Das Christenthum hat gelehrt 1) ein ungeheures Mißtrauen gegen uns 2) und Menschenkenntniß—diese Vorsprünge haben wir vor dem Alterthum.

Nur in der tiefen Dunkelheit sind wir ganz wir selber: das Berühmtwerden umstellt uns mit Menschen und ihrem Verlangen an uns. Man muß seinen Ruhm ins Meer werfen.

Das Christenthum hat das Niedrigkeitsgefühl (Demuth) gut genannt: eine Leidenschaft daraus gemacht! Dadurch sich gehoben!

“Mit 40 Jahren ist man ein Kamel, mit 70 ein Affe” Spanier

Auch wir dürfen unseren Geschmack haben: aber es ist nicht mehr der ewige der nothwendige Geschmack! Und jede Zeit glaubt es von dem ihren! Und wir dürfen es nicht! Ein ganz neuer Zustand!

“Auf die Dauer sieht man nur die Anblicke der Natur, welche unserer Art, das Glück zu suchen, analog sind: der Eine nur Erhabenes, der andere die feinen und seltenen Gesichtspunkte. Der ganze Rest ist ihm langweilig.” St

Die Unächtheit ist mitunter nur ein harter Ausdruck für jene Passivität, vermöge ein M wie ein Weib immer Kinder zu Tage bringt, die ihrem Vater ähnlich sehen, und nicht ihm selber! Passive Künstler wie Liszt. Auch Denker welchen alle Arten von Wirklichkeit männlich imponiren und ebenso Liebe einflößen. Der Kampf gegen diese Passivität wird häufig von der Eitelkeit geführt. Dann aber auch von dem Gewissen der Treue, die sie uns oft gebrochen. Es giebt eine listige Gattung superiorer Naturen, welche über dieser Passivität stehen, sie gewähren lassen wie eine Leidenschaft, aber ihr Gelegenheiten machen: so eignen sie sich Erfahrungen an, denen andere Denker fremd bleiben.

Die Plage durch die Begierde ist an sich nicht so groß, wenn man sie für nichts Böses hält. So wenig als der Stuhldrang uns tiefe Seelennoth macht.

Diesen Gedanken muß ich nachfolgen, Tag und Nacht: sie überfallen mich in meinen Träumen. Ich bin nicht unter den wirksamsten Schmerzen vor ihnen sicher gewesen. Es giebt kein Band der Sympathie, welches nicht zerrisse, sobald diese Unerbittlichen ihre Hand daran legen. Es ist ein trauriges, erhebendes und süßes Ding um dieses Verstricktsein—ich zweifle, ob vielen Menschen das Leben so bejahungswerth wie mir erschienen ist, umhüllt von diesem melancholischen Feuer und Rauche.

Die Abneigung der griechischen Kunst gegen das Schreckliche: man hatte wirkliche Übel genug.

M Angelo nahm seinem Gotte die Güte und Gerechtigkeit und machte einen Gott des Schreckens und der Rache daraus—er machte ihn logisch.

Ein Amt ist gut: man legt es zwischen sich und die Menschen, und so hat man sein ruhiges und listiges Versteck und kann thun und sagen, was Jedermann von uns zu erwarten für sein Recht hält. Auch ein frühzeitiger Ruhm kann so benutzt werden: vorausgesetzt, daß hinter ihm, unhörbar, unser eigenes Selbst wieder mit sich frei spielen und über sich lachen kann.

Die Unabhängigkeit ist die Entsagung des Herrschsüchtigen, dem nichts zu beherrschen gegeben ist als sich selber. Es ist die Brutstätte der größten Herrschbegier, denn wir können uns zu einem Unendlichen ausweiten und auf dies Unendliche wieder unsere Herrscherkraft ausdehnen. Seine Leidenschaft für das Unendliche hervorschießen lassen, so daß wir deren Sieger werden!

Die Deutschen wechseln ab mit Hingebung an das Ausländische und einem rachesüchtigen Verlangen nach Originalität, (Rache für ihre Scham beim Rückblick)—und die ganz unbedenklich guten Deutschen, welche produktiv sind, sind Vermittler gewesen und haben europäisch gearbeitet (wie Mozart und die Historiker usw.)— Die Deutschen, zum Beweise, daß ihre Originalität nicht Sache der Natur, sondern des Ehrgeizes ist, meinen, sie liege in der völligen und faustdicken Verschiedenheit: aber so dachten Griechen nicht gegen den Orient, noch Römer gegen Griechen, noch Franzosen gegen Römer und Renaissance—und wurden original (man ist es nämlich zuerst nicht! sondern man ist roh!)

Diese ganze Philosophie—ist sie mehr als ein Trieb zu beweisen, daß reife Früchte, ungesäuertes Brod, Wasser, Einsamkeit, Ordnung in allen Dingen mir am besten schmecken und am zuträglichsten sind? Also ein Instinkt nach einer richtigen Diät in Allem? Nur eine milde Sonne! Da nähere ich mich meiner Art Erhabenheit, welche keine düstere und anspruchsvolle ist, sondern ein förmliches und einsames Schwärmen eines Schmetterlings hoch an den Felsenufern eines Sees, wo viele gute Pflanzen und Blumen wachsen? Unbekümmert darum, daß es vielleicht das Leben Eines Tages ist, und daß die Nacht zu kalt für meine geflügelte Gebrechlichkeit ist?

“Klima oder Temperament machen die Kraft der Sprungfeder: Sitte und Erziehung geben ihr den Sinn.” Richtig!

Euer Cultus der Kraft ist alles Andere, nur kein Beweis von Kraft, wie bei M Angelo! Ihr gebt euch hin, ihr wollt Kraft dabei trinken, ihr seid müde eurer Schwäche—

Wie die Italiäner sich eine Musik aneignen, dadurch daß sie dieselbe in ihre Leidenschaft hineinziehen—ja diese Musik wartet darauf, so persönlich interpretirt zu werden, und hat davon mehr als von aller Kunst der Harmonie—so lese ich die Denker und ihre Melodien singe ich nach: ich weiß, hinter allen den kalten Worten bewegt sich eine begehrende Seele, ich höre sie singen, denn meine eigene Seele singt, wenn sie bewegt ist.

Plan.

1. Cap. Wir glauben, es sei der Gegensatz einer Leidenschaft: aber es thut wohl, und deshalb beginnen wir den Kampf gegen die Leidenschaften zu Gunsten der Vernunft und Gerechtigkeit. Wir Arglosen!

2. Cap. Wir entdecken plötzlich, daß es alle Merkmale der Leidenschaft selber trägt. Wir leiden bei dieser Erkenntniß, wir trachten nach dem ungetrübten morgenstillen Lichte des Weisen. Aber wir errathen: auch dieses Licht ist leidenschaftliche Bewegung, aber sublimirt, für Grobe unerkennbar.

3 Cap. Wir suchen uns der Knechtschaft zu entziehen, wir beugen uns anderen Leidenschaften (Kunst) Wir suchen sie durch Zerlegung zu tödten, durch Ableitung ihres Ursprungs. Wir entdecken dabei, wie überhaupt Leidenschaften entstehen, wie sie veredelt werden und wirken.

4 C Die Rückwirkung von außen beginnt. alles, was wir selber dagegen eingewendet haben, um uns los zu machen, alle unsere Irrthümer kehren von außen her auf uns los, als Zerfall mit Freunden usw. Es ist eine neue und unbekannte Leidenschaft. Ihre düstere Seligkeit! sie läßt uns tragen! sie wirkt Einsamkeit, sie enthüllt uns die Denker!

Einer der M den ich am höchsten verehrte, ist mir von dem Augenblick an verächtlich erschienen, wo er, der von den Forderungen Erlebnissen Tragödien der Erkenntniß einen Begriff haben konnte, wegen gewisser ihm unangenehmer Wirkungen der Erkenntniß die Wissenschaft vorzog zu verunglimpfen. Und wir, die wir so Unendliches durch sie leiden, lieben sie immer noch!— Was ist das doch für eine verfluchte Weichlichkeit gegen sich und Mangel an Ernst! Nicht zu hassen, nur zu verachten!

Kant: der Mensch ist ein moralisches Wesen: folglich ist er 1) frei 2) unsterblich 3) giebt es eine belohnende und strafende Gerechtigkeit: Gott.— Aber das moralische Wesen ist eine Einbildung, also:

Man soll das Erhabene nicht zu theuer kaufen (wie die Heiligkeit Gottes)

In Frankreich wurde die Originalität gefährlich und verächtlich und langweilig (unter L 14) daher (nicht aus Bequemlichkeit wie die D das Modell.

1) Unterschiede anerzogener Urtheile, die aus einer Art zweiter Natur stammen und der ersten fremd oder widerstrebend sind: meistens sind sie etwas linkisch und befangen, aber insofern sie einen Sieg ausdrücken, lieben wir sie fast mehr als die mühelosen Früchte unseres Gartens (und taxiren ihren Werth im Allgemeinen höher, es ist das was unser Klima gerade noch hat ertragen können, südlichere Vegetation scheint es dem Einen, nördlichere dem Anderen) Die hier verwendete Kraft geht freilich der Pflege unserer ersten Natur ab! Und das ist oft gut, wo diese selber schon üppig treibt! “Gerechtigkeit” ist eine Sache für überreichlich angelegte Menschen! Also für die Kraft, die in Gefahr ist, sich nicht bändigen zu können! Andere möchten gerne als solche übervolle Nat gelten und zeigen sich gern ungebändigt: es giebt für Hypokriten dieser Art eine zweite feinere Feinheit!—durch Bändigungs-Versuche zu verrathen, daß etwas zu bändigen ist.

Damit ein Künstler oder Denker seine Art zur Vollendung bringe, muß er wohl den Glauben haben, der eine Ungerechtigkeit und Beschränktheit gegen den Glauben Anderer ist. Denn er muß mehr darin sehen und etwas Größeres als es ist: sonst wendet er, seine ganze Kraft nicht auf. Es wird durch die lange Reibung der Ausführung unendlich viel von dem Entzückenden abgerieben, das der erste Gedanke hat: darum muß die Entzückung viel größer sein als billig ist—sonst reicht sie nicht bis zu Ende!

Woher kommt es, daß das Christenthum die Grausamkeit gegen die Thiere in Europa verbreitet hat, trotz seiner Religion des Mitleidens? Weil es viel mehr als dies auch eine Religion der Grausamkeit gegen Menschen ist.

Damit einer aufrichtig sich der Gerechtigkeit im Großen, gegen Menschen und Dinge, hingiebt, muß in ihm ein prototypischer Vorgang da sein: er muß zwei Gewalten oder mehrere im Kampfe fühlen, den Untergang keiner, ebenso wenig wie den Fortgang des Kampfes wünschen. So erfährt er in sich die Nöthigung zu einem Vertrag, mit Rechten der verschiedenen Gewalten gegen einander: und auch eine durch Gewöhnung an die Achtung dieser Rechte begründete Lust an dem Gerechtsein. Sein inneres Erlebniß strahlt nach außen. Vielleicht daß einer auch von außen her nach innen zu solchem gerechten Sinn kommt. Schonung ist die Praxis der Gerechtigkeit: vieles sehen, aber nicht bemerken wollen, vieles ertragen, aber, um des allgemeinen Friedens willen, freudig dazu sehen—es kann ein Stoicism werden, der wie ein Epicureism aussieht.

Die griechische Anmuth war so streng, daß sie uns heute als Würde erscheinen möchte. Und die antike gravitas eines Philosophen oder Staatsmannes würden wir kaum aushalten. Unsere Künstler, welche sich wunder was auf das schöne Sich-gehen-lassen einbilden, würden im Auge des Stoikers wie ungezogene Knaben erscheinen.

Pascal’s Gespräch mit Jesus ist schöner als irgend etwas im neuen Testament! Es ist die schwermüthigste Holdseligkeit, die je zu Worte gekommen ist. An diesem Jesus ist seitdem nicht mehr fortgedichtet worden, deshalb ist nach Port-Royal das Christenthum überall im Verfall.

Ich kann mich ganz so behandeln wie ein Gärtner seine Pflanzen: ich kann Motive von mir entfernen, dadurch daß ich mich von einem Orte einer Gesellsch entferne, ich kann Motive in meine Nähe stellen. Ich kann den Hang, so gärtnerhaft gegen mich zu verfahren, künstlich pflegen oder verdorren machen.

Die Unglückl die mit Einem Male die Tugend, durch eine Umwandlung erreichen wollen! Und verzweifeln, bei einem Rückfall! Während Übung den Meister macht.

Sympathie und Mitgefühl waren schwer in wilden kriegerischen Zeiten zu erregen—damals hatte der Dramatiker eine Aufgabe! Aber in unserem allzusensibeln Zeitalter ist wirklich der Cultus des Mitempfindens der kläglichste aller Culte—als ob nicht viel zu viel mitempfunden würde! Als ob nicht selbst die Handlung viel mehr durch Mitempfindung als durch Empfindung geleitet würde!

Auch Kant, so dürftig sich seine Seele neben der Pascal’s ausnimmt, hat einen ähnlichen Hintergedanken bei allen Bewegungen seines Kopfes: den Intellekt zu entthronen, das Wissen zu köpfen—zu Gunsten des christlichen Glaubens. Und nun muß es der christliche Glaube sein! als ob nicht wenn das Wissen geköpft wäre, alle Arten Glauben zugänglich würden!

Schopenhauer begriff nicht die Passion, sondern nur den allgemeinen Geschlechtstrieb und dessen Schrullen (aber die Passion ist die Leistung des Individuums, unter Italiänern folglich häufig, unter Deutschen schwach). In der Liebe ist der Deutsche gemein.

Die Anmuth ist das Ausruhen starker Seelen—die schwachen wollen umstrickt gefesselt verführt sein, sie finden die Anmuth wirkungslos und fade und begehren nach Excitantien (Emotionen)

Es giebt so viele Art angenehmer Empfindung, daß ich verzweifle, das höchste Gut zu bestimmen. Neulich schien es mir das Schweben und Fliegen.

Das “Ding” eine Simplification. Nun will der Mensch sich selber begreifen, da hat er vor allem Worte nöthig: wenn er so und soviel Dinge am Menschen nennt, meint er zuletzt den Menschen als Summme dieser Dinge zu haben, zu begreifen.

Täglich erstaune ich: ich kenne mich selber nicht!

Ich meine nicht, daß die Redlichkeit gegen sich etwas so absolut Hohes und Reines sei: aber mir ist dabei wie bei einem Erforderniß der Reinlichkeit. Es mag einer sein, was er will, Genie oder Schauspieler—nur reinlich! (H. Heine hat etwas Reines.)

Die prachtvollen Leiber der antiken Statuen erscheinen schön, weil angenehm, weil nützlich (immer der Gedanke an Krieg!)

Der kleinstädtische “Geist”

Die Erhebung des Mitleidens zu etwas Gutem, christlich-buddhistisch.

Die Sachen ohne den Effekt der Sachen wären viel höher.

“Was liegt an mir!” ist der Ausdruck der wahren Leidenschaft, es ist der äußerste Grad, etwas außer sich zu sehen.

Der Realism in der Kunst eine Täuschung. Ihr gebt wieder, was euch am Dinge entzückt, anzieht—diese Empfindungen aber werden ganz gewiß nicht durch die realia geweckt! Ihr wißt es nur nicht, was die Ursache der Empf ist! Jede gute Kunst hat gewähnt, realistisch zu sein!

In Bezug auf den stärksten Trieb, der zuletzt unsere Moralität regulirt, müssen wir die Frage: warum? lassen (z. B. wer Stolz in seinem Fundamente hat)

Das “du mußt” in ein “du sollst” umzuempfinden—ist das Kunststück! Umgekehrt als für den gewöhnlichen Menschen, der das “du mußt” nicht begreift.

Vom Thiere und von der Pflanze müssen wir lernen was Blühen ist: und darnach in Betreff des Menschen umlernen. Jene bleichen ausgemergelten zeugungsunfähigen, an ihren Gedanken leidenden Menschen können nicht mehr Ideale sein. Es muß eine Entartung in uns gewesen sein, die einen so schlechten Geschmack hervortrieb. Ich bekämpfe diesen schlechten Geschmack.

Ist denn kein Ausweg! Nirgends ein Gesetz, welches wir nicht nur erkennen, sondern auch über uns erkennen!

Der Reiz der bekämpften Schwierigkeit (Wagner) und der Reiz der überwundenen Schwierigkeit (durch künstliche Figuren hindurch ein Gefühl z. B. die Liebe noch zum Ausdruck bringen z. B. Petrarca)

Es kommt in der Wirklichkeit nichts vor, was der Logik streng entspräche.

Ich bin nicht im Stande, irgend eine Größe anzuerkennen, welche nicht mit Redlichkeit gegen sich verbunden ist: die Schauspielerei gegen sich flößt mir Ekel ein: entdecke ich so etwas, so gelten mir alle großen Leistungen nichts; ich weiß, sie haben überall, und im tiefsten Grunde, diese Schauspielerei.— Dagegen ist die Schauspielerei nach außen (z. B. Napoleon’s) mir begreiflich: wahrscheinlich ist sie vielen Leuten nöthig—Dies ist eine Beschränktheit.

Manche Menschen sind einfacher, aber meistens ist wohl das Individuum unerkennbar und ineffabile. Folglich ist das Muster nothwendig eine Täuschung! Wenn ich das Material des Baues in Masse und Art nicht kenne, was sind Baupläne! Und wie beschränkt macht uns dieses ewige Nachdenken über das ego! Man hätte für die Kenntniß der Welt nicht Zeit! Und wäre gar diese Kenntniß erst ein Mittel zur Erkenntniß des ego, so kämen wir nie zur Aufgabe selber! Und zuletzt diese Verliebtheit in unser eigenes Muster ist eine Unfreiheit mehr!

der heilige Zorn (Juden als Dramatiker), der heilige Neid (Griechen)—Affek als gut empfunden (auch bei Hesiod)

Was nach wissenschaftlichen strengen Causalbegriffen uns wirklich gut ist (z. B. unbedingter Glaube usw.) das ist vielleicht eben durch die Strenge des wissenschaftlichen Geistes uns nicht mehr möglich! (Gegen Spencer’s harmlose Gläubigkeit an die Harmonie von Wissen und Nutzen)

Ohne es zu merken, genießen wir die vertrauensvol Ruhe in der Welt, wie als ob sie eine Vorsehung wäre: mitten in unserem kalten Fatalism empfinden wir eine warme Luft von älteren, religiösen Empfindungen. Unsere erschreckende Mündigkeit! In die Welt hinein gestoßen!

Die Unterscheidung von höher und niedrig in Bezug auf den Körper und die Organe ist nicht die Unterscheidung der Wissenschaft! Sondern je weniger wir etwas von der Thätigkeit eines Organs sehen, um so höher stellen wir es. Oder riechen! Oder fühlen! Der Ekel entscheidet über hoch und niedrig! Nicht der Werth! Hier ist ein Anfang der moral Unterscheidung gefunden! NB

Der Gelehrte unter dem Joche 1) der Kirche 2) der Höfe 3) der galanten Gesellschaft 4) der Jugenderziehung 5) der kaufmännisch-industriellen Interessen 6) der Nationen—dies ist seine Geschichte! Dann die Vereinzelten! Montaigne Stendhal usw.

Die Vorstellung: “dieser Gedanke könnte nicht wahr sein!” erschüttert mich. “Er wird als nicht wahr gelten”—läßt mich kalt, ich setze es voraus: denn sie haben nicht so viel Zeit und Leidenschaft zuzusetzen wie ich.

Der moral Jargon in unserem Munde würde uns beleidigen oder lächerlich stimmen. Es bleiben uns nur Handlungen zum Ausdruck. Und falls Schriften diese Handlungen sind, —

Wie verhält sich das Muster zu unserer Entwicklung? zu dem, was wir nothwendig erreichen müssen? Ist das Muster günstigsten Falls ein Vorwegnehmen? Aber wozu dann nöthig?

