бессилия, считаются невменяемыми. Выходит, что настроение, сопутствующее поступку, решает, следует ли его отнести к моральной сфере, «добр он или зол». Отсюда эти непрестанные поиски средств, способных вызвать такое состояние: оно свойственно человеку!

«Творить зло во власти важнее, чем творить добро в бессилии», т.е. чувство власти ценится выше, чем какая бы то ни была польза и репутация.

Однажды увлекшись чем-то в юности, они долго еще признательны за это, между тем как все более отдаляются от объектов своего увлечения, — но пиетет удерживает их от критики. Обожествление усиливается пропорционально тому, как все более отдаляется момент увлечения и мы чувствуем себя все дальше от его объектов. «То, что нас некогда столь возвысило, должно было быть истиной». «Теперь мы далеки от этого и уже не можем проверить — но в то время мы хорошо это знали». Заблуждение, будто все возвышающее нас истинно и все истинное непременно возвышает, есть следствие пренебрежения земным, материальным как чем-то нереальным и всего духовного и потустороннего мира как мира истинного, от которого исходят все возвышающие нас побуждения.

Если бы история с Христом произошла в этом веке, безумцем сочли бы всякого, кто поверил бы в то, во что сейчас многие все еще верят.

Все греки (ср. Горгий у Платона) верили, что обладание властью тирана есть счастье, достойное зависти: его злодейская сущность задана изначально. Все старались воспрепятствовать появлению этого величайшего счастливца, а в том случае, если он уже существовал, помешать ему или уничтожить. Высшее счастье, в которое верил каждый, полностью ассоциировалось с чувством власти — однако такое положение вещей считалось абсолютно безнравственным (враждебным нравственности, т.е. индивидуалистическим, эгоистическим). Счастливца ненавидели и боялись: ведь в своем высокомерии он не щадит никого. Всемогущество выглядело бы в их глазах совершенной бестактностью и дьявольщиной, не из-за стремления творить зло, а из-за того, что ради удовольствия тирана в жертву приносили всех. Точно так же поступает ныне тиран духа, он счастливейший и бессовестнейший из людей.

Быть справедливым значит непрестанно идти на жертвы, что можно вынести только в надежде на славу в обществе (т.е. на чувство власти): быть справедливым без такого успеха было бы ужасной судьбой. Это с точки зрения греков. Для тех, кто не был справедливым (т.е. обходился без усилий и жертв), величайшим счастьем считалась слава — награда за справедливость. Практический выход из положения (поскольку путь к тирании был, как правило, закрыт): видимость справедливости, подобно тому как Наполеон в речах и поступках выражал свое одобрение благородным стремлениям, более того, награждал их, таким образом присваивая себе их блеск. Равенство граждан есть средство для предотвращения тирании, их взаимный надзор и подавление. Обладай каждый из нас кольцом Гига, все стали бы несправедливыми. — Очевидно, все эти равные люди сочиняли безумные фантазии о счастье тиранов, оно питало их фантазию; даже в трагедии это отражено в великом парадоксе: «быть царем» и «быть несчастным», «не завидовать даже царю персов». Полагали, что чувство власти способно с лихвой возместить все тяготы властвования, все страхи и т.д. («Гиерон» Ксенофонта воплощает сократовский парадокс: незавидно счастье тирана!) Мысль, что счастливый человек — это добродетельный человек, звучала едва ли не безумно: ведь воздержание так обременительно! В конечном счете сохранилась лишь добродетельная гордыня стоиков, этот царь и мудрец: новое чувство власти; его ничем нельзя подчинить, он правит. — У любой философии были свои властные стороны: эпикурейцы торжествовали, когда победили Ахерон и страх перед смертью, страх перед природой, — то есть став царями природы.

Главный упрек Платона направлен не против софистов, а против поэтов: они увлекают юношей, предназначенных для высокого, на путь политического честолюбия — в то время как он хотел бы вывести их на путь философского честолюбия. Обычный способ удовлетворения чувства власти — густая тень, которую видит Платон: он хочет указать другой. Впрочем, упрек можно было бы повторить и наоборот. Философы утоляют гордыню юношей точно так же, как и поэты, — они отвращают их от науки.

Придумано для меня и записано для тех, кто способен на сердечное и тонкое участие в человеческих делах настолько же, насколько они ощущают свою свободу от навязчивой прихоти реформатора и моралиста — так пусть же эти мысли

Милль о школе, который, подобно богам, возвышается над землей и погружен в созерцание истинных вещей. Стр. 67.

Ранговый порядок мыслящих умов еще только должен быть создан. До недавнего времени философов слишком часто рассматривали как художников, их изобразительный дар, фантазию, умение передать колорит считали доказательствами их гениальности — оставляя без внимания меру их справедливости, способность к самоограничению, т.е. оценивая их вне морали. Решающее значение имело их воздействие, и тот, кто оказывал его на наиболее восприимчивых людей, у которых с губ то и дело срывались слова благодарности, считался самым великим: вдохновителем молодежи!