Es ist eine sicher und lange ausgeführte Vorstellung vom “Ich,” die uns am lustvollsten ist und als Motiv wirkt zu thun und zu lassen (die Meisten haben keines!) Wenn es nicht ausführbar ist, ja wenn es nicht ausgeführt wird, so ist es fehlerhaft entworfen, aus Unkenntniß von uns. Jedenfalls ist es ein nothwendiges Produkt aller unserer Fähigkeiten: bei dem einen eine leere Phantasterei, bei dem anderen eine schöne Dichtung, bei dem dritten ein architektonischer Entwurf—und hier giebt es wieder alle Arten von Geschmack der Architektur. Ein Versuch, unser unendlich complicirtes Wesen in einer Simplification zu sehen und zu begreifen. Ein Bild für ein “Ding.”

Arbeit, jetzt gut, sonst böse. Die 2 heroischen Zeitalter bei Hesiod, deren Rückseite, gut und böse.

Christenthum und Judenthum: das Ideal außer uns gesetzt, mit höchster Macht und befehlend! und belohnend und strafend!— Wie hoch muß ein Jeder stehen, um dies sich selber zu leisten! Und wie wenig willkürlich wird ihm das Bild von sich erscheinen müssen! Darf er sich als dessen Schöpfer fühlen?! Kaum!

Ist es möglich, das Gewissen in die Sprache unseres Musters mit uns zu verwandeln? Dann gienge es. Sehr selten! Aber dies ist kein Einwand!

Der autonome Mensch ist sehr selten. “Der M unter Satzungen” die “N selbst unt Gesetzen.”

Heiterkeit empfinden, wenn wir uns unter unserem eigenen Ceremoniell genirt fühlen.

da die M sich ändern, ändert sich das Bild der Geschichte fortwährend NB.

Man lobt und tadelt nach einem Muster (nennt moralisch oder unmoralisch) Vorher geht die Unterwerfung unter ein Muster. Gew ist der, welcher Gewalt über uns hat, und nach seinem Willen lobt und tadelt, das Muster, es kostet am wenigsten Erfindung und Geist. Also: die sich als Ziel aufstellenden Individuen haben zuerst die Muster aufgestellt. Moral d. h. “ein Muster außerhalb” gab es nur für die Schwächeren.

Ich will nur mit Menschen umgehen, welche ihr eigenes Muster haben und nicht in mir es sehen. Denn dies machte mich für sie verantwortlich und zum Sklaven.

Keine falsche Nothwendigkeit annehmen—das hieße sich unnützer Weise unterwerfen und wäre sklavisch—daher Erkenntniß der Natur!— Aber dann nichts gegen die Nothwendigkeit wollen! Es hieße Kraft vergeuden und unserem Ideal entziehen, über dies die Enttäuschung statt des Erfolges wollen—NB.

Ich habe die M durchsucht und mein Ideal nicht unter ihnen gefunden.

Moralisch sein d. h. ein Ziel setzen und daraus alle unsere Handlungen logisch deduziren. Aber unsere Natur hat weder dies Ziel, noch hat sie diese selbe Logik! Deshalb läuft die Moral darauf hinaus, uns über die Natur zu täuschen d. h. uns von ihr führen zu lassen und uns etwas dabei vorzureden als ob wir sie führten.

“Die Nothwendigkeit des Ungewissen für uns: das Herz soll schlagen, die Muskeln zittern vor erwartender Thätigkeit. Alle Fragen gelöst außer Einer, alle würden wie die Wespen sich an diesen Einen Punkt hängen”

Wie ein Trieb, je nachdem man ihn lobt und tadelt, als gut oder böse empfunden wird, an der Liebe zu zeigen (bei Griechen, bei asketischen Christen, in der christlichen Ehe usw.)

Alle Idealisirung eines Triebes beginnt damit, daß man ihn unter die lobenswerthen Dinge rechnet. Wink für die Zukunft?? NB

Den Neid, den Haß, dabei zu verbessern. Zu beachten, wie verschieden das Mitleid geworden ist.

Die Thiere haben Gefühl der Macht d. h. Grausamkeit, und Glück der Ergebung d. h. Ruhe Trägheit NB.

Die Römer haben die Eitelkeit honestas gut genannt und hoch gehoben!

Scheinbar ist alles jetzt viel sicherer, die Welt viel fester (wegen der vielen streng bewiesenen Wahrheiten) Aber ehemals glaubte man mehr an den Irrthum als jetzt an die Wahrheit: wir sind unendlich vorsichtiger, skeptischer und folglich unter Umständen phantastischer als ehemals. Wir können ganz andere Träume träumen als die früheren!

Einfluß des Fliegens!—nicht mehr in den Ebenen! Auf den Stil selbst!

Allseitig geübte Verachtung der Welt: alle Befriedigung hier abgewiesen oder bitterböse empfunden—so drängt sich alle Begierde der Befriedigung in Einen Kanal: Leben jenseits der Welt!

Ich werde des Gil Blas nicht müde: ich athme auf, keine Sentimentalität, keine Rhetorik wie bei Shakespeare.

Wenn wir uns von der unlösbaren Aufgabe der sittlichen Autonomie und der unhaltbaren Aufgabe der Sittlichkeit als allgem Gesetz, voll Ekel wegwenden, zur Erkenntniß der Natur: sofort empfängt uns das Problem der Pflicht wieder: unsere Stellung zu den Dingen ist eine moralische, wenn wir sie wirklich erkennen wollen: also eine unhaltbare auf die Dauer! aber wir können uns lange Zeit darüber täuschen. Wir werden instinktiv uns von den höchsten Problemen abwenden, und uns dort aufhalten, wo die Täuschung einer morallosen Erkenntniß leicht ist (wir verwenden hier eine uns natürlich gewordene Moralität, als ob diese etwas Natürliches und Außermoralisches wäre!)

das Princip “das Wohl der Mehrzahl geht über das Wohl der Einzelnen” genügt um die Menschheit alle Schritte bis zur niedersten Thierheit zurück machen zu lassen. Denn das Umgekehrte (“die Einzelnen mehr werth als die Masse”) hat sie erhoben

Die moral Urtheile über die Handlungen entscheiden über deren Moralität: diese ist etwas relativ Äußerliches. Von innen gesehen sind die Handlungen anders als gut oder böse. Wohl aber können die m Urth uns zu Handlungen bestimmen und in ihrer Ausführung beeinflussen, wie eine allgegenwärtige Polizei, die auch die Handlungen nicht thut, über welche sie wacht. Ganze Gattungen von Handlungen können dabei aussterben: das mor Urth gehört unter die Frage nach dem Zweckmäßigen—sind die moral Urtheile bisher im Interesse der menschlichen Entwicklung gewesen? Welche nicht? Ist das Ablehnen des mor Urth nicht ein Nachtheil der Menschheit? Aber bisher war der Glaube an mor Urth dafür da!

Das Leben für Andere eine unendlich angenehme Erholung für die stark egoistischen Menschen (dazu gehören auch die moral Selbstquäler)

passionner les détails NB.

Stendhal: der “gute Geschmack,” wie man stirbt, einen Rivalen tödtet, Banquerott macht usw. zur Zeit der Mad. d’Épinay.

Das Alterthum wirkte als reizvoller Zwang auf die überschäumende Kraft der Renaissancemenschen. Man unterwarf sich dem Stile, man empfand die besiegte Schwierigkeit, nicht natürlich zu sein, es war die Handlungsweise von starken M welche gegen sich stolz und herrschsüchtig sind. Nicht zu verwechseln mit dem feigen Sklavensinn ängstlicher Gelehrter!

“il faut être comme un autre” ehemals verehrt und produktiv, jetzt verachtet und erniedrigend für den, der danach empfindet.

Etwas zu schreiben, das in ein paar Jahren alle Bedeutung verloren hat—das wird mir unmöglich, mir vorzustellen. Es ist wohl ein Zeichen von Beschränktheit. Denn alles, was ich selber überlebe, gilt mir immer noch wichtig als Denkmal eines Zustandes, der mir werthvoll war. Ich wünsche mein Alter umringt von solchen Denkmälern.

Ich bin passionirt für die Unabhängigkeit, ich opfere ihr alles—wahrscheinlich weil ich die abhängigste Seele habe und an allen kleinsten Stricken mehr gequält werde als andere an Ketten.

Die Aversion gegen Kraft, tiefen Ernst, und Anschein der Güte ist modern. Folglich sind wir Deutschen und ich antik. So 278 St Peint

Ein König, der seinem Thron entsagte und in voller Armut als Weiser lebte; ein Volksführer, der sein Reich opferte usw.

Die Deutschen sind bequem und nehmen daher gerne ein Muster, es erspart das Denken.

Die Veredelung der alltäglichen Gewohnheiten. Früher beim Priester theilweise, sein Gang, sein Handerheben, seine Stimme. Dann am Hofe: die Lust sich zu beherrschen und seine Empfindungen nicht merken zu lassen (oder in ein seidenes Gewebe eingehüllt) wurde groß.— Aber was heißt jetzt veredeln, dem Ideal dienen! Welchem Ideal? Sofort müssen wir ein Ideal haben! Und woher nehmen und nicht stehlen!— Das meine ist: eine nicht das Auge beleidigende Unabhängigkeit, ein gemilderter und verkleideter Stolz, ein Stolz, welcher sich abzahlt an die Anderen, dadurch daß er nicht um ihre Ehren und Vergnügen conkurrirt und den Spott aushält. Dies soll meine Gewohnheiten veredeln: nie gemein und stets leutselig, nicht begehrlich aber stets ruhig strebend und aufwärts fliegend; einfach, ja karg gegen mich, aber milde gegen Andere. Ein leichter Schlaf, ein freier ruhiger Gang, kein Alkohol, keine Fürsten, noch andere Berühmtheiten, keine Weiber und Zeitungen, keine Ehren, kein Umgang außer dem der höchsten Geister und ab und zu des niederen Volkes—dies ist unentbehrlich, wie der Anblick von mächtiger und gesunder Vegetation—die bereitesten Speisen, welche uns nicht in das Gedränge begehrlichen und schmatzenden Gesindels bringen, womöglich selbst bereitete oder der Bereitung nicht entbehrende.

Ideale der Art sind die vorwegnehmenden Hoffnungen unserer Triebe, nichts weiter. So gewiß wir Triebe haben, verbreiten diese auch in unserer Phantasie eine Art Schema von uns selber, wie wir sein sollen, um unsere Triebe recht zu befriedigen—dies ist idealisiren. Auch der Schurke hat sein Ideal: nicht gerade für uns erbaulich Es hebt ihn! auch!

Wie sich alles verschoben hat! Dieser Epiktet dachte nur an sich—jetzt würde man ihm fast das Prädikat “moralisch” absprechen, in der üblichen Verherrlichung des Denkens an Andere. Aber es ist wahr: habt ihr an euch einen so häßlichen oder langweiligen Gegenstand, so denkt doch ja an Andere! Der Altruism ist dann sehr angenehm.— Hingebung, Loswerden vom “Ich.” Es scheint, daß die Menschen wenig Freude an sich haben, wenn sie so außer sich wegsehen und das als das Beste schätzen. Ob man mehr nützt, indem man den Anderen hilft (doch immer sehr oberflächlich oder tyrannisch-umbildend) oder indem man aus sich etwas formt, was die Anderen gern sehen, einen schönen ruhigen in sich abgeschlossenen Garten—ich weiß es nicht.— Aber man will dem Leben alle Gefährlichkeit nehmen, daran soll jeder helfen!

Den Arbeitern zu sagen, sie sollen sparen usw., ist albern. Man sollte ihnen lehren, das Leben zu genießen, wenig zu brauchen, vergnügt zu sein, sich so gering wie möglich zu belasten (mit Weib und Kind), nicht zu trinken, kurz philosophisch zu sein und die Arbeit so weit reduziren als sie unterhält, über alles zu spotten, cynisch und epikurisch zu sein. Die Philosophie gehört in diese Kreise.

Für die Künste ist ein Zustand der Wildheit und der kämpfenden Individuen besser als die allzugroße Sicherheit —

Das Lächerliche hat keine Dauer. Die Zeitgenossen Molière’s lachten ihr bitteres Lachen, wenn sie einen sich verfehlen sahen in der Nachahmung des Modells.

Die staunenerregende Häßlichkeit des amerikanischen Lebens (in allen Novellen Bret Harte’s), aber lachen können sie und es giebt in allem Naivetät und Sich-gehen-lassen. Selbst die Schurkerei bekommt eine so ganze Form und die Nähe von Wildheit und Revolverschüssen und Marine giebt kräftigen Athem.

Die griechischen Tugenden sind Ideale solcher Menschen die zuviel vom Gegentheil haben—sie phantasiren und übertreiben vom Werth der Besonnenheit Klugheit Gerechtigkeit Tapferkeit. Die Menschen welche dieses Ideal verwirklichen (Epictet) sind nicht in ihren Göttern vorgebildet, vielmehr deren Gegensatz!

Die griechische Tugend wurde eine Sache des’s, man war neidisch auf einander. Die Unbeweglichkeit als Ideal: in der Zeit, wo man schon zu empfindsam geworden war und die Leiden und Umschwünge zu groß (Zeit des Thukydides) Zur Statue werden: während die Tragiker die Statue (des Gottes oder Heros) hatten zu Menschen werden lassen.

Es ist mein Fleiß und mein Müssiggang, meine Überwindung und mein Nachhängen, meine Tapferkeit und mein Zittern, es ist mein Sonnenlicht und mein Blitz aus dunklem Wolkenhimmel, es ist meine Seele und auch mein Geist, mein schweres ernstes granitenes Ich, das aber wieder zu sich sprechen kann “was liegt an mir!”

Ein Interesse an den Dingen (“Die Wittwe ihres Sohns”) und nicht an dem Reiz der Dinge macht den Denker ersten Ranges d.h. allerdings Reiz der Dinge für andere Dinge = Relation, aber nicht die zum Menschen oder gar zum Individuum.

Das vornehme Aussehen entsteht dadurch, daß der Körper, mehrere Geschlechter hindurch, Muße hatte, um allen Anforderungen des Stolzes gemäß sich zu bewegen: nicht also durch die Bewegungen eines Handwerks oder um gemeinen Gesellen zu befehlen, gezwungen und gewöhnt wurde, gemeine und erniedrigende Gesten oder Töne hervorzubringen: gemein d. h. nicht unserem Individ und seinem Stolze angemessen. Wenn der Stolz sehr hoch gieng, ins Geistigste, so entsteht englische Majestät, Güte und Größe gemischt: denn der höchste Stolz beugt sich väterlich und gütig zu den Anderer und versteht sich nicht anders als herrschend und fürsorgend.— An unseren politischen parvenus fehlt eben dies: man glaubt nicht an ihr natürliches eingeborenes Herrschen und Fürsorgen für Andere.

Seltsam! Ich werde in jedem Augenblick von dem Gedanken beherrscht, daß meine Geschichte nicht nur eine persönliche ist, daß ich für Viele etwas thue, wenn ich so lebe und mich forme und verzeichne: es ist immer als ob ich eine Mehrheit wäre, und ich rede zu ihr traulich-ernst-tröstend.

Alle diese Heiligen sind Egoisten und wie sollte es einer nicht sein, dem mit der Hölle gedroht wird! Es geht über alle Kraft und alle Vernunft hinaus, an Andere zu denken in solcher Lage! Bei Pascal ist der tiefste Egoismus: auch alle Verzückungen sind es.

Diese Partei hat den guten Willen zur Exaltation und Expansion noch mehr als die Kraft: denn sonst würde sie umgekehrt sich bemühen, diesen furchtbaren Drang zu bändigen und an ihm leiden.

Die Handeltreibende Klasse—sie versteht alles zu taxiren, ohne es zu machen d. h. sie versteht sich auf die Bedürfnisse des Consumenten, also nicht ihrer selber—hat darin ein Schema für ihre Art Cultur: überall Nachfrage und Angebot und demnach der Werth aus Sachen und Menschen! Dies macht sie mir widerlich!

Das Bewußtsein eines Kranken über seine Krankheit (und über die öffentliche Meinung, die sie erregt) hat sich ganz geändert (namentlich bei dem Geisteskranken) und folglich auch viele Wirkungen der Krankheit.

Nicht an das Mitleiden der Götter wandten sich die Griechen, sondern an ihre Dankbarkeit oder sie versprachen etwas. Die erbärmliche Rolle des Bettlers vor den Göttern war nicht anständig.

Zeichen des nächsten Jahrhunderts: 1) das Eintreten der Russen in die Cultur. Ein grandioses Ziel. Nähe der Barbarei, Erwachen der Künste. Großherzigkeit der Jugend und phantastischer Wahnsinn und wirkliche Willenskraft. 2) die Socialisten.

Ebenfalls wirkliche Triebe und Willenskraft. Association. Unerhörter Einfluß Einzelner. Das Ideal des armen Weisen ist hier möglich. Feurige Verschwörer und Phantasten ebenso wie die großen Seelen finden ihres Gleichen.— Es kommt eine Zeit der Wildheit und Kraftverjüngung. 3) die religiösen Kräfte könnten immer noch stark genug sein zu einer atheistischen Religion à la Buddha, welche über die Unterschiede der Confession hinweg striche, und die Wissenschaft hätte nichts gegen ein neues Ideal. Aber allgemeine Menschenliebe wird es nicht sein! Ein neuer Mensch muß sich zeigen.— Ich selber bin ferne davon und wünsche es gar nicht! es ist aber wahrscheinlich.

die individuelle Opferung zu massenhaft bei Socialisten und Anderen erzeugt einen zusammenfassenden Ausdruck: Großmuth! und die kaufmännische kalte Klugheit wird ihre Reaktion haben in einer absoluten Verachtung der Klugheit und des Respektabeln: folglich sehr viel Narrheit.

“Bossuet, ein Hypokrit voller Talent, der in Gegenwart Louis XIV ein geheimes Entzücken hatte, alle Arten Geister, auf die er so eitel war ravaler.” Bei Stendhal.

Eindruck der Engländer auf die schwärmerischen Deutschen!!

“Die Zeit, welche der kalte Mensch braucht, solche Wahrheiten zu sehen (das Auszeichnende am Anderen Rivalen usw.) verwendet das Genie seine Erfolge vorzubereiten.” NB.

Ah ich bin es müde Meinungen über Meinungen zu haben oder gar zu hören! Ich will selber vor den Dingen Recht und Unrecht haben.

Verstehen, so weit es einem Jeden möglich ist—d. h. eine Sache so bestimmt als möglich sich auf uns abgrenzen lassen, so daß unsere Form an der Grenze bestimmt und wir uns ganz genau bewußt werden, wie angenehm oder unangenehm uns bei dieser Bestimmung zu Muthe wird. Also unsere Triebe fragen, was sie zu einer Sache sagen! Dagegen uns trieblos und ohne Lust und Unlust verhalten, mit einer künstlichen Anaesthesie—das kann kein Verstehen geben, sondern dann fassen wir eben mit dem Rest von Trieben, der noch nicht todt ist, die Erscheinung auf d. h. so matt und flach wie möglich, wohl aber können wir mitunter unsere Triebe der Reihe nach hintereinander über dieselbe Sache befragen: die Urtheile vergleichen—z. B. über ein Weib, einen Freund.

Ich finde an nichts genug Freude—da fange ich an, mir selber ein Buch nach dem Herzen zu schreiben.

(zu Seite vorher) die allgemeine Militärtüchtigkeit, die höhere Schätzung der Kraft.

Den civilen Muth ersticken, war die Aufgabe Richelieu’s und L 14’s (Stendhal)

Die furia francese bricht aus, von der Eitelkeit einmal überwunden und von der Hitze des Blutes: erhabene Tollheiten. Stendhal.

Vereiterung, Gährung und Ausscheidung—ekelhaft und abstoßend—die Empfindungen haben durch eine Symbolik auch Menschen und Handlungen erregt. So entstand der Begriff “niedrig” d. h. ekelhaft—moralischer Grundstock!

Dann wird das Leichte verachtet—wiederum ein Anlaß, höher und nieder zu unterscheiden! Das Starke und Schwache sodann—das Plötzliche und das Alltägliche usw. Das Thierische usw. Bei allen diesen Unterscheidungen der Empfindung in Bezug auf Handlungen ist die wirkliche Relevanz auf Erhaltung des Lebens, die strenge Causalität ganz außer Acht geblieben: also die wirkliche Bedeutung einer Handlung! Sondern nach nebensächlichen Gesichtspunkten (“angenehm” in verschiedenen Arten) NB.

Nicht um eines Zieles willen leben wir der Erkenntniß, sondern der erstaunlichen und häufigen Annehmlichkeiten im Suchen und Finden derselben.

Ich glaube, ich stelle mir die Freude der Weisheit und Gerechtigkeit zu hoch vor—wie die Griechen. Ich bin bezaubert bei allem, was dorthin winkt—wahrscheinlich weil ich sehr leidenschaftlich bin!— Ich bin äußerst mißtrauisch gegen die beredten Verehrer der Leidenschaftlichkeit—ich muthmaaße, sie möchten gern etwas vorstellen.— Die Griechen lebten nur in der Gefahr: sie verehrten in der Kraft, der Ruhe der Gerechtigkeit ihre Erholung, ihr Aufathmen, ihr Fest. Sie wollten nicht die Emotion noch—nur in der Tragödie, die des Mitleids (weil sie für gewöhnlich hart waren).

Eine Gesundheit voll unbegreiflicher plötzlicher Umdrehungen und Fallthüren—ein tiefes Mißtrauen unterhaltend, und jede glückliche Stunde mit einem absichtlichen Leichtsinn und Augenverschließen vor der Zukunft—sonst ist Glück nicht möglich

Faust und Hamlet sind Denker, mit denen sich die deutschen Philosophen auseinandersetzen!!

Dieser Gang ist so gefährlich! Ich darf mich selber nicht anrufen, wie ein Nachtwandler, der auf den Dächern lustwandelt, ein heiliges Anrecht hat, nicht bei Namen genannt zu werden. “Was liegt an mir!” dies ist die einzige tröstende Stimme, die ich hören will.

Zur Vorrede. Was habe ich gethan? Für mein Alter gesorgt: für die Zeit, wo die Seele nichts Neues mehr unternimmt, die Geschichte ihrer Abenteuer und Seefahrten verzeichnet. So wie ich die Musik mir aufspare für die Zeit, wo ich blind bin.

Ich mag nicht mit Menschen verkehren, weil ich ihr Gesicht nicht sehen kann, und ohne das ist ihr Reden mir verdächtig oder unverständlich, oder—ich rede allein, was mir hinterdrein Scham einflößt.

Der Christ (namentlich der müssige!) auf der Jagd nach seinen Sünden—um dann das große Drama der Verzweiflung und der Gnade wieder zu durchleben. Eine schwerlich schöne Art, sich zu unterhalten und dabei mag aus der Welt werden, was die wolle—das “ewige Heil” geht über alles.

Die Anbetung der: man kannte sich zu gut, um zu wissen, wie wild und tyrannisch man sei, sobald die; aufhört: die Enthüllung der korkyräischen Seele. Man betet das Stäte die Gerechtigkeit das Gute an, der Genuß als Resultat des bürgerlichen Friedens. Die Nähe des Vulkans machte die Altengerade hier so hochgestimmt und empfindsam.

Thukydides und Sophocles Vertreter der sophistischen Cultur.

Der Heißhunger darnach, sein Leben an etwas zu setzen, wird erwachen, sobald Dinge da sind, die diesem Durste entsprechen.

Nie etwas zurückhalten, was gegen dich gesagt werden kann! Gelobe es dir! NB

“Kein Ding ist würdig der Anstrengung, welche man daran setzt, es zu erlangen.” Stendhal

Ein Weib mit einer großen Seele und einem ihr nicht unebenbürtigen Geiste, stark genug um zu fliegen und fein genug, um durch ein Nadelöhr zu kriechen —

Wer hielte jetzt noch Lessings ebenso altkluge als abergläubische Erziehung des Menschengeschl aus!

Bäurisch, sehnsüchtig nach M, rachsüchtig gegen die Geselligkeit und deren Gesetze, bald tiefe Verzweiflung, bald plötzliche Trunkenheit, versteckt, gegen seines Gleichen tyrannisch und überstreng, karg mit seiner Aufmerksamkeit, immer getrieben, ohne Zeit zur Muße, ohne Wissen um seine Liebenswürdigkeit, ohne Liebe und Erbarmen für sich, glühend in seinen Werken und mit dem Hammer wie ein Feind auf seinen Marmor zuschlagend, niemals Schauspieler und so redlich in seinen guten wie in seinen bösen Blicken.

Das Unpersönlich-nehmen des Denkens ist überschätzt! Ja es ist bei den stärksten Naturen das Gegentheil wahr! So aber hat man eine Brücke zur Moral gemacht!!

Ihr werdet nicht zu Don Juans der Erkenntniß, weil ihr nicht Consequenz genug und Charakter habt.

“Es hilft nichts: um die vollkommene Ruhe der antiken Skulptur zu empfinden, muß man keusch sein. Man muß die Leidenschaft in all ihrer Heftigkeit malen können, um jene Ruhe darzustellen.” Stendhal

Ich hasse den Ruhm, der nur die Liebe der Frauen, Ansehen Reichthum Glück bringt. Ich will nicht klug, mäßig, weise sein! Einsam, wild

“Soll man das Leben nach der Länge alberner Tage abschätzen? Oder nach der Zahl starker Freuden?”

“Wie die Leidenschaften malen, wenn man sie kennt! Und wie Zeit für das Talent finden, wenn man sie im Herzklopfen fühlt!”

Et odoratus est deus suavitatem.

“In den Andern können wir nur uns selber schätzen. Die Urtheile großer Künstler über die Werke ihrer Nebenbuhler sind nur Commentare ihres eigenen Stils.” Stendhal

Man muß verstehen, die Hand von seinem Werke zu thun.

Hat die Menschheit dasselbe Verfahren, wie die griechischen Künstler, welche um einen Gott auszudrücken ihren Statuen das Allzumenschliche der Muskeln usw. nahmen? die sämmtlichen Details wegnahmen? Ist der große Mensch ein Mensch, dessen Details hinweggedacht werden, vermöge der zwingenden vergötternden Gewalt seines Ganzen? Ist so die Tugend entstanden daß man das Mikroskop des Blickes abwandte, also unredlicher sah? Ist so die Gottheit vom Menschen gebildet, daß er immer mehr Menschliches übersah?

“Die vier Linien, der Riß der Zeichnung ist das Erste in der Erfindung der Großen; die guten Arbeiter dagegen machen sofort die Minutien.” Stendhal

“Der antike Schmerz war schwächer als der unsere” Stendhal

So lange ihr die Schönheit im Apollo findet, müßt ihr die dazu gehörige Moral suchen: jene Schönheit paßt nicht zur christlichen!

Lord Byron Rousseau Richard Wagner waren das einzige Objekt ihrer eigenen Aufmerksamkeit—“diese schlechte Gewohnheit ist der Aussatz der Civilisation” sagt Stendhal.

“In Folge dessen übertrieb er seine Leiden.”

“Immer ocupirt von sich und von dem Eindruck, den er auf andere hervorbrachte.” “Er verstand sich nicht in einen Anderen umzuformen, der wenigst dramatische Autor.”

Die Gewissensbisse Byrons waren eine Affektation mehr, sie machten Mode.

Sich nicht vor sich selber schämen, wie die Figuren W. Scott’s. Stendhal. Dies ist christlich und sehr stark vererbt!

Es ist nicht möglich, außer der Moral zu leben: aber für den Erkennenden ist die Moral unmöglich. Moral als ein Regulativ im Verhalten der Triebe zu einander. Aber woher soll das kommen! Es kann zuletzt doch nur von einem Triebe inspirirt sein, der die Oberhand hat! Und wer kann dies entdecken! (Stolz usw.) Aus der erkannten Natur können wir keinen Antrieb nehmen. NB.

Das Kleine Nächste streng nehmen und den Menschen im Leiblichen sehr fördern—sehen, was für eine Ethik ihm dann wächst—abwarten! die ethischen Bedürfnisse müssen uns auf den Leib passen!— Aber die Athleten!

Ich erinnere mich kaum noch der Zeit, wo ich Gewissensbisse hatte. Zwischen meinem Träumen und meinem Wachen ist fast Gleichgewicht: nur daß meine Narrheiten in den Handlungen des Traumes und mehr in den Gedanken des Tages hervortreten—doch in gleicher Art. Auch denke ich viel in den Träumen, und nicht viel vernünftiger als jetzt.

“Die Zeit heilt jeden Kummer”: die Zeit thut gar nichts. Vielmehr sind es die Befriedigungen vieler Triebe, die allmählich eintreten und Vergessenheit bringen—es ist das Mittel Epikurs gegen die großen Schmerzen: sich den Vergnügungen ergeben (die Schweinejagd bei Pascal nach dem Tode eines Sohnes) Auch die “Tröstungen der Religion und Philosophie” gehören unter diese abziehenden Vergnügungen: ihr Werth besteht vor allem in den Beschäftigungen mit ihnen und dem Nachdenken usw.

Die Vorstellung, daß etwas Fürchterliches an uns gekettet ist, färbt alle Empfindungen um. Oder: ein verbannter Gott zu sein, oder Schulden früherer Zeiten abzubüßen. Alle diese schrecklichen Geheimnisse um uns—machten uns vor uns sehr interessant! aber ganz egoistisch! Man konnte und durfte nicht von sich wegsehen! Das leidenschaftliche Interesse für uns verlieren und die Leidenschaft außer uns wenden, gegen die Dinge (Wissenschaft) ist jetzt möglich. Was liegt an mir! Das hätte Pascal nicht sagen können.

Ich will es dahin bringen, daß es der heroischen Stimmung bedarf, um sich der Wissenschaft zu ergeben! NB

“de l’amour” symbolice!

Die Mitempfindung erzwingen können—ist das die Strafe des Machtlüsternen? des Grausamen? Stendhal. Oder ist umgekehrt die Begierde nach Mitempfindung ein Verlangen der Machtlüsternheit? —

Ihr gewöhnt euch an die große Unruhe des Lebens, an den kopf- und seelenfressenden Fleiß, an die Betäubtheit. Ihr meint zuletzt, es sei nicht anders möglich zu leben ihr seid es eben gewohnt und tragt euer Joch! Es ist anders möglich.

Einsamkeit, viel freie Natur
Einfachheit und Billigkeit
Gesundheit
Seltene und gewähltere Versuche im Lesen und in der Freundschaft
Kein unsinniger Fleiß
Zeit und Stimmung für Erhebungen des Herzens

Eurem Besten euer Bestes an Kraft und Zeit widmen! Nichts Besseres läßt sich erzwingen!

Man hat mir etwas vom ruhigen Glück der Erkenntniß vorgeflötet—aber ich fand es nicht, ja ich verachte es, jetzt wo ich die Seligkeit des Unglücks der Erkenntniß kenne. Bin ich je gelangweilt? Immer in Sorge, immer ein Herzklopfen der Erwartung oder der Enttäuschung! Ich segne dieses Elend, die Welt ist reich dadurch! Ich gehe dabei den langsamsten Schritt und schlürfe diese bitteren Süßigkeiten.

Ich will keine Erkenntniß mehr ohne Gefahr: immer sei das tückische Meer, oder das erbarmungslose Hochgebirge um den Forschenden.

Ich will nie zum Widersprechen herausfordern: vielmehr: helft, mit mir das Problem zu gestalten! Sobald ihr gegen mich empfindet, versteht ihr meinen Zustand und folglich meine Argumente nicht! Ihr müßt das Opfer derselben Leidenschaft sein!

Gesundheit meldet sich an 1) durch einen Gedanken mit weitem Horizont 2) durch versöhnliche tröstliche vergebende Empfindungen 3) durch ein schwermüthiges Lachen über den Alp, mit dem wir gerungen.

— das allzu-persönlich-Nehmen aller Probleme, Finsterniß, schlechter Weg, üble Herberge für den Wanderer und das ganze ewige Wanderer-Elend Menschen!!!

Unsere Leidenschaften sind die Vegetation die den Felsen nackter Thatsachen sofort wieder zu umkleiden beginnt. Das ewige Spiel!

Weder gut noch böse!!!

Ja, wir gehen an dieser Leidenschaft zu Grunde! Aber es ist kein Argument gegen sie. Sonst wäre ja der Tod ein Argument gegen das Leben des Individuums. Wir müssen zu Grunde gehen, als Mensch wie als Menschheit! Das Christenthum zeigte die Eine Art, durch Aussterben und Verzicht auf alle rohen Triebe. Wir kommen durch Verzicht auf das Handeln, das Hassen das Lieben ebendahin, auf dem Wege der Leidenschaft der Erkenntniß. Friedliche Zuschauer—bis nichts mehr zu sehen ist! Verachtet uns deshalb, ihr Handelnden! Wir werden eure Verachtung anschauen—: los von uns, von der Menschheit, von der Dingheit, vom Werden —

Ich meinte, das Wissen tödte die Kraft, den Instinkt, es lasse kein Handeln aus sich wachsen. Wahr ist nur, daß einem neuen Wissen zunächst kein eingeübter Mechanism zu Gebote steht, noch weniger eine angenehme leidenschaftliche Gewöhnung! Aber alles das kann wachsen! ob es gleich heißt auf Bäume warten, die eine spätere Generation abpflücken wird—nicht wir! Das ist die Resignation des Wissenden! Er ist ärmer und kraftloser geworden, ungeschickter zum Handeln, gleichsam seiner Glieder beraubt—er ist Seher und blind und taub geworden!

Auch die Genießenden wollen noch ihre Moralität (ihren Muth ihren Fleiß) dabei bewundern: deshalb haben die schweren Autoren, die künstlichen Dichter und Musiker so viel Studium so viel Bewundern! Marini. Mit dem naiven Stil, das Höchste in der Kunst, darf man diese Prätension nicht machen, Jeder wähnt, es sei leicht Rafael zu verstehen, und deshalb wird auch der, welcher weiß, daß dem nicht so ist, doch nicht mit solchem Heldeneifer darangehen: es fehlen die dankbaren Zuschauer zu seinem Schauspiel!

Eure Seele ist nicht stark genug, so viele Kleinheiten der Erkenntniß, so viel Geringes und Niedriges mit in die Höhe hinaufzutragen! So müßt ihr euch über die Dinge belügen, damit ihr eures Kraft- und Größengefühls nicht verlustig geht! Anders Pascal und ich.— Ich brauche mich der kleinen erbärmlichen Details nicht zu entäußern—ich will ja keinen Gott aus mir machen.

Jüdisch—eine Religion des Schreckens, der Verachtung und gelegentlich der Gnade (wie alte Patriarchen)

Griechisch—eine Religion der Freude an der Kraft, an der eigenen Vollkommenheit, gelegentlich eine Religion des Neides gegen die Allzuhochhinauswollenden (Agamemnon Achill)

“Irrsinnig” eine so ungewisse Grenze, wie gut und schön! oder “lächerlich” und “schamhaft”

Die Ehrlichkeit der großen Männer des Glaubens an sich beweist sich nur durch die furchtbare Trübsal ihres Zweifelns an sich: wo dies nicht sichtbar ist, sind es Verrückte oder Schauspieler.

Vertrauen wir den Trieben, sie werden schon wieder Ideale schaffen! wie es die Liebe immerfort thut. Und dann: von Zeit zu Zeit durch Stolz einen Trieb unterdrücken—sofort bekommen alle anderen eine neue Färbung. Das Spiel kann lange fortgesetzt werden, wie Sonnenschein und Nacht.

Die Wissenschaft kann durchaus nur zeigen, nicht befehlen (aber wenn der allgemeine Befehl gegeben ist “in welche Richtung?” dann kann sie die Mittel angeben) den allgemeinen Befehl der Richtung kann sie nicht geben! Es ist Photographie. Aber es bedarf der schaffenden Künstler: das sind die Triebe!

Ich gebe meinem Hange zur Einsamkeit nach, ich kann nicht anders: “ob ich es nicht nöthig hätte”—wie die Leute sagen. Aber ich habe es nöthig. Ich verbanne mich selber.

Jener plötzliche Haß gegen das, was ich liebte. Jene Schüchternheit und jenes “was liegt an mir”!

Ich habe Mozart für heiter gehalten—wie tief muß ich melancholisch sein! Daher meine Begierde!! nach Helle Reinlichkeit Heiterkeit Schmuckheit Nüchternheit, meine Hoffnung, daß alles dies mir die Wissenschaft geben werde! sie!

Jetzt machen Franzosen und Italiäner den Deutschen das Gewaltthätige und die bewußte Häßlichkeit in der Musik nach—es sind diese die nöthigen Gegenfarben, um die sublimirtesten himmlischen Reize und Eröffnungen paradiesischer Zauber in Tönen errathen zu lassen: da muß die physische Marter des Ohrs vorher nicht gering gewesen sein und—für den Himmel hat man erst den rechten Geschmack nach dem Fegefeuer. Das wußten die Älteren nicht! Sie verlangten, daß einer, der Musik hören wollte, verliebt oder noch besser passionirt sei! jetzt gilt als der beste vorbereitende Zustand: die Verzweiflung, der Weltüberdruß. Gefühllos geworden durch das ewige Elend und für alles Elend, lassen wir die Marter über uns ergehen—und sind unsäglich dankbar, nachher uns gerührt und erschüttert zu finden! Mitleiden mit uns und allen Leidenden ist das Glück, welches diese Musik verspricht.

Der Selbstbetrug Pascals: er geht schon von christlicher Prädisposition aus. Die “bösen Lüste”! Die Bedeutung des Todes! Denken wir doch so an den Tod, wie an den Tod bei Thieren—so ist die Sache nicht so furchtbar. Zum Tode verurtheilt—das ist nichts so Schlimmes an sich: nur beim Verbrecher macht es uns so schreckliche Empfindungen, wegen der Schande. Pascal war nicht vorsichtig genug, er wollte beweisen!—die Verführungskunst des Christenthums.

Das Christenthum hat die Übel der menschlichen Lage übertrieben d. h. sie erst geschaffen. Pascal thut noch das Äußerste.

Der Stolze und Unabhängige fühlt sich tief erbittert beim Mitleiden “lieber gehaßt als bemitleidet.”

Man denke ja nicht, daß etwa Gesundheit ein festes Ziel sei: was hat das Christenthum die Krankheit vorgezogen und mit guten Gründen! Gesund ist fast ein Begriff wie “Schön” “gut”—höchst wandelbar! Denn das Sich-wohl-fühlen tritt in Folge langer Gewohnheit bei entgegengesetzten Zuständen des Leibes ein!

Alcohol: die Deutschen, die jetzt auf unverschämte Weise geldgierig geworden sind, Politik lieber als Arbeit wollen, und Sklaven des nationalen Dünkels—drei Quellen der Verdummung

Ich habe keine Personen kennengelernt, welche eine solche Ehrfurcht einflößen, wie die griechischen Philosophen.

Pascal’s Passion will sich als nothwendig für Jedermann, als das einzig Nöthige beweisen.

Ich habe die Verachtung Pascals und den Fluch Schopenhauer’s auf mir! Und kann man anhänglicher gegen sie gesinnt sein als ich! Freilich mit jener Anhänglichkeit eines Freundes, welcher aufrichtig bleibt, um Freund zu bleiben und nicht Liebhaber und Narr zu werden!