Ах, эти жалкие, которые думают, что человечество вскоре чрезмерно поумнеет и придёт конец их влиянию, их славе!

Все существа, которых поглотила собственная страсть, — Вертер, Тассо, Тристан, Изольда — взывают к нам: будь мужественным и не следуй моему примеру! — О том же кричат и люди, увлеченные философией, которые желают с помощью познания добиться высшей индивидуальной власти, — алхимики, а также платоники и т.д.

Побуждение, заставляющее жертвовать собой, считается благим. Но само по себе оно таковым не является: как может желание причинить вред кому-то (в данном случае самому себе) быть благим само по себе? К тому же столь бессмысленный вред! Не что иное, как прихоть жажды власти и желания идти наперекор самому себе, не умеющая найти для себя разумного удовлетворения.

«Воля к мочеиспусканию» означает, во-первых, давление и настоятельную необходимость, во-вторых, наличие способа избавиться от этого, в-третьих, привычку прибегать к этому, когда разум подаст сигнал. В принципе упомянутое давление и необходимость не имеют ничего общего с освобождением мочевого пузыря, он не говорит: «я желаю», а всего лишь: «я страдаю».

Учение Шопенгауэра есть замаскированная телеология, но телеология существа злобного и слепого, преследующего цели, которыми невозможно восхищаться и которые невозможно любить. Если прежним телеологиям казалось, будто глава Вселенной и его самый ясный и справедливый разум создали мир и людей — хотя и невозможно было понять, почему они не вышли при этом несколько более разумными и справедливыми, — то у Шопенгауэра, кажется, корень вещей заключен в чреве Вселенной, а его вожделения придумали интеллект, чтобы с его помощью строить для себя новые гнезда. Первое столь же ложно, как и последнее, — но последнее менее ясно, поскольку оно говорит о воле, не предполагая изначально существование интеллекта, способного представить себе, чего мы хотим; такой воли, направленной в пустоту (или в бытие!), не существует, это пустое слово.

Vita contemplativa.
Указатели и путеводные знаки
к ней.

О жизни мыслителей.
Моральные вопросы.

Vademecum Vadetecum
Размышления об индивидуальной нравственности.

Моральные предрассудки.
Чувство власти.

Спасение.
Чему следует разучиться.

Как разбойники и великие бойцы соотносятся с солдатами, точно так же и философы в сопоставлении с людьми науки. Правда, из первых делали героев, а из философов — гениев!

В людях науки сосредоточены солдатские добродетели и свойственная солдатам особая веселость — им не хватает лишь предельной ответственности. Они суровы по отношению к себе и друг к другу и не ожидают похвалы за добрые дела. Они более мужественны и предпочитают опасность, они должны стать дельными людьми и не бояться ставить на карту свою жизнь ради познания; им ненавистны высокие слова, они безобидны и немного смешны.

Я собираюсь поговорить о величайшей болезни людей и хочу при этом показать, что она возникла из попыток одолеть другие болезни: мнимое лекарство надолго вызвало ухудшение состояния, которому должно было помочь.

Удовольствуются ли мои читатели одной единственной мыслью в сотнях ее вариантов и поворотов? Но это необходимо для всеобщего здоровья, а на службе здоровью людям приходилось терпеть и большие трудности, чем чтение книги, которую нельзя отнести к развлекательным.

Восторженные, свойственные юным девушкам чувства, так называемое высшее счастье, мечты о спасенных и возвращенных на путь истинный распутниках, верность вплоть до прыжка в воду, а сам возлюбленный представляет собой нечто жуткое и зловещее, человек, в котором мнятся неведомые злодейства, он злодей, не виноватый в злодействе, и одновременно бог и принц в ином обличье, и все это в самом привлекательном виде, — таковы нынешние отдохновения железной Германии. — Злая гармония, бешеные ритмы и невыразимые хроматические стенания, чередование всех возможных тональностей как символ непостоянства всех вещей под луной — вот так можно описать действительность.

Вторая венгерская рапсодия — музыка столь прекрасная и одновременно столь необузданная, как будто в бога вселился дьявол.

«Мгновенные озарения», «интуиции» не являются познанием, это в высшей степени жизненные представления; в столь же малой степени галлюцинация представляет собой истину.

Высокомерие, чувство власти часто бывает весьма безобидным и ведет себя, как дитя, не знающее ни добра, ни зла.

В прежние времена человек видел чудо в том, как далеко он отошел от самого себя, а в наше время, наоборот, скорее пренебрегают собственным участием и видят лишь то, что оказало на них воздействие.