Es sind Aphorismen! Sind es Aphorismen?—mögen die welche mir daraus einen Vorwurf machen, ein wenig nachdenken und dann sich vor sich selber entschuldigen—ich brauche kein Wort für mich

Freude bei schönen Gärten und Häusern, daß es Leute giebt, welche für diese Art Liebe Dauer haben und daß ich diese Gärten und Häuser nicht habe—doppelte Freude!

Das Schöne—darunter verstehen die Amerikaner jetzt das Ruhig-Rührende. Es ist dem geschäftlichen Ernste und der praktischen Erwägung der Folgen, der Trockenheit und der Leidenschaft des Jagens Gewinnens und Sich-Besinnens entgegen

Die Deutschen meinen, daß die Kraft sich in Härte und Grausamkeit offenbaren müsse, sie unterwerfen sich dann gerne und mit Bewunderung: sie sind ihre mitleidige Schwäche ihre Empfindlichkeit für alle Nichtse auf einmal los und genießen andächtig den Schrecken. Daß es Kraft giebt in der Milde und Stille, das glauben sie nicht leicht. Sie vermissen an Goethe Kraft und meinen, Beethoven habe mehr: und darin irren sie!!

Die Anhänger Wagner’s wollen an ihre Befähigung der Exaltation und Expansion glauben machen—in einem nüchternen Zeitalter kein geringer Ehrgeiz! Aber es ist kein nüchternes: so müssen sie excediren!

Der Trieb der Erkenntniß ist noch jung und roh und folglich gegen die älteren und reicher entwickelten Triebe gehalten, häßlich und beleidigend: alle sind es einmal gewesen! Aber ich will ihn als Passion behandeln und als etwas, womit die einzelne Seele bei Seite gehen kann, um hülfreich und versöhnlich auf die Welt zurückzublicken: einstweilen thut Weltentsagung wieder noth, aber keine asketische!

Zeitalter Louis XIV: der Zauber einer Unterwürfigkeit unter eine künstliche Form empfunden von starken Seelen, wie sie damals waren (sie waren voller Haß und Neid untereinander und durften es nicht zeigen. Sie hatten eine Lust der Rache bei diesem Zwang des Dichters und seiner Helden, ihre Gefühle schwer ausdrücken zu dürfen. Das “Natürliche” hätte sie empört: was gelte sonst ihre Unnatur! Nur nicht peuple!): das ist schwer jetzt zu genießen! Anders bei den Griechen! welche sehr anhänglich an die Sitte waren und höchst vorsichtig gegen die Neuerung (dafür auch den feinsten Gaumen für jeden kleinen neuernden Zug hatten!)

Was nennen die Anhänger Wagner’s einen “musikalischen Menschen”? Und was Andere und ehemals! Fast Gegensätze! Also Vorsicht!

Was ich an mir vermisse: jenes tiefe Interesse für mich selber. Ich stelle mich zu gerne außer mir heraus und gebe allem zu leicht Recht, was mich umgiebt. Ich werde schnell müde, beim Versuch, mich pathetisch zu nehmen. Ich habe nie tief über mich nachgedacht.

Die Deutschen haben das Wort “Leidenschaft” kaum hundert Jahre—sie haben es dem Griechischen nachgemacht, ein Übersetzer hat es gefunden. —

Tiefes Gelb der Gebäude und das schwarze Grün der Cypressen darüber—ein Kloster, und invalide Soldaten darin.

Wir suchen die Situationen, welche unsere Kraft auf das Höchste anspannen: aber dies sind oft entgegengesetzte: dieser sucht Einsamkeit und bemüht sich aus dem Munde der Menschen zu entschlüpfen. Und jener präsentirt sich einer Nation und fühlt sich am meisten durch die Vorstellung getrieben, daß diese in ihm sich selber verehren wolle—er kann es nicht hoch genug treiben. Ein dritter will seiner Geliebten gefallen, und da er sie für etwas Unvergleichliches hält, thut er sich nie genug.— Andere suchen die Situationen, welche ihnen erlauben träge zu sein.

Ich hasse jene unfeinen Menschen, welche kaum daß wir uns ihnen genähert haben, mit ihrer tölpelhaften Herrschsucht auf uns ihre Hand legen, wie als ob wir Geräthschaft und Werkzeug für sie seien. Schon der Anspruch, daß sie nunmehr meinen, uns zu kennen um ein Urtheil fällen zu dürfen, ist eine Unverschämtheit des schlechtesten Geschmacks. Es ist die Art der geistigen Parvenus; die adelige Natur ist nicht in ihrem Grunde.

sie haben keinen Begriff von der Herablassung, welche nöthig ist, um ihnen von uns aus Ehre und Auszeichnung zu erweisen, mögen sie nun sein, wer sie wollen

Zum Plan.

Ein Bild des Griechenthums als der Zeit, die die meisten Individualitäten hervorgebracht hat. Das Fortleben in der Renaissance!

Polemik gegen mittelalterlich, höfisch, liberal-parlamentarisch, socialistisch. Ich sehe die socialistischen Körper sich bilden, unvermeidlich! Sorgen wir, daß auch die Köpfe für diese Körper anfangen zu keimen! jene Organisationen bilden den zukünftigen Sklavenstand, mit allen ihren Führern—aber darüber erhebt sich eine Aristokratie vielleicht von Einsiedlern! Es ist die Zeit des Gelehrten vorbei, der wie alle Anderen lebt und glaubt (als Werkzeug der Kirchen, der Höfe, der kaufmännischen Parteien usw.)! Der große Heroism thut wieder noth!

Die einzige erobernde Macht großen Stils ist Rußland (ohne dies Erobern-wollen sind die Staaten kastrirt! Es gehört dazu, überschüssige Kraft nach außen zu wenden!) Folglich wird es Europa nöthigen sich zu einigen. Aber den Socialismus ergreift der endliche Ekel dieses Kriegszustands ohne Ende und überbrückt den Völker- und Dynastienhader! Wir gehen wilderen Zeiten entgegen! Das ist ein Vorzug, denn diese übernervöse Gegenwart ist nichts mehr werth, eine Reinigung von Hyperchristlich-Moralischen thut noth, ein Zu-Grunde-gehen und Ohnmächtig-werden der Eleganten Unkräftigen Verzärtelten, usw.!

Vom Willen zur Macht wird kaum mehr gewagt zu sprechen: anders zu Athen!

Was trieb die Alten, Stoiker zu werden (da keine Höllenstrafen, keine Verachtung des Menschen, keine göttliche Heiligkeit ihnen die Entsagung nothwendig machte)? Die furchtbare Möglichkeit großer plötzlicher Leiden, und die furchtbare Kraft ihrer Leidenschaften—sie litten an sich und an der Welt der Unsicherheit (Sklave und Cäsar!) Dann der Ehrgeiz, in der Tugend die Ersten zu sein—Neid. Es war ein Mittel, bis an die Höfe hinauf beachtet und angerufen zu werden als Tröster.

Pascal verspricht, im geheimen Blatt, Gott “sogar seine Rache zu opfern.”

Unwissende Menschen, die nichts anderes gesehen haben, machen aus ihren Gewohnheiten für ihre Umgebung einen Zwang, ein Gesetz—so wachsen die Jungen auf in Verehrung dagegen—und es ist das Neue: so wird die Sitte “Sittlich.”

Jede Leidenschaft (im historischen Verlaufe) so hoch pflegen, bis sie ihre individuelle Blüthe zeigt. NB.

Wir haben es in der Hand, unser Temperament wie einen Garten auszubilden. Erlebnisse hineinpflanzen, andere wegstreichen: eine schöne stille Allee der Freundschaft gründen, verschwiegener Ausblicke auf den Ruhm sich bewußt sein,—Zugänge zu allen diesen guten Winkeln seines Gartens bereit halten, daß er uns nicht fehle, wenn wir ihn nöthig haben!

Die intellektuelle Großmuth besteht darin, den Durst nach absoluter Gültigkeit und nach ewigen Dingen zu brechen durch die Einsicht in die Relativität und Liebe zum Kurzleben und Wechselnden (statt Verachtung dafür). Ein Stück Grausamkeit.

Es ist Mythologie zu glauben, daß wir unser eigentliches Selbst finden werden, nachdem wir dies und jenes, gelassen oder vergessen haben. So dröseln wir uns auf bis ins Unendliche zurück: sondern uns selber machen, aus allen Elementen eine Form gestalten—ist die Aufgabe! Immer die eines Bildhauers! Eines produktiven Menschen! Nicht durch Erkenntniß, sondern durch Übung und ein Vorbild werden wir selber! Die Erkenntniß hat bestenfalls den Werth eines Mittels!

Apollo und die Moral der Mäßigkeit gehören zusammen: wer Wagner’s ideale Schönheit fände, würde sie gedunsen riesenhaft und nervös machen müssen.

Die sittliche Delikatesse und der hohe Geschmack in den Erzählungen von Jesus wird vielleicht von uns nicht abzuschätzen sein, weil wir damit geimpft worden sind, daß hier der höchste Geschmack des Guten sei. Was würde Aristoteles empfinden! Was Buddha!

Die Deutschen geben sich den Eindrücken ohne Kampf hin, aus Schwäche—deshalb hat gerade bei ihnen eine Religion des Mitleids so wenig Werth, weil sie der allgemeinen Schwäche schmeichelt, statt ihr zu widerstreben. Kant war es, der mit seinem kategorischen Imperativ dem Deutschen nützlich war. Jene Schwäche hat jetzt in der Musik ihren frappantesten Ausdruck bekommen—das unendlich Herumschweifen der Seele nach Emotionen, die äußerste Nervosität als Folge. Wir leiden daran, hinterdrein. Und was für Würzen braucht eine so empfindliche Rasse! die gröbsten! es ist die Rasse der Trunkenbolde! Vielleicht hat dies Trinken sie so schwach und sentimental gemacht.— Lob des Soldatenthums, entgegengesetzt dem Künstlerthum und seiner Schmeichelgier.

Den M auf Ein ewiges Ideal beschränken—Stoiker Christenthum Kant Comte—das ist der noch nicht verstorbene Classicismus. Absolute Moral!

eine angenehme Handlung thue ich nicht, weil ihr Zweck, ihr Ende eine angenehme Empfindung mit sich bringt: sie ist nicht Mittel zu diesem Ende. Sondern das Angenehme ist so in sie gedrungen, daß sie sofort, nicht erst am Ende, angenehm ist. Mit den Zwecken machen wir Menschen uns vernünftiger als wir sind! “Warum schmeckt uns diese Speise? Quem in finem?” Keine Antwort!— Überall wo unsere Triebe reden, ist der “Zweck” eine Großthuerei!

Habt ihr es nicht erlebt? man thut sein Äußerstes an Selbstüberwindung und kommt wie ein halber Leichnam aber siegesfroh aus seinem Grabe—und die guten Freunde meinen, wir seien recht lustiger und absonderlicher Laune, merken nichts, aber meinen ein Recht zu haben, mit uns ihren Scherz zu treiben? Ich glaube, die Jünger in Gethsemane schliefen nicht, aber sie lagen im Grase und spielten Karten und lachten

Warum haben wir gerade bei der schwersten und schmerzhaftesten Art von Schaffen und Kunstform unsere Freude? Warum schämen wir uns bei jeder flachen und leichteren? Es ist Stolz, besiegte Schwierigkeit, der Wille, vor uns selber zum Helden zu werden!

Es giebt einen christlichen Zug im alten Testament—man begreift die Entstehung des Gottes der Liebe!

Socrates’ Skepsis in Betreff alles Wissens um die Moral ist immer noch das größte Ereigniß—man hat es sich aus dem Sinne geschlagen.

Was ist denn nun der wirkliche Unterschied des Guten und Schlechten in Bezug auf ihre gemeinsamen Triebe? Der Schlechte fühlt sein Urtheil über gut und böse als dasselbe wie das seiner Umgebung und thut das Böse, indem er Scham vor dem Urtheil Anderer und vor sich selber hat—Widerspruch im Wissen und Thun. Oder er stellt sich gut, um diese Vortheile zu haben und im Geheimen die Vortheile des Bösen.— Dies ist alles nichts! was macht sein Nervensystem anders, daß er diesen Widerspruch erträgt oder aufsucht?

Die Liebe zur Brut nichts Einfaches! wie man glaubt! sondern Produkt, Besitz, Unterhaltung, etwas Ungefährliches, etwas Unterwürfiges, worüber man herrscht, etwas Warmes—viel Gründe zur Annehmlichkeit!

Unsere Sicherstellung des Nächsten durch sociale Maßregeln beweist nicht mehr Mitleiden, aber mehr Vorsicht und Kälte.

Der Anblick der Welt wird erst erträglich, wenn wir sie durch den sanften Rauch des Feuers angenehmer Leidenschaften hindurch sehen, bald verborgen als einen Gegenstand des Errathens, bald verkleinert und verkürzt bald undeutlich, aber immer veredelt. Ohne unsere Leidenschaften ist die Welt Zahl und Linie und Gesetz und Unsinn in alledem das widerlichste und anmaaßlichste Paradoxum.

“Wir kommen nie zum Kern der Dinge”: ich sage, wir kommen nie zum letzten Zipfel unserer Leidenschaften und sehen höchstens vermittelst der Einen über die andere hinaus.

Für Racine war den Leidenschaften edel nachhängen schon eine Ausschweifung, man muß ihn mit Port Royal im Hintergrunde lesen.

Mir thut das amerikanische Lachen wohl, diese Art von derben Seeleuten wie Marc Twain. Ich habe über nichts Deutsches mehr lachen können.

“Classicism der Moral” herrscht noch. Seinem Gefühl hier folgen: das thaten auch die Anhänger der 3 Einheiten.

Die moralischen Phänomene machen die Geschichte der Krankheiten durch: erst etwas von außen her, Wirkungen übernatürlicher Mächte. Dann ganz menschlich, aber etwas für sich, das “Moralische.” Endlich erkennt man, daß es ebenso ungenau bezeichnete Vorgänge sind, wie die Krankheiten (über welche Jeder seine Meinung hat, und der Verständigste sich dadurch auszeichnet zu schweigen)—daß die Zeit der großen Skepsis da ist! Es giebt nichts “Moralisches an sich”: es sind Meinungen von Trieben erzeugt und diese Triebe wieder beeinflussend.

“aufgezogen in angeblichen philosophischen Systemen, welche etwas wie dunkle und schlecht geschriebene Poesie sind, aber in moralischer Hinsicht von der höchsten und heiligsten Sublimität. Sie haben vom Mittelalter nicht den Republikanismus, das Mißtrauen und den Dolchstoß geerbt, sondern einen starken Hang zum Enthusiasmus und zum guten Glauben. Dafür bedürfen sie alle 10 Jahre einen neuen großen Mann, der alle anderen auslösche, nicht.”

Der Hauptfehler Pascals: er meint zu beweisen daß das Christenthum wahr ist, weil es nöthig ist—das setzt voraus, daß eine gute und wahre Vorsehung existirt, welche alles Nöthige auch wahr schafft: es könnte aber nöthige Irrthümer geben! Und endlich! Die Nöthigkeit könnte nur so erscheinen, weil man sich an den Irrthum schon so gewöhnt hat, daß er wie eine 2^te Natur gebieterisch geworden ist.

Der Zustand Pascal’s ist eine Passion, und hat ganz die Anzeichen und Folgen von Glück Elend und tiefstem dauerndem Ernste. Deshalb ist es eigentlich zum Lachen, ihn so gegen die Passion stolz zu sehen—es ist eine Art von Liebe, welche alle anderen verachtet und die Menschen bemitleidet, ihrer zu entbehren.

Was sind mir Freunde, welche nicht wissen, wo unser Schweres und wo unser Leichtes liegt! Es giebt Stunden, in denen wir unsere Freundschaften wiegen.

Man wird älter, es ist mir schwer mich von einer Gegend, und führe sie die berühmtesten Namen, zu überzeugen. Ich habe fehlerhafte Linien bei Sorrent gesehen. Die bleichsüchtige Schönheit des lago maggiore im Spätherbst, welche alle Linien vergeistigt und die Gegend halb zur Vision macht, entzückt mich nicht, aber redet traulich-traurig zu mir—ich kenne dergleichen nicht nur aus der Natur.

Ich muß zu den Dingen reden, ich bin zu lange allein und ohne Zwiegespräch gewesen; ich will ihnen schmeicheln und ihnen Gutes nachsagen.

Charakterzüge der Deutschen 1) sie exaltiren sich durch die Meditation, statt sich zu beruhigen 2) sie sterben vor Begierde, einen Charakter zu haben. Stendhal

Die Hoffnung hatte für die Alten ein anderes Aussehen als für uns—Hesiod. Ebenso der Neid. Bei andern Völkern hat die Lüge ein Ansehen (z. B. noch bei Napoleon) Die Fähigkeit zu trinken ist unter Deutschen oft ehrenvoll.

Für Aeschylus war das Weib in der Leidenschaft etwas Abscheuliches und Schauerliches, wie die Thiere des Meeres—etwas Unzeigbares.

Die Urtheile über Mozart verschieben sich, nach der Entwicklung der Musik, d.h. sie treffen seinen Charakter und sein Temperament—dieses scheint sich zu wandeln in Folge der neuen Beleuchtung und der Gegensätze, die er immer wieder erhält. Ein Wink für Künstler und Denker aller Art! Am urtheilfähigsten sind einzelne Zeitgenossen, die alles miterkämpft und mitgefreut haben, was der große Schöpfer gegeben hat.

Plato hat den Erkenntnißtrieb als idealisirten aphrodisischen Trieb geschildert: immer dem Schönen nach! Das höchste Schöne offenbart sich dem Denker! Dies ist doch ein psychologisches Faktum: er muß beim Anblick und Denken seiner Allgemeinheiten einen sinnlichen Genuß gehabt haben, der ihn an den aphrodisischen erinnerte. —

Die Worte bleiben und machen uns zu Narren, so daß wir Verschiedenes gleich benennen und hinterher meinen, es sei dasselbe (z. B. ridiculum)

Die Entstehung der Abgrenzung moralischer Handlungen von allen übrigen Handlungen. Wichtig! Essen Gehen ist nicht moralisch. Wo hört die Indifferenz auf?

Die Verachtung und die Achtung hat die Dinge in den Augen der Menschen geformt, bald so, bald so. Die erste macht erbleichen verkümmern, folglich den Hang darnach absterben und die Phantasie auf diesem Gebiete müde oder giftig werden. Die Andere umgekehrt.

Diese Naivetät aller Moralisten jetzt! sie glauben, die Empfindungen für Andere, die sympathischen seien an sich moralisch! sie merken nichts, daß es nur eine Stufe der Cultur ist, welche diese Empfindungen in der Schätzung voranstellt: andere haben andere, ja die entgegengesetzten vorangestellt! “An sich” moralisch!— Man lobt die Mitleidigen, man tadelt die Hartherzigen—just! Schon die Worte werden mit diesem Beigeschmack empfunden. Und doch hätten die Stoiker den unbeugsamen erbarmungslosen Menschen, auf den kein Anblick Eindruck macht, gelobt und den Mitleidigen getadelt! Und das war wohl auch eine Moral! die etwas Größeres geleistet hat als die unsere!

In England meint man Wunder, wie freisinnig die höchste Nüchternheit in Sachen der Moral mache: Spencer, Stuart Mill. Aber schließlich thut man nichts als seine moralischen Empfindungen zu formuliren. Es erfordert etwas ganz anderes: wirklich anders einmal empfinden zu können und Besonnenheit hinterher zu haben, um dies zu analysiren! Also neue innere Erlebnisse, meine werthen Moralisten!

Ich sage zu oft “ihr”? Aber die Dinge reden zu mir und ich antworte ihnen, sie haben mich verwöhnt.

Der Mangel am Edelmüthigen in den Voraussetzungen des Christenthums 1) wozu mußte die Gerechtigkeit Gottes ein Opfer haben? Der Martertod Chr war nicht nöthig außer bei einem Gott der Rache (der sich überdieß den Stellvertreter gefallen läßt: ohne Generosität!) 2) wozu ist der Glaube an Chr nöthig, wenn es sein Wille ist, den Menschen zu helfen! 3) wozu der deus absconditus!

der servile Idealismus Gellert’s, der schwärmerische Schillers, der lebens- und thatenlüsterne des jungen Deutschlands, der malerisch-mystische Wagners, der Idealismus der Unterwelts-Schatten: der meine!

Die Sünde erfinden und dann den erlösenden Zustand ist die unvergleichlichste Leistung der Menschheit. Diese Tragödie macht die anderen sehr blaß!

Euer Leben sei durch eine hohe Gartenmauer von der Landstraße getrennt: und wenn der Rosenduft aus euren Gärten hinüber weht, so mag Jemandem das Herz einmal sehnsüchtig werden.

Seid ihr nie erröthet, wenn es euch durch den Kopf flog, jenes Ding, dem ihr euer Herz geschenkt habt, sei eures Herzens nicht würdig? Und schämtet ihr euch nicht gleich hinterher über euer Erröthen und batet dem geliebten Dinge euren unverschämten Stolz ab?

Pascal hat keine nützliche Liebe vor Augen, sondern lauter vergeudete, es ist alles egoistische Privatsache. Daß aus dieser Summe von Thätigkeiten sich eine neue Generation erzeugt, mit ihren Leidenschaften Gewohnheiten und Mitteln (oder Nicht-Mitteln) sie zu befriedigen—das sieht er nicht. Immer nur den Einzelnen, nicht das Werdende.

Für viele Maler war schön der Ausdruck der Frömmigkeit. Und da eine gewisse Armut an Fleisch, eine peinliche Haltung an den Frommen zu sehen war, übertrug diese die Empfindungen des Schönen auch gerade auf diese Formen. Eine sehr lange und strenge Gewohnheit würde zuletzt sogar den Geschlechtssinn irre führen: der sehr fern davon ist, unbewußte Zweckmäßigkeit zu Gunsten des zu Erzeugenden zu verfolgen.

Zum Plan.

Wodurch ist das Bedürfniß nach einem festen Halt so groß geworden? Weil wir angelehrt worden sind, uns zu Mißtrauen: d. h. weil wir keine Leidenschaft mehr haben dürfen, ohne schlechtes Gewissen! Durch diese Verlästerung unseres Wesens ist der Trieb nach Gewißheit außer uns so groß geworden: 1) religiöser Weg 2) wissenschaftlicher Weg 3) Hingebung an Geld Fürsten Parteien christliche Sekten usw.: welche wir fanatisch nehmen müssen, also falsch verstehen müssen, damit sie uns das Begehrte leisten. Die Juden hatten diese Verachtung von sich und vom Menschen überhaupt!

Ziel: 1) die noch so sehr sichergestellte Welt ist zuletzt einer individuellen Messung unterworfen: so lange wir forschen, können wir das Indiv oft ausschließen: zu dem was wir zuletzt finden, giebt es immer eine subjektive Stellung! 2) wir müssen stolz genug von uns denken, um eine subjektive Stellung nur zu wirklichen Dingen einzunehmen, nicht zu Schemen! und lieber den Zweifel und die Meerfahrt ertragen als zu schnell Gewißheit wollen! 3) die Ehre der eigenen Seele wieder herstellen!

Sobald ihr den christlichen Glauben oder eine Metaphysik zu Hülfe nehmt, dort wo eine Wissenschaft aufhört, so nehmt ihr euch die Kraft des Heroismus: und eure Wissenschaftlichkeit ist tief erniedrigt! Ihr höchster Accent steht nicht mehr euch zu! Ihr seid kalt und nicht mehr bewegt, ihr opfert nichts! Daher der abscheuliche Anblick des “Gelehrten”—er war ohne Großartigkeit der letzten Absichten, er gieng nicht ans Ende, sondern knickte dort um und warf sich der Kirche oder dem Regimente oder der öffentlichen Meinung in die Hände, oder der Dichtkunst und der Musik. Er bedarf jener Entsagung —

Man lernt zu sprechen, aber man verlernt zu schwätzen, wenn man ein Jahr lang schweigt.

Bist du denn ruhmbegierig? Ich habe es nie geglaubt. Aber das fällt mir auf, daß ich es unerträglich finde, nicht mit dem beschäftigt und verwachsen zu sein, was mir das Wichtigste auf der Welt scheint.— Als ich dies von der Kunst nicht mehr glaubte, trat ich sehr abgekühlt bei Seite, mit einer Art von Haß—sie schien mir eine Betrügerin, die mich dem Wichtigsten entziehen wollte.

Pascal glaubte, daß die kleine Périer durch die wirkliche Stimme Christi geheilt worden sei cette voix sainte et terrible, qui étonne la nature et qui console l’église.

“der Demosthenes der passionirten Logik”

Vergleich mit Pascal: haben wir nicht auch unsere Stärke in der Selbstbezwingung, wie er? Er zu Gunsten Gottes, wir zu Gunsten der Redlichkeit? Freilich: ein Ideal, die Menschen der Welt und sich selber entreißen, macht die unerhörtesten Spannungen, ist ein fortgesetztes Sichwidersprechen im Tiefsten, ein seliges Ausruhen über sich, in der Verachtung alles dessen, was “ich” heißt. Wir sind weniger erbittert und auch weniger gegen die Welt voller Rache, unsere Kraft auf einmal ist geringer, dafür brennen wir auch nicht gleich Kerzen zu schnell ab, sondern haben die Kraft der Dauer.

Ihr Stolz war durch ihre Schüchternheit verbittert.

Die große Frage, ob es in der Mhs-Cultur eine Kreisbewegung giebt, klein und größer? Wir im ersten?

Der Zauber der Dialektik für eine poetisch-ungestüme und springende Seele wie Plato’s. Der Zauber des Halbdunkels im Christenthum für Pascal’s helle logische Seele—das ist schwer nachzufühlen

Die großen moralischen Naturen entstehen in Zeiten der Auflösung, als Selbstbeschränker. Zeichen des Stolzes, es sind die regierenden Naturen (Heraclit Plato usw.) in einer veränderten Welt, wo sie nur sich zu regieren haben. Ganz anders die Moralität der Unterwerfung.

Das Vergnügen der Gesellschaft Molière’s, wenn einer sich enthüllt und nicht mehr täuscht, wenn der Charakter sich verräth—die Verachtung zugleich gegen den, der seine Rolle nicht festzuhalten versteht—das tiefe Verständniß alles Komödienspielens im Leben, ja der Glaube daß es die Aufgabe sei Komödiant zu sein und daß alles Lächerliche darin bestehe daß ein Komödiant sich verräth!

Die Naivetät ist keine deutsche Eigenschaft. Aber eine altfranzösische!

Aristoteles: “im Allgemeinen thun die Menschen das Böse, wenn sie es können.”

In Inquisitionsländern wagt der Gewohnheitssünder nicht sich dem Abendmahle zu entziehen, aus Furcht denunzirt zu werden, excommunicirt, am Ende eines Jahres der Häresie verdächtigt und von der Justiz verfolgt zu werden—deshalb sind da die laxesten Casuisten entstanden.

War man zu streng, so wurde die Lauterkeit des Bekenntnisses beseitigt und das Bekenntniß selbst zu Null gemacht—das mächtige Mittel zur Erhaltung der Kirche. (Auch gegen sich sind die rigorösesten Menschen am verlogensten)

Der Ostracismus der Tugend (des Jansenismus)

Zu sagen: “es ist Gott, der dies in uns thut” wie Pascal, ist nicht den Menschen zu nichte machen und Gott an seine Stelle setzen: sondern die Gnade die er anruft, ist die höchste Anstrengung der menschlichen Natur. Gott nennt er was er Exaltirtes und Reineres an sich fühlt.

“Die Seele zu entziehen von der Welt, um sie sich selber sterben zu machen, um sie einzig und unveränderlich an Gott zu knüpfen—das ist nur einer allmächtigen Hand möglich.” Pascal

Der große Condé Richelieu Pascal
Bossuet nennt La Bruyère

Auch in den Siegen über uns selbst gehört ein gutes Theil dem Zufall an: deshalb sehen wir mit scharfer Kritik auf die siegreichen Tugendhaften und finden mitunter den Geist derselben in der moralischen Taktik nicht auf der Höhe ihres Glücks.

Napoleon der Machtlüsterne giebt den Typus des Stoikers, nach innen gesehen; durchzuführen NB. die Theile seines Wesens, die er durch Verführung unterworfen, behandelt er hinterdrein kalt und gleichgültig despotisch.

“Und alle diese Freiheit des Blicks ist zu nichts nütze?”

Wie? Ist ein Teleskop zu nichts nütze?

Die großen Unthiere der Eitelkeit, welche die Kraft haben uns anzugreifen, doch nicht uns zu halten.

Pascal gegen die Jesuiten: das ist Demosthenes gegen Philipp: da sieht man die Abirrung vom allgemeinen Interesse der Menschheit!

Ich halte es nicht in Deutschland aus, der Geist der Kleinheit und der Knechtschaft durchdringt alles, bis in die kleinsten Stadt- und Dorfblätter herab und ebenso hinauf bis zum achtenswerthesten Künstler und Gelehrten—nebst einer gedankenarmen Unverschämtheit gegen alle selbständigen Menschen und Völker. Dazu ist man eilig und ängstlich für die Gegenwart, mißtrauisch für das Kommende und gegen einander so vorwurfsvoll, und schlägt sich mit einem pomphaften Scheingenuß die Sorgen scheinbar aus dem Kopfe.

Es giebt wirklich Menschen welche eine Sache damit geehrt zu haben glauben, daß sie dieselbe deutsch nennen. Es ist der Gipfel der nationalen Verdummung und Frechheit.

Unsere Maaßstäbe nach dem Christenthum: nach jenem unerhörten Sich-ausspannen aller Muskeln und Kräfte unter dem höchsten Stolze sind wir alle verurtheilt, die Schwächeren Geschwächteren darzustellen: es sei denn, daß wir eine unerhörte Art von Männlichkeit gewinnen, welche diesen Zustand der menschlichen Erniedrigung noch stolzer als das Christenthum zu tragen wüßte. Kann hierzu uns nicht die Wissenschaft dienen? Wir müssen dem Phantasie-Effekt des Christenthums für die edelmüthigen Naturen etwas Überbietendes entgegenstellen—eine Entsagung und Strenge!

Das Verlangen nach Ruhe nicht falsch zu deuten mit Pascal! und das nach Bewegung!

Glückliches Zeitalter der Russen! Energie des Willens und Übergang zu den Künsten!

Wenn ich den Anblick eines fremden Nothstandes oder Glücksstandes nicht mehr ertrage und handle, um dem abzuhelfen, sei es daß ich mich entferne, sei es daß ich das fremde Loos abändere (wenn schon der Gedanke daran mich quält): so ist ein gleichartiger Vorgang da. Daß mir fremdes Glück weh thut, während einem Anderen sein Anblick wohl thut: dies wäre ein Unterschied (ebenso der Anblick fremder Unabhängigkeit). Wehethun: ein Ausdruck, daß wir unsere Entwicklung gehemmt fühlen. Wir fühlen uns einer Kraft geraubt: ebenso andere Menschen beim Anblick des fremden Unglücks. Das Mitgefühl macht uns leidend, der Neid ebenso: beide sind uns nachtheilig. Freude an fremdem Unglück und fremdem Glück ist uns vorteilhaft, eine Quelle stärkerer Entwicklung (N wurde heiter, als er seinen Hof durch ein neues Ceremoniell genirt fand) Der Leidende Andere wird erbittert über unsere Freude an seinem Leide und verunglimpft einen solchen: er als die Quelle des Urtheils, des tadelnden und lobenden, er verlangt Gleichgefühl, aber er selber übt es nicht, sonst würde er den Sich-freuenden an seinem Leide nicht tadeln, sondern sich mit ihm freuen (wie die, welche mit über sich lachen) d. h. er gesteht durch seine Praxis zu, daß der Andere ein Recht hat, zu sein, wie er ist, so wie er ein Recht habe, sich über ihn zu ärgern. Es ist unangenehm für die Anderen, “aber an sich nicht verwerflich”! wie alles Bittere und Schmerzhafte in der Natur.

Der welcher sich im Glück fühlt und sieht, daß der Andere darüber leidet (als Neidischer) verlangt nicht, daß dies sich ändre; er genießt es, aber er genießt es auch, wenn der Andere sich mitfreut, d. h. sein Glück macht ihn bereitwillig, sich das Verhalten des Anderen zu einer Vermehrung seines Glücks auszulegen. Sein Unglück, im Verhalten des Anderen eine Erleichterung zu suchen: indem man es ihm mitzutragen giebt oder indem man sich durch Tadel über ihn erhebt. Der Haß gegen die Nicht-Mitleidigen ist wesentlich Rache: also die Forderung des Mitleidens ebenfalls, es ist der nothwendig hervorgerufene Gefühls-Gegensatz zu jenem Haß.

Zur Ableitung des Mitleids.

Sobald das Mitleiden gefordert und gelobt wird, so bekommt es einen moralischen Charakter als gut. Man giebt sich ihm hin, man scheut nicht seine Kundgebung—unter anderen Verhältnissen gilt es als Schwäche. Die Philosophen sehen im Mitleide wie in jedem Sich-verlieren an einen schädigenden Affekt eine Schwäche. Es vermehrt das Leid in der Welt: mag indirekt das Leiden vermindern, diese Folge darf es nicht im Wesen rechtfertigen! Gesetzt, es herrschte: so gienge sofort die Menschheit zu Grunde.

Dagegen vermehrt die Mitfreude die Kraft der Welt. Die Freude an dem Individuum, welches selber, was ihm auch geschehe, die Freude an sich oben erhält, ist ein sehr hoher Gedanke! Man muß helfen, um sich wieder mitfreuen zu können—aber seine Seele so lang im Zaume haben und kalt stellen, daß sie nicht vom Jammer angesteckt werde: wie der rechte Arzt.

Es giebt ein auszeichnendes Mitleiden, welches außerordentlich entlegene Arten des Leidens erfaßt: es ist zu ehren als Zeichen eines höheren Intellektes, nicht an sich!

Daß wir dem gut sind, der uns Mitleiden bezeugt, ist eine Erbärmlichkeit: wir sollten sagen: seid tapfer, daß mein Leid euch nicht eure freudige Art nimmt: wir sollten wünschen, den Ausblick auf das freudige Element um uns nicht zu verlieren! Aber wir sind Tyrannen!

Die Freude unserer Feinde an unserem Unglück mitgenießen ist möglich.

Vielen Erkenntnissen wissen die Menschen nichts Kräftigendes abzugewinnen, es sind verbotene Speisen z. B. mein Buch.

Es ist eine Feinheit, seine Beispiele der Geschichte und der Wissenschaft gemäß der allgemeinen Unkenntniß und Mangelhaftigkeit am Wissen zu wählen—sonst beweist man nichts und erweckt Haß, weil man beschämt. Man muß niedersteigen zu den Armen an Geiste, nicht in den Gedanken und Zielen, aber im Material. Mit lauter ungeheuer bekannten Dingen argumentiren: es ist überdies Stolz, denn die großen Wahrheiten sollen nicht mit Thatsachen aus dem Winkel und der gelehrten Grübelei bewiesen werden.

Ich höre euren Sirenengesang, ihr Weisen! Ach, nichts bewegt mich so! Aber ich sage euch: ihr selber habt ihn euch vorgesungen, ihr waret wie ich! Ihr waret die Narren dieser schönen Paradiese “Gerechtigkeit, Mäßigung”: in Wahrheit sind es Utopien.

Um in der Kunst ein Mittel der Macht zu sehen: wie muß man da die Dinge verdrehen oder den Umsturz des Bestehenden erstreben! Wie viel Enttäuschung!

wie ein Drama sein Inneres leiden sehen ist ein höherer Grad als nur leiden.

Compensation des Dichters, seine Leiden und die Lust des Ausdrucks derselben

Das Zusammenbrechen der Berechnungen eines Greises ist mitleidswürdiger als—

den Vorwand seines Lebens und Wirkens verlieren, z. B. seine Kinder

1) O über das Sündengefühl! Wie hat es das Leid vermehrt! 2) wie hat es von der natürl Folge der Schuld den Blick abgewandt, also die Vernunft in der Anwendung auf das Leben stillgestellt! 3) wie hat es egoistisch gemacht und die Folgen für Andre (auch durch Vererbung) sich aus dem Sinne schlagen heißen!

Ihr glaubt nicht mehr Leidenschaft für etwas empfinden zu können, weil es nur kurz lebt oder weil es relativ werthvoll ist! Denkt doch an die Liebe zu einem Weibe! Zu Geld! Zu Ehrenstellen! Wenn es auch keinen ewigen Geschmack, keine ewige Schönheit und Tugend giebt, so kann das kurz Geltende erst recht Entzücken erregen, um es umarmen, es so gut es geht, dem Strom zu entreißen! Es mischt sich von nun an die Zärtlichkeit für das Hinfällige hinein!! NB.

Wir werden leicht trocken, weil wir nur für die Feinheiten der seelischen Bewegung ein Auge haben. Der große train!

Warum für Dinge Gesetze diktiren wollen, die wir nur aus zweiter Hand kennen! “Wollt ihr denn durchaus universal sein? Überlaßt doch diese bizarre Prätension den armen Teufeln, welche nicht selber etwas Eigenes sind.” Stendhal

Wenn die Menschen über die Heftigkeit ihrer inneren verkleideten Triebe erröthen, da ändert sich die Kunst. Die Kundgebung tiefer Gefühle gilt als plump und roh. Zuerst ceremoniöse Manieren. Dann heitere Manieren, noch freier von jedem Gefühl (Louis XV): aller Enthusiasmus und alle Energie verschwunden!

Den Menschen des Mittelalters unsere Sensibilität und Sympathie leihen.

Das Gefühl der Macht, das Jemand aus dem Staube erhebt, Findelkinder zu Erben macht usw. ist ganz gleichwerthig mit der Grausamkeit, und ich kann thun, was ich will, namentlich in Hinsicht auf die, welche es ärgert.

Die D haben die Bewunderung für das Fremdartige—aus Langeweile; die Franzosen die Eitelkeit—aus Langeweile—die Italiäner Liebe Haß usw.—aus Langeweile.

Der Franzose höhnt das Fremdartige, Gegenstand des Lächerlichen.

Die Leidenschaft der Erkenntniß kann ein tragisches Ende nehmen: fürchtet ihr Euch? Wie bei jeder Leidenschaft!— Gewöhnlich aber habt ihr Gelehrten gar keine Leidenschaft, sondern eine Gewohnheit gegen eure Langeweile!— Die Stellung der verschiedenen Völker dazu! —

Die Wissenschaft kann weder beweisen, daß alle M gleich sind, noch daß ein Verfahren nach diesem Grundsatz auf die Dauer nützlich ist.

“Wissenschaft!” Was ist sie! Alle Kräfte in ihren Dienst! Die Erfahrung der Menschheit aus ihren Trieben, und ein Trieb, von den Trieben zu wissen.

Die Sitten spiegeln die Ereignisse von 100 Jahren wieder—nicht die der Gegenwart.

Die (nord)deutsche Cultur stammt nicht von einem Adel wie die französische, sondern von Lehrern (Professoren Organisten usw.) und Predigern. Ganz andere Unterwerfung, immer mit dem Hintergedanken, daß es etwas Höheres giebt als Fürsten (Luther). Bewunderung für das Fremdartige eines Fürsten, einer Staatsleitung, des Heeres: naiv. Man läßt sich drücken, aber nimmt Rache in Gedanken über die Dinge.— Wie unfruchtbar ist der Adel! das deutsche Rasse-Element

Das schnelle Tempo in der Musik und im Leben schleift viele Charaktere und Handlungen aus: wenn sie nicht unerträglich werden sollen: nämlich der Wechsel der Affekte—das schnelle Tempo ist die Sache der dauernden Stimmungen, des.

Der deutsche Adel: selbst im Luxus, im Pomp, Gartenkunst Baukunst Mauerei unproduktiv

Und wenn wir uns auch für die schwierigsten Fälle der moralischen Rechnung und Vorrechnung nicht trauten, so meinten wir doch alle das moralische Einmaleins zu kennen und hielten uns hierin für sicher

Meine Gedanken sind meine Ereignisse geworden: das Andere ist die Krankheits-Geschichte jedes Tags.

Ein Sturm: ich empfinde ihn gegen 4 Stunden vorher, bei dem heitersten Himmel. Ist er da, so verbessert sich mein Zustand.

Das augenblickliche politische Übergewicht Deutschland’s ist nicht aufrecht zu erhalten: es verdankt es der Willenskraft eines Einzelnen, der außerdem von dem schwachen Charakter aller Deutschen so überzeugt war daß er weder Parteien noch Fürsten fürchtete. Sie mögen die beste Organisation und den trefflichsten Gehorsam haben—aber die Befehlenden werden in diesem Lande so selten geboren, und noch seltener, die welche befehlen und Geist haben.— Deshalb ist die Überlegenheit eine große Gefahr—sie erzieht in der Anmaaßung und in den Ansprüchen.— Mit Parteien kann man machen, was man will, wenn man nämlich will: aber velle non discitur. Und wahrhaftig, es gehört nicht einmal der Wille eines Richelieu dazu, sondern der eines Bismarck—das will sagen, ein viel launischeres und leidenschaftlicheres Ding.

Der friedliebende Deutsche, man kann auf seine Unterwerfung vor dem Regimente und der Religion rechnen—weil er die wirkliche Unruhe und Gefahr haßt: um so mehr bedarf er leichter gefährlich scheinender Schwärmereien, um sich als Held vorzukommen. Er wechselt damit sehr oft, weil er nicht die That will!

Христианство учило: 1) ужасающему недоверию к нам 2) и пониманию человека — в этом наши преимущества перед античностью.

Лишь в глубокой тьме мы по-настоящему бываем самими собой: прославленность окружает нас людьми и их претензиями к нам. Нужно сбросить свою славу в море.

Христианство назвало чувство униженности (смирение) добрым, превратив его в страсть! Благодаря чему и возвысилось!

«В сорок лет — верблюд, в 70 — обезьяна», — испанцы

Мы тоже можем иметь свой собственный вкус — но это уже не вечный, обязательный вкус! Каждая эпоха считала таковым свой собственный! Только нам это не дозволено! Абсолютно новая ситуация!

«Со временем мы замечаем лишь образы природы, которые соответствуют нашей манере искать счастье: один видит только то, что возвышенно, другой — утонченные, редкие мнения. Все прочее ему скучно», —

Неестественность — всего лишь резкая характеристика той пассивности, в силу которой мужчина и женщина всегда производят на свет детей, похожих на своего отца, а не на самих себя! Пассивные художники, подобные Листу. А также мыслители, которым по-мужски импонируют и внушают любовь все типы реальности. Борьбу с такой пассивностью часто ведет тщеславие. Но также и чувство верности, ведь ее часто нарушают. Существует лукавая порода людей высшего порядка, стоящих над этой пассивностью, дающих ей свободу в форме страсти, но предоставляющих себе возможности: таким образом они усваивают опыт, чуждый для других мыслителей.

Муки вожделения сами по себе не так страшны, если не считать их чем-то дурным. Столь же мало глубоких душевных мук нам причиняет потребность опорожнить кишечник.

Эти мысли не оставляют меня ни днем, ни ночью: они врываются в мои сны. Даже самые неистовые боли не защищают меня от них. Нет таких уз симпатии, которые бы не разорвались, когда вмешиваются эти безжалостные мысли. Это вмешательство — вещь и печальная, и возвышающая, и прекрасная — не думаю, что нашлось бы много людей, которые принимали бы жизнь так же, как я, хотя она и окутана густой меланхолической дымкой и озарена огнем.

Неприязнь греческого искусства к ужасному: у людей хватало подлинных горестей.

Микеланджело лишил своего бога доброты и справедливости и сделал из него бога страха и возмездия — он сделал его логичным.

Чем хороша служба: мы ставим ее между собой и людьми, строя тем самым тихое и укромное убежище, где можно говорить и делать то, что всякий считает себя вправе от нас ожидать. Таким же образом можно использовать и раннюю славу — при условии, что, прикрываясь ею, «наше "я" снова может неслышно смеяться над собой и свободно играть с самим собой».

Независимость есть отречение властолюбцев, которым не дано властвовать ни над кем, кроме самих себя. Здесь вызревает величайшая жажда власти, ведь мы можем таким образом расширяться до бесконечности и распространить свою власть и могущество на эту бесконечность. Использовать всю мощь своей страсти к бесконечности и победить ее!

Немцы совмещают в себе увлечение всем иностранным с мстительной жаждой оригинальности (это месть за стыд, испытываемый при взгляде назад) — те же немыслимо добрые, продуктивные немцы играли роль посредников и трудились для Европы (как Моцарт, историки и т.д.). — Доказательством того, что их оригинальность не продукт природы, а плод их тщеславия, для немцев служит мнение, будто она заключена в их полной, чрезмерной непохожести на других; однако древние греки не имели такого мнения в отношении Востока, римляне в отношении греков, а французы в отношении римлян и Ренессанса — и становились не похожими на предшественников (ведь поначалу присутствует не оригинальность, а грубость!).

Вся эта философия—не есть ли она нечто большее, чем стремление доказать, что спелые плоды, пресный хлеб, вода, одиночество и упорядоченность во всех вещах мне более всего по вкусу и наиболее для меня полезны? То есть инстинкт, требующий правильной диеты во всем? И умеренный солнечный свет! Не приближаюсь ли я в своем понимании возвышенного, в котором нет ничего мрачного и претенциозного и которое похоже на укромный и одиночный полет бабочки высоко по скалистому берегу моря, где растет много хороших растений и цветов? И мне нет дела до того, что всей жизни мне отпущен лишь день и что ночь слишком холодна для моей окрыленной бренности?

«Климат или темперамент создают силу пружины, обычай или воспитание придают ей смысл». Верно!

Ваш культ силы — это все что угодно, но только не доказательство силы, как это было у М. Анжело! Вы отдаете себя, желая черпать в этом силу, вы устали от собственной слабости —

Подобно тому как итальянцы приспосабливают к себе любую музыку, вовлекая её в свою страстность, — более того, эта музыка готова к тому, чтобы её истолковывали индивидуально, и это даёт ей больше, чем все искусство гармонии, — так и я читаю мыслителей и пою их мелодии: я знаю, что за всеми холодными словами движется алчущая душа, я слышу её песнь, ведь моя собственная душа поёт, когда приходит в движение.

План.

Глава 1. Мы полагаем, что имеем дело с противоположностью страсти, но это производит благотворное действие, и потому мы начинаем борьбу против страстей, за разум и справедливость. Мы, простодушные!

Глава 2. Внезапно мы обнаруживаем в нем самом все признаки страсти. Осознание этого причиняет нам боль, мы жаждем ничем не омраченного, вечного, тихого света мудрости. Но мы догадываемся: и этот свет также есть волнение страсти, но волнение утонченное, неразличимое для грубых людей.

Глава 3. Мы стараемся избежать рабства и подчиняемся другим страстям (искусство). Мы пытаемся убить их с помощью анализа, исследуя их происхождение. При этом нам открывается, как возникают страсти вообще, как они облагораживаются и какое действие производят.

Глава 4. Начинается ответная реакция извне: все возражения, которые мы высказывали, желая освободиться от них, все наши заблуждения обращаются извне против нас самих, в форме разрыва с друзьями и т.д. Это новая, незнакомая страсть. Мрачное наслаждение ею! Она поддерживает нас! Она творит одиночество, она открывает для нас мыслителей!

Один из людей, кого я ценил превыше всех, показался мне достойным презрения с той минуты, когда он, человек, имевший представление о требованиях, событиях и трагедиях познания, предпочел, из-за некоторых неприемлемых для него результатов познания, оклеветать науку. Только мы, те, кто испытывает из-за нее столь бесконечные страдания, по-прежнему любим ее! — Что за проклятая мягкотелость и отсутствие строгости к себе! Не ненавидеть следует, а лишь презирать!

Кант: человек есть существо моральное, следовательно: 1) он свободен, 2) он бессмертен, 3) существует некая карающая и воздающая по заслугам справедливость: бог. — Однако моральное существо есть плод воображения, следовательно:

Не следует оплачивать возвышенное слишком дорогой ценой (например святость бога)

Во Франции (при L 14) оригинальность сделалась опасной, достойной презрения и скучной; вот откуда (а не от инертности, как у D) эта модель поведения.

1) Различия в благоприобретенных суждениях, исходящих от своего рода второй натуры и чуждых или же противоречащих натуре первой: большинство из них несколько неуклюжи и робки, но, так как они выражают победу, мы относимся к ним едва ли не с большей любовью, чем к полученным без усилий плодам из своего сада (и в целом оцениваем их куда выше; это ровно то, что способен принести наш климат, для одних это растения юга, для других — севера). Разумеется, использующаяся для этого сила отнимается у нашей первой натуры! И это даже хорошо там, где она уже буйно цветет! «Справедливость» — это вещь для людей изобильных! То есть для силы, которой грозит опасность не сдержать себя! Иные люди охотно хотели бы слыть такими переполненными — им нравится проявлять несдержанность. Для лицемеров этого сорта есть другая, более изысканная утонченность: пытаясь сдержать себя, давать понять, что тебе есть что сдерживать!

Чтобы довести до совершенства свое искусство, художнику или мыслителю, пожалуй, необходимо обладать верой, которая по отношению к вере других людей оборачивается несправедливостью и ограниченностью. Ведь ему необходимо видеть в ней нечто большее, нечто более великое, чем это есть в действительности: в противном случае он не способен использовать всю свою силу. От долгого трения при воплощении идеи экстаз, содержащийся в первой мысли, бесконечно истончается, поэтому он должен быть куда больше, чем это считается пристойным, — иначе он не сохранится до конца!

Как получилось, что христианство, вопреки своей религии сострадания, распространило в Европе жестокое обращение с животными? Потому что оно в гораздо большей мере религия жестокости, обращенной против человека.

Для того чтобы человек мог искренне проявлять великую справедливость по отношению к людям и к вещам, в нем должен совершиться некий первообразный процесс: необходимо, чтобы он ощущал, как в нем борются две или несколько сил, и при этом не желал ни гибели одной из них, ни продолжения борьбы. Так он открывает в себе потребность в договоре, в котором различные силы обладают определенными правами по отношению друг к другу, а также удовольствие от справедливости, основанное на привычке к уважению этих прав. Его внутренние переживания отбрасывают свои лучи наружу. Вполне возможно также, что кто-нибудь сможет привнести такое чувство справедливости извне. Осторожность — такова практика справедливости: многое видеть, но не желать замечать, многое терпеть, но ради всеобщего мира смотреть на это с радостью — из этого может выработаться стоицизм, похожий на эпикуреизм.

Грация древних греков была столь сдержанной, что в наше время она могла бы показаться достоинством. А gravitas античного философа или государственного мужа мы бы вряд ли смогли вынести. Наши художники, которые что только не связывают с прекрасной возможностью ни в чем себя не сдерживать, в глазах стоика выглядели бы невоспитанными мальчишками.

Беседа Паскаля с Иисусом прекрасней, чем любое место из Нового Завета! В ней заключена самая меланхоличная очаровательность, какая когда-либо была выражена в слове. С тех пор уже никто более не связывал свои сочинения с этим Иисусом, вот почему христианство после Пор-Рояля повсюду пришло в упадок.

Я могу относиться к себе точно так же, как садовник к своим растениям: я могу отстранить от себя мотивы, удалившись от места и общества, и могу приблизить к себе мотивы. Я могу искусственно взрастить или заглушить в себе способность обращаться с собой, как садовник с растением.

Те, кто с помощью преобразований хочет одним махом добиться добродетели! И приходит в отчаяние в случае рецидива! В то время как мастера делает навык.

Во времена дикости и воинственности трудно было пробудить симпатию и сострадание — какая задача стояла тогда перед драматургами! Однако в нашу сверхчувствительную эпоху культ сострадания представляет собой поистине самый жалкий из всех культов — словно людям не приходится слишком часто испытывать сострадание! Словно и сам по себе поступок управляется скорее сопереживанием, чем переживанием!

Даже Кант, как ни убога его душа по сравнению с душой Паскаля, во всех движениях его ума сопровождала сходная тайная мысль: развенчать интеллект, обезглавить знание — для блага христианской веры! И всегда это должна быть христианская вера! как будто не все виды веры были бы нам доступны, если бы знание было обезглавлено!

Для Шопенгауэра страсть была непостижима, он признавал лишь общий половой инстинкт и его причуды (но страсть — это достижение индивида, оттого она у итальянцев встречается часто, а у немцев слаба). Немец вульгарен в любви.

Изящество — это отдохновение для сильных душ. Слабые жаждут обольщения, пленения, соблазна, изящество они находят неэффективным и пресным, они жаждут того, что возбуждает (эмоций)

Существует так много приятных ощущений, что я отчаялся определить, какое из них наивысшее. Совсем недавно мне казалось, что это парение и полет.

«Вещь» – понятие упрощенное. Если человек хочет понять самого себя, то первое, что ему для этого требуется, – это слова: давая название тем или иным вещам, свойственным человеку, он предполагает, что из суммы всех этих вещей в конце концов складывается человек, именно так он его и понимает.

Каждый день я поражаюсь: я не знаю самого себя!

Я не считаю, что честность по отношению к себе есть нечто абсолютно высокое и чистое, но отношусь к этому так же, как к требованию соблюдать чистоту. Человек может быть кем хочет: гением или комедиантом — лишь бы он был чистым! (В Г. Гейне есть нечто чистое.)

Великолепные тела античных статуй кажутся прекрасными, так как они приятны и полезны (постоянная мысль о войне!)

Провинциальный «дух»

Пробуждение сострадания к чему-то доброму — черта христианско-буддистская.

Вещи или эффект вещей были намного более высокими.

«Что толку во мне!» — это выражение подлинной страсти, высшее проявление желания видеть что-то, кроме себя.

Реализм в искусстве есть заблуждение. Вы воспроизводите то, что притягивает и восхищает вас в вещи, — однако эти ощущения пробуждают отнюдь не реально существующие предметы! Вы просто не знаете, отчего возникают ощущения! Всякое хорошее искусство воображало себя реалистичным!

В отношении сильнейшего инстинкта, который в конечном счете регулирует нашу мораль, мы должны отказаться от вопроса: почему? (Например те, у кого в основе лежит высокомерие)

Переделать «тебе нужно» в «ты обязан» — вот в чем фокус! Это прямо противоположно ощущениям человека обыкновенного, для которого это «тебе нужно» непостижимо.

У животных и растений мы должны учиться тому, что называется процветанием, и переиначивать его применительно к человеку. Эти бледные, чахлые импотенты, эти люди, страдающие от своих идей, больше не могут быть идеалом. Должно быть, внутреннее вырождение способствовало развитию дурного вкуса. Я веду борьбу с этим дурным вкусом.

Неужели нет выхода! Нигде нет закона, который мы не просто познаём, но познаём через себя!

Привлекательность побеждённой трудности (Вагнер) и трудности, которую нам удалось преодолеть (сквозь искусственные фигуры всё же передать, как у Петрарки, чувство, например любовь).

В реальности не происходит ничего, что бы строго соответствовало логике.

Я не способен признать величие, которое не сочетается с честностью по отношению к себе. Актерство по отношению к самому себе внушает мне отвращение; если я обнаруживаю что-то подобное, никакие великие достижения для меня ничего не стоят; я уверен, что это актерство распространено повсюду, даже в самых глубинах души. — Напротив, актерство, направленное вовне (например у Наполеона), для меня понятно: очевидно, в нем нуждаются многие люди. — Это проявление ограниченности.

Некоторые люди не отличаются сложностью, в большинстве же случаев индивид непознаваем и следовательно, образец — это неизбежный обман! Если я не буду знать количество и тип материала, необходимого для строительства, что толку в планах постройки! Как ограничивают нас эти вечные размышления об эго! У нас почти не осталось бы времени для познания мира! И даже если бы это познание мира было всего лишь способом познания эго, у нас никогда не дошли бы руки до самой задачи! В конце концов влюбленность в свой собственный образец — это еще одна несвобода!

священный гнев (евреи как драматурги), священная зависть (греки) — аффекты, воспринимаемые как положительные (в том числе у Гесиода)

Что, согласно строго научным понятиям каузальности, для нас действительно хорошо (например безусловная вера и пр.), то для нас уже невозможно — вероятно, именно вследствие строгости научной мысли! (Против простодушной веры Спенсера в гармоничное сочетание знания и пользы)

Сами того не замечая, мы наслаждаемся в этом мире самым доверчивым покоем, как будто его уготовило нам провидение: погруженные в свой холодный фатализм, мы ощущаем теплый воздух прежних, религиозных чувств. Наша ужасающая взрослость! Нас вытолкнули в мир!

Различение высшего и низшего по отношению к телу и органам не свойственно науке! Ведь чем менее мы видим деятельности какого-то органа, тем выше мы его ставим. Или обонянию! Или осязанию! Отвращение решает, что высоко и что низко! Не ценность! Вот откуда берут начало моральные различия! NB

Ученый под гнетом: 1) церкви, 2) дворов, 3) галантного общества, 4) воспитания молодого поколения, 5) коммерческих и промышленных интересов, 6) наций — такова вся его история! Далее одиночки! Монтень, Стендаль и др.

Меня потрясает представление: «эта мысль возможно, неверна!» Зато заявление: «она будет считаться неверной» — меня не волнует, я это заранее предполагаю: ведь им не нужно тратить столько времени и страсти, сколько потратил я.

В наших устах моральный жаргон звучал бы для нас оскорблением или насмешкой. В качестве средства выражения нам остаются лишь поступки. А если сочинения можно отнести к поступкам, —

Как соотносится образец с нашим развитием? с тем, чего мы непременно должны добиться? Не есть ли образец в лучшем случае предвосхищение? Но для чего же он тогда?

Наибольшее удовольствие нам доставляет надежное и длительное представление о «Я», являющееся мотивом нашего поведения (у большинства его нет!). Если же такое представление невозможно сформировать или же оно не формируется, значит, его проект содержал ошибки, связанные с нашим незнанием себя. В любом случае оно есть закономерный продукт всех наших способностей: у одного это бесплодная мечтательность, у другого прекрасная поэзия, у третьего архитектурный проект — и здесь, в свою очередь, обнаруживаются все разновидности архитектурного вкуса. Это попытка увидеть и понять нашу бесконечно сложную сущность в некой упрощенной форме. Образ вместо «вещи».

Труд в данный момент — добро, но в принципе — зло. Два героических периода у Гесиода, обратная сторона, добро и зло.

Христианство и иудаизм: идеал, помещенный вне нас, обладающий высшей властью, повелевающий! и дарующий вознаграждение, и карающий! — Сколь высоко нужно стоять каждому, чтобы позволить себе такое! И сколь непроизвольным должен казаться ему собственный образ! Может ли он чувствовать себя собственным создателем?! Едва ли!

Возможно ли сделать совесть тем языком, на котором наш образец говорил бы с нами? Тогда бы что-то получилось. Очень редко! Но это не аргумент!

Человек автономный очень редок. «Человек подчиняющийся правилам», и «сама подчиняющаяся законам».

Испытывать радость, когда мы чувствуем смущение из-за своего собственного церемониала.

Так как меняются, постоянно меняется и картина истории. NB.

Мы хвалим и порицаем, следуя некоему образцу (называем что-то моральным или неморальным). Этому предшествует подчинение какому-то образцу. Тот, кто обладает властью над нами, кто хвалит или порицает по своей воле, служит нам образцом, ведь для этого не нужно ни особой находчивости, ни ума. Таким образом, индивиды, выдвигавшие себя в качестве цели, прежде всего создавали образец. Мораль, т.е. «образец вне нас», существовала лишь для слабых.

Я хочу иметь дело лишь с теми людьми, у которых есть свой собственный образец и которые не видят его во мне. Ведь тогда я должен был бы взять на себя ответственность за них и превратиться в раба.

Не принимать на веру ложной необходимости — что было бы равносильно покорности бессмысленному заблуждению и означало бы рабство, — вот в чем источник познания природы! — Но тогда и не желать того, что противоречит необходимости! Это было бы пустой тратой сил и отклонением от идеала, кроме того это значило бы желать разочарования, а не успеха. — NB.

Я повидал людей и не нашел среди них своего идеала.

Быть моральным, т.е. поставить перед собой цель и логически следовать ей во всех наших поступках. Но наша природа не обладает ни такой целью, ни подобной логикой! Поэтому мораль сводится к тому, чтобы внушить нам ложное представление о природе, т.е. заставить нас руководствоваться ею и при этом внушать себе, будто мы ею руководим.

«Для нас необходима неизвестность: сердце должно биться, мускулы дрожать от предвкушения действия. Все вопросы решены, кроме одного: все они, словно осы, будут роиться вокруг этой единственной точки»

Показать на примере любви, как инстинкт представляется добрым или злым в зависимости от того, приветствуется он или осуждается (греками, христианскими аскетами, в христианском браке и т.д.).

Всякая идеализация инстинкта начинается с причисления его к вещам, достойным похвалы. Указание для будущих NB

Вместе с тем подвергнуть исправлению зависть и ненависть. Принять во внимание, как изменилось сострадание.

Животным свойственно чувство власти, т.е. жестокость, и блаженство смирения, т.е. спокойствие и инертность.

Древние римляне называли тщеславие хорошим качеством и высоко ценили его (honestas)!

Все в наше время кажется более надежным, мир — более устойчивым (благодаря многим строго доказанным истинам). Однако в прежние времена люди более доверяли заблуждениям, чем мы сейчас истине: мы бесконечно более осмотрительны, склонны к скепсису, а значит, при известных обстоятельствах, и более склонны к фантазиям, чем прежде. Мы можем видеть совсем иные сны, чем люди, жившие до нас!

Влияние полета!—уже не в некоторых областях! На сам стиль!

Практикуемое везде и повсюду презрение к миру: всякое удовлетворение отвергается или воспринимается как большое зло — так что любая жажда удовлетворения устремляется в одном направлении: к потусторонней жизни!

Жиль Блас меня не утомляет, я вздыхаю с облегчением: ни капли сентиментальности, никакой риторики, как у Шекспира.

Если мы с отвращением отвернемся от неразрешимой задачи нравственной автономии и не выдерживающего критики задания представить нравственность в виде закона и обратимся к познанию природы, мы тотчас же вновь столкнемся с проблемой долга: наша позиция по отношению к вещам моральна в том случае, если мы действительно хотим познать их, — то есть она несостоятельна на длительное время! Однако мы можем долго обманываться на этот счет. Мы инстинктивно отвернемся от высших проблем и остановимся на тех, в отношении которых легко создать иллюзию познания без морали (здесь мы применяем мораль, которая стала для нас естественной, как будто бы она нечто естественное и внеморальное!)

Принципа «благо большинства превыше блага отдельных людей» вполне достаточно для того, чтобы заставить человечество сделать столько шагов назад, сколько необходимо для достижения низшей ступени животного состояния. Ведь противоположный принцип («отдельный человек более ценен, чем масса») его возвысил

Моральные суждения о поступках решают вопрос об их моральности: она есть нечто относительно внешнее. Поступки, если рассматривать их изнутри, не бывают добрыми и злыми. Зато суждения могут побудить нас к поступкам и сказаться на их осуществлении, подобно вездесущей полиции, которая сама не совершает действий, за которыми надзирает. При этом могут исчезнуть целые разряды поступков; моральное суждение непосредственно связано с вопросом о целесообразности: отвечали ли моральные суждения до сих пор интересам человеческого развития? Какие из них не отвечали? Не является ли неприятие морального суждения недостатком для человечества? Но ведь прежде существовала вера в моральные суждения!

Для людей весьма эгоистичных (к ним относятся и люди, склонные к самобичеванию) жизнь ради других — безмерно приятное отдохновение

passionner les détails NB.

Стендаль: «хороший вкус» в том, как человек умирает, убивает соперника, разоряется и пр. во времена мадам.

Античность привлекала и давила на людей эпохи Возрождения, в которых энергия била ключом. Они подчинялись стилю, они ощущали победу над трудностью не быть естественными, они вели себя как сильные — гордые и властолюбивые по отношению к себе. Не путать с трусливым рабским чувством робких ученых!

«il faut être comme un autre»: что прежде было почтенно и продуктивно, то теперь презренно и унизительно для того, кто это так воспринимает.

Писать то, что через несколько лет лишится всякого смысла, — такое я не могу себе представить. Это, очевидно, признак ограниченности. Ведь все, что переживаю я сам, для меня все еще важно, как памятник состоянию, некогда для меня ценному. Я хотел бы, чтобы в старости меня окружали такие памятники.

Я испытываю страстное влечение к независимости, я жертвую ей всё — возможно, потому что обладаю самой зависимой душой и тоненькие веревочки причиняют мне больше страданий, чем другим цепи.

Отвращение к силе, глубокой серьезности и показной доброте современно. Следовательно, мы, немцы, и я тоже, наследники античности. Так у C. 278

Король, отрекшийся от престола и проживший свою жизнь мудрецом в полной нищете; народный вождь, пожертвовавший своей местью и т.д.

Немцы любят покой и потому охотно берут себе какой-нибудь образец, это избавляет их от необходимости мыслить.

Облагораживание повседневных привычек. Когда-то это было отчасти характерно для священника: его поступь, то, как он воздевал кверху руки, его голос. Позже — для жизни при дворе: усилилось стремление сдерживать себя, не показывать свои чувства (или окутывать их шелковой завесой). — Но что значит в наше время облагораживать, служить идеалу! Какому идеалу?! Нам немедленно нужно найти идеал! Откуда же взять его и при этом не украсть! — Мой идеал: не оскорбляющая глаз независимость, умеренное, замаскированное высокомерие, — высокомерие, окупающееся отношением к другим, не соперничая с их почестями и удовольствиями и выдерживая насмешки. Вот что может облагородить мои привычки: никогда не быть вульгарным, всегда проявлять любезность, не быть алчным, но всегда сохранять спокойное стремление к полету и возвышению, быть скромным, даже скаредным по отношению к себе, но мягким к другим. Легкий сон, свободная, неспешная поступь, никакого алкоголя, никаких властителей и прочих знаменитостей, никаких женщин и газет, никаких почестей, никакого общества, кроме общества высших умов и время от времени простого люда, — это так же необходимо, как наблюдение за сильными и здоровыми растениями, — чтобы не толкаться среди жадно чавкающего сброда, есть самые простые блюда, желательно приготовленные тобою самим или не требующие приготовления.

Идеалы такого рода предвосхищают то, к чему стремятся наши инстинкты, и ничего больше. Несомненно, нам свойственны инстинкты, как несомненно и то, что они посредством нашей фантазии создают своеобразную схему нас самих, какими мы должны быть, чтобы в полной мере удовлетворить наши инстинкты, — это и есть идеализация. Даже у негодяя есть свой идеал — не очень-то для нас привлекательный. Но он возвышает его! и его тоже!

Как все переменилось! Эти Эпиктеты думали только о себе — в наше время их лишили бы эпитета «моральный», в соответствии с принятым сейчас прославлением тех, кто думает о других. И действительно: если в вас есть что-то отвратительное или наводящее скуку, так думайте о других! В этом случае альтруизм доставляет большое удовольствие. — Самоотверженность, освобождение от «Я». Похоже, что сами себе люди приносят мало радости, если они отводят взгляд от себя и ценят это превыше всего. Приносим ли мы больше пользы, когда помогаем другим (хотя и весьма поверхностно, а то и деспотически переделывая их) или же когда формируем из себя то, что приятно для взгляда других: этакий прелестный, тихий, уединенный сад, — я этого не знаю. — Но мы хотим убрать из жизни любой риск, и должен каждый участвовать в этом!

Глупо говорить рабочим, что им следует экономить и т.д. Их надо было бы научить наслаждаться жизнью, довольствоваться малым, быть довольными, как можно меньше обременять себя (женой и детьми), не пить, короче говоря — ко всему относиться философски и работать ровно столько, сколько необходимо для пропитания, высмеивать все, быть циниками и эпикурейцами. В этих кругах нужна философия.

Для искусств состояние варварства и борьба индивидов предпочтительней, чем чрезмерная надежность —

Смешное не имеет временных границ. Современники Мольера смеялись горьким смехом, если кто-то на их глазах неудачно подражал образцам.

Вызывающая изумление мерзость американской жизни (во всех новеллах Брет Гарта), зато они умеют смеяться и во всём сохраняют наивность и удаль. Даже мошенничество приобретает у них совершенную форму, а соседство дикости, револьверной стрельбы и морских пейзажей придаёт крепкий аромат.

Добродетели греков служат идеалом для людей, имеющих слишком много противоположных качеств: они выдумывают и преувеличивают ценность благоразумия, рассудительности, справедливости, храбрости. Люди, осуществлявшие в жизни этот идеал (Эпиктет), принимали за образец не своих богов, а скорее их антагонистов!

Добродетель у греков была предметом состязания — люди смотрели друг на друга с завистью. Статичность как идеал: в эпоху, когда люди уже сделались чересчур чувствительными, а их страдания и надлом достигли слишком большой глубины (эпоха Фукидида). Превращение в статуи — в то время как трагики делали из статуи (бога или героя) человека.

Мое усердие и моя праздность, мое преодоление и упорство, моя храбрость и мой трепет, мой солнечный свет и моя молния, сверкающая в облачном небе, моя душа и мой разум, мое суровое, тяжкое, как гранит, Я — способное все же вновь и вновь говорить себе: «что толку во мне!»

Интерес к вещам («Вдова её сына»), а не к очарованию вещей — вот что делает из человека первоклассного мыслителя, т.е. я, конечно, имею в виду, что привлекательность вещей для других вещей = связи, но не с человеком и даже не с индивидом.

Аристократическая внешность обязана своим происхождением тому обстоятельству, что в течение многих поколений тело располагало собой свободно и могло выучиться движениям, соответствующим тому, чего требует гордость: оно не было принуждено, из-за привычки к движениям, связанным с ремеслом или с отдаваемыми простым работникам приказаниями, воспроизводить вульгарные и унизительные жесты и звуки: вульгарный, т.е. не подобающий нашему индивиду и не отвечающий его гордости. Когда гордость набирает большую высоту и переходит в область духовного, тогда появляется английская королевская величественность, смесь доброты и величия: ведь именно наивысшая гордость склоняется с отеческой добротой к другим людям и считает своей обязанностью власть и попечение. — Именно этого и не хватает нашим парвеню от политики: никто не верит в их естественное, данное от рождения право властвовать и заботиться о других.

Странно! Мною постоянно владеет мысль, что история моя есть дело не только личное, но что я, живя такой жизнью, формируя и описывая себя, делаю что-то для многих людей: мне постоянно кажется, будто я множество людей, и я беседую с этим множеством серьезно, задушевно и обнадеживающе.

Все эти святые эгоистичны, да и как не быть эгоистом тому, кому грозят адом! В таком положении ни у кого не достанет сил и рассудительности думать о других! У Паскаля я нахожу глубочайший эгоизм: даже весь его экстаз пропитан им.

Воли к восторженности и к расширению своего влияния у этой партии еще больше, чем сил: в противном случае она, наоборот, старалась бы умерить этот жуткий натиск и страдала бы от него.

Торгашеский класс — он способен дать оценку всему, ничего не производя, т.е. разбирается в нуждах потребителя, но не в нем самом — черпает отсюда свой план культуры: всюду спрос и предложение, в соответствии с которыми определяется ценность вещи и человека! Это и отталкивает меня от него!

Восприятие своей болезни (и того, какое отношение она вызывает в обществе) у больного совершенно изменилось (особенно у душевнобольных), отчего изменились и многие последствия болезни.

Греки взывали не к жалости богов, но к их чувству благодарности или же обещали им что-либо. Жалкая роль нищего, выпрашивающего что-то у богов, была недостойной.

Признаки грядущего столетия: 1) Вступление русских в культуру. Грандиозная цель. Близость варварства, пробуждение искусств. Юношеское великодушие, фантастическое безрассудство и действительная сила воли. 2) Социалисты. Также действительные инстинкты и сила воли. Ассоциация. Небывалое влияние отдельных субъектов. Здесь возможен идеал нищих мыслителей. Пылкие заговорщики, мечтатели и люди великой души находят единомышленников. — Наступает эпоха варварства и обновления сил. 3) Религиозные силы, возможно, все еще достаточно мощны для того, чтобы создать атеистическую религию наподобие буддистской, способную перечеркнуть различия между конфессиями; при этом наука не будет иметь ничего против появления нового идеала. Но это не всеобщая любовь! Должен появиться новый человек. — Я сам далек от этого идеала и ни в коей мере не желаю его! Но его появление возможно.

чересчур распространенное среди социалистов и прочих индивидуальное самопожертвование характеризуется обобщенно одним словом: великодушие! А холодному благоразумию коммерсантов будет противопоставлено полное презрение к благоразумию и респектабельности — следовательно, масса глупостей.

«Боссюэ, талантливый лицемер, испытывавший тайный экстаз в присутствии Людовика XIV, любое проявление остроумия, которым он столь гордился». У Стендаля.

Впечатление, производимое англичанами на восторженных немцев!!

«Время, которое нужно человеку холодному для того, чтобы разглядеть подобные истины (то, что отличает другого, врага и т.д.), гений использует для подготовки своего успеха». NB.

Ах, как мне надоело иметь и даже выслушивать мнения о мнениях! Я хочу сам быть справедливым и несправедливым по отношению к вещам.

Понимать в той мере, в какой это доступно каждому, — значит с как можно большей определенностью очертить границу между нами и предметом, так чтобы предмет определял наш образ в пределах этой границы и чтобы мы ясно осознавали, насколько приятна и неприятна нам эта очевидность. То есть нужно спросить наши инстинкты, как они относятся к предмету! Но при этом вести себя без удовольствия, отвращения и пристрастия, с искусственной бесчувственностью — этого не способно дать никакое понимание, напротив, в этом случае мы воспринимаем какое-то явление тем остатком наших инстинктов, который еще не погиб, т.е. крайне вяло и упрощенно, хотя и можем спросить у каждого из наших инстинктов об их отношении к данному предмету и сравнить их суждения — например, о женщине или нашем друге.

Ничто не приносит мне достаточной радости — и тогда я принимаюсь сочинять книгу, которая мне по сердцу.

(к предыдущей странице): всеобщие военные способности, более высокая оценка силы.

Удушение гражданского мужества — такова была задача Ришелье и 14 (Стендаль)

Когда в один прекрасный момент сердечный пыл преодолевает тщеславие, вспыхивает furia — возвышенные безумства. Стендаль.

Гниение, брожение и выделения—омерзительные и отталкивающие—посредством определенной символики чувства распространились и на людей и их поступки. Так возникло понятие «низкий», т.е. вызывающий отвращение,—моральное ядро!

Далее возникает презрение к легкости—еще один повод, чтобы провести различие между высоким и низким! Затем противопоставление силы и слабости—внезапного и повседневного и т.д. Животного и т.д. Во всех этих противопоставлениях ощущений, связанных с поступками, совершенно не учитывается реальная актуальность сохранения жизни, строгая причинная связь—т.е. реальное значение какого-то действия! Зато принимаются во внимание второстепенные понятия («приятное» в различных видах). NB.

Мы предаемся познанию не ради какой-то цели, но ради тех изумительных и частых чувств, которые нам доставляют ее поиск и нахождение.

Мне кажется, что я слишком высоко ставлю удовольствия от мудрости и справедливости — как это делали греки. Я околдован всем, что намекает на них, — вероятно, в силу свойственной мне чрезмерной страстности! — Я с крайним недоверием отношусь к болтливым поклонникам всяческой страстности — предполагая, что им очень бы хотелось что-то представлять собой. — Жизнь греков была полна опасностей: преклоняясь перед силой, спокойствием, справедливостью, они проявляли почтение к своему отдыху, передышке, празднику. Они не желали новых эмоций — разве лишь сострадания в трагедии (ведь они, как правило, были жесткими).

Здоровье подвержено непостижимым внезапным изменениям и полно всяческих ловушек — что поддерживает в человеке глубокую недоверчивость: каждую минуту счастья мы проводим с нарочитым легкомыслием, закрывая глаза на будущее, — без чего счастье невозможно

Фауст и Гамлет — мыслители, с которыми полемизируют немецкие философы!

Этот путь так опасен! Мне не позволено окликнуть самого себя, подобно прогуливающемуся по крышам лунатику, который имеет священное право не быть названным по имени. «Что толку во мне!» — вот единственный голос утешения, который мне хотелось бы слышать.

К предисловию. Чем я занимался? Тревожился о своей старости: о том времени, когда душа уже не предпринимает ничего нового, когда время ее морских путешествий и приключений прошло. Как если бы я приберегал музыку до той поры, когда сделаюсь слеп.

Я не люблю общаться с людьми, так как не могу видеть их лица, а без этого их речь становится мне подозрительной или непонятной — или же я принимаюсь говорить один, следуя тому, что мне нашептывает стыд.

Христианин (в особенности праздный!) постоянно гоняется за своими прегрешениями — чтобы затем вновь пережить великую драму отчаяния и пощады. Это ужасный и прекрасный вид развлечений; что бы ни стало с миром, главное — «вечное блаженство».

Культ — человек знал себя слишком хорошо, чтобы понимать, каким варваром и деспотом он становится, как только прекращается полис: обнажается его керкирская душа. Человек обожает силу, справедливость, доброту; наслаждение есть результат гражданского мира. Соседство вулкана придавало именно этим чувствам древних такую возвышенность и тонкость.

Фукидид и Софокл — представители софистической культуры.

Неуемное желание отдать свою жизнь какому-то делу пробуждается тогда, когда появляются вещи, отвечающие этому желанию.

Никогда не скрывай того, что может говорить против тебя! Поклянись себе в этом! NB

«Ни одна вещь не стоит тех усилий, которые мы прилагаем, чтобы ее заполучить», — Стендаль.

Женщина с великой душой и не менее достойным умом, обладающая силой, достаточной для полета, и ловкостью, достаточной для того, чтобы пролезть через игольное ушко —

Кто сейчас смог бы выдержать пропагандировавшееся Лессингом воспитание рода, построенное на поучениях и суеверии!

Мужиковатый, тоскующий по М, мстительный по отношению ко всякой обходительности и ее законам, то впадавший в глубокое отчаяние, то одержимый внезапным упоением, скрытный, деспотичный и безжалостный с равными ему людьми, скупой на внимание, всегда в движении, не имеющий времени на досуг, не знающий, что такое любезность, не любящий и не знающий жалости к самому себе, страстный в своих трудах, он набрасывался с молотом на мрамор, как на врага, никогда не актерствовал и всегда был честен как в своих добрых, так и в злых взглядах.

Безличность мышления преувеличена! Более того, с самыми сильными натурами происходит ровно обратное! Но именно так и перекидывались мосты к морали!

Вам не стать Дон Жуанами в познании, так как вам не хватает последовательности и характера.

«Ничего не поделаешь: чтобы почувствовать совершенное спокойствие античной скульптуры, надо быть непорочным. Чтобы изобразить это спокойствие, нужно обладать способностью написать страсти во всей их стремительности», — Стендаль.

Я ненавижу славу, приносящую только любовь женщин, престиж, богатство, счастье. Я не хочу быть благоразумным, умеренным, мудрым! Одинокий, необузданный

«Должно ли судить о жизни по длительности нелепо прожитых дней? Или же по количеству сильных удовольствий?»

«Как можно написать страсти, если ты их знаешь! И как найти время для таланта, если ты чувствуешь его в биении своего сердца!»

Et odoratus est deus suavitatem.

«В других мы можем ценить лишь самих себя. Суждения великих художников о произведениях их соперников — это не более чем комментарии к их собственному стилю», — Стендаль.

Нужно уметь убирать руку со своего произведения.

Владеет ли человечество методом, использовавшимся греческими художниками, которые придавали своим статуям, изображавшим богов, слишком человеческие черты (мускулы и т.д.)? отбрасывая все детали? Не является ли великим человеком тот, детали личности которого нами мысленно отбрасываются под влиянием обожествляющей силы его целого? Не возникла ли добродетель в тот момент, когда мы отняли от своих глаз микроскоп, т.е. стали смотреть менее честно? Не создал ли человек божество, когда стал все меньше замечать то, что присуще человеку?

«Четыре линии, набросок рисунка — вот главное в изобретениях великих мастеров; добросовестные же ремесленники прежде всего передают мелкие подробности», — Стендаль.

«Античное страдание было менее интенсивным, чем наше» Стендаль

Пока вы видите в Аполлоне воплощение красоты, вы должны искать и соответствующую ей мораль: эта красота несовместима с христианской моралью!

Лорд Байрон, Руссо, Рихард Вагнер были единственными объектами их собственного внимания — «Эта дурная привычка — проказа цивилизации», — говорит Стендаль.

«По этой причине он преувеличивал свои страдания».

«Постоянно был занят собой и тем впечатлением, которое он производил на других». «Он не умел перевоплощаться в другого, автор мало драматичный».

Угрызения совести у Байрона были еще одним видом позерства, они сделались модными.

Не стыдиться самого себя, подобно героям В. Скотта. Стендаль. Это христианская черта, сделавшаяся наследственной!

Нельзя жить вне морали – но для познающего мораль невозможна. Мораль как регулятор поведения инстинктов в отношении друг к другу. Но откуда это пошло?! В конце концов это могло быть инспирировано каким-то одним, преобладающим инстинктом! Но кто же может это удостоверить! (Гордость и т.д.) Наши знания о природе не позволяют нам обнаружить никаких мотивов. NB.

Серьезно воспринимать близкие нам мелочи и развивать человека в том, что связано с телесным, — наблюдать за тем, какая этика у него от этого выработается, — ждать! Этические потребности должны быть удобны для нашего тела! — Но атлеты!

Я не могу припомнить времени, когда меня терзали угрызения совести. Мои сны и явь почти уравновешивают друг друга; разве только сумасбродства, совершенные мною во сне, больше проступают в дневных мыслях — но тоже в равной мере. В моих снах я тоже много размышляю, и притом не намного более разумно, чем сейчас.

«Время лечит любое горе»: время вовсе ничего не делает. Скорее уж это последствие удовлетворения разнообразных инстинктов, происходящего постепенно и приносящего забвение — средство Эпикура от великих страданий: предаться удовольствиям (у Паскаля — охота на вепря после смерти сына). «Утешения религией и философией» также представляется одним из видов этих отвлекающих удовольствий: их ценность в том, что ими занимаются, размышляют и т.д.

Представление, что с нами постоянно связано что-то ужасное, изменяет палитру всех наших ощущений. Или быть изгнанным божеством, или искупать грехи прошлого. Все эти жуткие тайны вокруг нас — делали нас чрезвычайно интересными в собственных глазах! но также совершенно эгоистичными! Мы не могли, да и не имели права не принимать во внимание самих себя! В наше время стала возможной утрата этого болезненного интереса к самим себе, мы можем обратить свою страсть наружу, на предметы. Что толку во мне! Этого не мог бы сказать Паскаль.

Я хочу сделать так, чтобы требовалось быть человеком героического склада, если посвящаешь себя науке! NB

«de l’amour» symbolice!

Способность добиться сочувствия — иллюзия того, кто жаждет власти? того, кто жесток? Стендаль. Но, может быть, наоборот: жажда сочувствия есть потребность стремления к власти? —

Вы привыкаете к жизни, полной великих тревог, к упорному труду, пожирающему ваш мозг и вашу душу, к одурманиванию — и в конце концов думаете, что невозможно жить иначе: вы уже привыкли и тащите своё ярмо! Но жить иначе можно.

Одиночество, много свободной природы
Простота и справедливость
Здоровье
Редкое и избирательное общение в чтении и дружбе
Никакого бессмысленного труда
Время и настроение для возвышения сердца

Отдать самому лучшему в вас свои лучшие силы и время! Невозможно добиться ничего лучшего!

Мне нашептывали что-то о спокойном счастье познания — но я его так и не нашел, более того, теперь, познав блаженство неудачи в познании, я с презрением отношусь к тому счастью. Испытывал ли я когда-нибудь скуку? Всегда в тревогах, всегда в душевном трепете ожидания или разочарования! Я благословляю эту муку, она делает мир богаче! Самыми медленными шагами иду я, вкушая эту горькую сладость.

Мне больше не нужно безопасное познание: пусть ищущего всегда окружает коварное море или безжалостные горы!

Я не собираюсь призывать к отрицанию: напротив, помогите мне сформулировать проблему! Как только вы начнете испытывать чувства, противоречащие моим, вы не сможете понять мое состояние, а следовательно, и мои аргументы! Вы должны пасть жертвой той же страсти!

Здоровье проявляется: 1) в мыслях, охватывающих широкие горизонты; 2) в чувствах, дарующих примирение, утешение и прощение; 3) в мрачной насмешке над кошмаром, с которым мы сражаемся.

— привычка принимать все проблемы слишком близко к сердцу, мрак, дурной путь, скверное прибежище для странника и вся эта вечная нищета жизни странника людей!!!

Наши страсти — растения, тотчас же принимающиеся опутывать голую скалу фактов. Вечная игра!

Не добрая и не злая!!!

Да, эта страсть приведет нас к гибели! Но это еще не аргумент против нее. В противном случае смерть могла бы быть аргументом против жизни индивида. Мы должны погибнуть, как люди и как человечество! Христианство указало один из путей, путь вымирания и отказа от всех естественных инстинктов. Мы придем к тому же, если откажемся от деятельной жизни, от любви и ненависти, если пойдем путем страсти к познанию. Безучастные зрители — до тех пор, пока уже больше не на что будет смотреть! Вы, люди действия, презирайте нас за это! Мы будем взирать на ваше презрение —; прочь от нас, от человечества, от вещественности, от становления —

Я полагал, что знание убивает силу, инстинкт, не давая вырасти из себя действию. Истина лишь в том, что новое знание поначалу не располагает налаженным механизмом, не говоря уже о приятной и страстной привычке! Но все это может произрасти! Пусть даже нам придется ждать, пока вырастут деревья, плоды с которых будет срывать более позднее поколение — но не мы! Вот оно, смирение знающих! Знающий стал более нищ и бессилен, его поступки стали неумелыми, словно он лишился своих членов, — ясновидящий, потерявший зрение и слух!

Наслаждающиеся тоже желают еще и восхищаться своей нравственностью (своей смелостью и прилежанием); оттого-то тяжеловесные авторы, а также манерные поэты и музыканты становятся предметом изучения и восхищения! Марини. Те, кто обладает наивным стилем, высшим достижением искусства, лишены права претендовать на это. Всякий воображает, что Рафаэля понять нетрудно, а потому даже тот, кто знает, что с ним этого не происходит, не станет браться за дело с таким героическим пылом: у разыгрываемого им спектакля нет благодарных зрителей!

Ваша душа недостаточно сильна, чтобы тащить с собой на вершину многочисленные мелочи познания, столько незначительного и низкого! Вам придется обманывать себя относительно вещей, чтобы не потерять ощущение силы и величия! Паскаль и я, мы другие. — Мне нет надобности избавляться от мелких и низменных деталей — ведь я не собираюсь делать из себя бога.

У евреев—религия страха, презрения и лишь изредка милости (как у древних патриархов)

У греков—религия наслаждения силой, собственным совершенством с редкими проявлениями зависти к желающим подняться слишком высоко (Агамемнон, Ахилл)

«Безумный» — понятие столь же неопределенное, как добрый и прекрасный! а также «смешной» и «стыдливый»

Честность великих мужей веры проявляется лишь в ужасающей горечи их сомнения в себе; в тех случаях, когда это не столь очевидно, это безумцы или актеры.

Стоит только нам довериться инстинктам, они тотчас же снова создают идеалы! Как это постоянно делает любовь. Далее: если время от времени подавлять какой-то инстинкт с помощью гордости — все прочие немедленно приобретут новые оттенки. Эта игра может продолжаться долго, как смена дня и ночи.

Наука может только указывать, но не предписывать (но если будет отдан касающийся всех приказ, «в каком направлении?», тогда она может указать на средства), приказать всем двигаться в каком-то направлении она не может! Это фотография. Нужны созидающие художники, а это — инстинкты!

Я уступаю своей склонности к одиночеству, я не могу иначе: «хотя мне это и не нужно» — как принято говорить. Но мне это нужно. Я отправляю самого себя в изгнание.

Эта внезапно возникающая ненависть к тому, что я любил. Эта робость и мысль: «что толку во мне!»

Я всегда считал Моцарта радостным — как же глубока моя меланхолия! От нее у меня это безудержное стремление ко всему светлому, чистому, радостному, праздничному, разумному! моя надежда, что все это мне даст она! наука!

Теперь французы и итальянцы подражают в музыке немцам, придавая ей грубые и уродливые черты и создавая тем самым контраст, необходимый, чтобы распознать в звуках утонченные, неземные процессии и откровения райского волшебства; ничего, если перед тем нашему уху придется стерпеть немалые физические страдания, — ведь лишь после чистилища начинаешь по-настоящему ценить рай. Люди прошлого этого не знали! Они требовали, чтобы тот, кто желал слушать музыку, непременно был влюблен, а еще лучше — охвачен страстью! В наше время лучшим состоянием, подготовляющим к слушанию музыки, считается отчаяние, усталость от мира. Бесчувственные из-за собственных бед и глухие к любому горю, мы терпеливо сносим муки и бесконечно благодарны за охватывающее нас под конец умиление, за пережитое потрясение! Сочувствие к себе и ко всем страждущим — вот счастье, которое сулит нам эта музыка.

Самообман у Паскаля: он исходит из предрасположенности к христианству. «Дурные вожделения»! Смысл смерти! Если же мы попробуем представить себе смерть так же, как смерть в животном мире, — она окажется не столь уж страшной. Быть обреченным на смерть — само по себе это не столь ужасно: лишь смертный приговор преступникам вызывает в нас чувство страха, из-за позора. Паскаль был недостаточно осмотрительным, он желал доказать! — Христианское искусство обольщения.

Христианство преувеличило беды человеческого бытия, т.е. оно их и создало. Паскаль в этом доходит до крайности.

Человека гордого и независимого сочувствие глубоко огорчает и озлобляет: «пусть лучше ненавидят, чем жалеют».

Не следует думать, что здоровье — это твердая цель; уж как христианство отдавало предпочтение болезни, и по вполне убедительным причинам! Понятие «здоровый» почти равноценно понятиям «красивый», «хороший» — то есть весьма изменчиво! Ведь ощущение здоровья может, как следствие долговременной привычки, возникать у нас в совершенно разных состояниях тела!

Алкоголь: немцы стали бессовестно корыстолюбивы, предпочитают заниматься политикой, а не работой, и сделались рабами национальной спеси — три источника оболванивания

Мне никогда не встречались люди, внушавшие такое же благоговение, как греческие философы.

У Паскаля страсть желает проявиться как нечто единственно необходимое, нужное каждому человеку.

Я ощущаю на себе презрение Паскаля и проклятия Шопенгауэра! При этом никто не мог бы быть их большим приверженцем, чем я! Хотя, конечно, это привязанность друга, сохраняющего прямоту, чтобы остаться другом, не превратившись во влюбленного и шута.

Это афоризмы! Афоризмы ли это?— пусть те, кто попрекает меня ими, немного подумают и попросят извинения у самих себя — я же в заступничестве не нуждаюсь!

Радость при виде прекрасных садов и зданий, питаемая мыслью, что есть люди, у которых хватает времени для такого рода любви, и что у меня этих садов и домов нет, — это радость вдвойне!

Красота—в наше время американцы представляют ее себе как нечто трогательное и тихое. Она существует вопреки деловитости и серьезности, практическому вниманию к последствиям, сухости и таким страстям, как спешка, приобретательство и расчетливость

Немцы считают, что сила должна проявляться в грубости и жестокости, в этом случае они подчиняются с удовольствием и восторгом: тогда они разом сбрасывают с себя свою жалостливую слабость, впечатлительность по отношению ко всякого рода ничтожествам и благоговейно предаются страху. Им трудно поверить, что мягкость и покой тоже обладают силой. В Гете они не видят силы и полагают, что у Бетховена ее больше, — но тут они ошибаются!!

Поклонники Вагнера хотят уверить нас в своей способности к экзальтации и экспансивности — в наш век здравомыслия это немалое тщеславие! Но век наш отнюдь не век здравомыслия — следовательно, они обязаны предаваться излишествам!

Инстинкт познания пока еще молод и груб, а значит, если сравнивать его с более древними и более развитыми инстинктами, уродлив и оскорбителен, — но все инстинкты когда-то были такими! Однако мне хочется видеть в нем страсть, нечто такое, что дает возможность душе отойти в сторону, чтобы сохранить примирительное отношение к миру и готовность помочь; иногда снова возникает необходимость отрешиться от мира, но не в форме аскетизма!

Эпоха Людовика XIV: магия подчинения искусственной форме захватила и сильных людей, какими они были в ту эпоху. (Они были полны ненависти и зависти друг к другу и не должны были этого обнаруживать. Они были охвачены желанием отомстить поэту и его героям, заставлявшим их сдерживать свои чувства. «Естественное» вызвало бы их возмущение: чего стоила бы тогда их неестественность! Только не peuple! Как трудно оценить это в наше время! У греков иначе! Они крепко держались за свои обычаи и с большой осторожностью относились к новшествам (но зато обладали тончайшим гастрономическим вкусом к каждому глотку новизны!).

Кого поклонники Вагнера называют «музыкальным человеком»? И кого другие люди и те, что жили прежде?! Едва ли не полные противоположности! Итак, будьте осторожны!

Чего мне не хватает: глубокого интереса к самому себе. Я слишком люблю смотреть на себя со стороны и слишком легко признаю правоту всего, что меня окружает. Попытки рассматривать себя патетически быстро надоедают мне. Я никогда не предавался глубоким раздумьям о себе.

Слово «страсть» появилось у немцев всего лет сто назад—они переняли его из греческого языка, это находка переводчика. —

Густая желтизна зданий, над ней темная зелень — монастырь, а в нем раненые солдаты.

Мы ищем ситуаций, требующих от нас высшего напряжения сил, но часто происходит обратное. Один жаждет одиночества, стараясь ускользнуть от людской молвы. Другой предлагает свои услуги нации, чувствуя, что его побуждает к тому представление о желании нации возвеличить себя в его лице, — и не может достигнуть желаемых высот. Третий хочет понравиться своей возлюбленной, но, считая ее несравненной, никогда не может добиться этого. — Другие ищут ситуаций, позволяющих им ничего не делать.

Я ненавижу людей неделикатных, страдающих идиотским властолюбием, которые, едва мы сблизимся с ними, тут же берут нас в свои руки, как будто мы для них инструмент и орудие. Уже само их притязание, позволяющее им думать, будто они нас знают и имеют право судить о нас, есть нахальство самого дурного пошиба. Так ведут себя интеллектуальные выскочки; в них нет ни капли аристократизма.

они не имеют никакого представления о том, каким снисходительным нужно быть, чтобы почитать и отмечать их, кем бы они ни были

К плану.

Показать эллинизм как эпоху, породившую большинство индивидуальных черт. Продолжающееся Возрождение!

Полемика со средневековьем, куртуазностью, либеральным парламентаризмом, социализмом. Я вижу, как формируются элементы социализма, это неизбежно! Позаботимся же о том, чтобы у этого тела появилась еще и голова! Эти организации формируют будущее сословие рабов, вместе с их вождями, но над ними возвысится аристократия, возможно, аристократия отшельников! Время ученых, живущих и верующих, как все прочие (орудий церкви, двора, торгашеских партий и пр.), миновало! Вновь требуется великий героизм!

Единственная грандиозная и способная к завоеваниям держава — это Россия. (Без этого стремления к завоеваниям государства уподобляются кастратам! Им необходимо направлять избыток силы наружу!) Следовательно, Европа будет вынуждена объединиться. Но в конце концов социализму опротивеет эта бесконечная война, и он преодолеет конфликты между народами и династические распри! Нас ожидают более дикие времена! Но это имеет свои преимущества, так как наша излишне нервная эпоха уже ни на что не годится, необходимо очиститься от гиперхристианского морализма, должно погибнуть и потерять влияние все изящное, немощное, изнеженное и т.д.!

Говорить о воле к власти уже не отваживаются — в отличие от Афин!

Что заставляло древних делаться стоиками (ведь ни страх адских мук, ни человеческое презрение, ни божественная святость не принуждали их к самоотречению)? Страх перед возможностью великих и неожиданных страданий и страшная сила их собственных страстей — им причиняли страдания их собственная сущность и неустойчивость мира (раб и Цезарь!). Кроме того, тщеславное желание быть первыми в добродетели — зависть. Это был способ получить известность и играть роль утешителя везде, вплоть до императорского двора.

В своих тайных записях Паскаль обещает «принести в жертву» богу «даже свою месть».

Невежественные люди, не видевшие ничего другого, заставляют окружающих следовать своим привычкам, превращая их в закон, — так молодежь приучается почитать всё, что этому противоречит, вот что ново: так нравы становятся «нравственными».

Всякую страсть (в историческом процессе) следует развивать до тех пор, пока она не достигнет своего расцвета. NB.

Мы сами можем формировать свой темперамент, словно сад: взращивать одни переживания и искоренять другие, насадить прекрасную тихую аллею дружбы, в глубине души надеясь на славу, — расчистить подходы ко всем чудесным уголкам этого сада, чтобы он был доступен для нас, когда станет нам необходим!

Интеллектуальная щедрость заключается в умении сломить стремление к абсолютной достоверности и к вечным вещам с помощью осознания относительности и любви к недолговечному, изменчивому (вместо презрения к нему). Немного жестокости.

Я отношу к области мифологии веру в то, что мы сможем обрести свое Я, если оставим или забудем те или иные вещи. Мы вечно копаемся в себе, и этому нет конца; вместо этого мы должны создать самих себя, придать форму разрозненным элементам — вот задача! Всегда задача скульптора! Человека продуктивного! Не с помощью познания, а с помощью упражнения и следования образцам обретем мы свое Я. Познание в лучшем случае годится как средство!

Аполлон и мораль, проповедующая умеренность, связаны неразрывно; тот, кто считал бы идеальной вагнеровскую красоту, должен был бы сделать ее распухшей, огромной и нервной.

Очевидно, мы никогда не сможем с пренебрежением относиться к нравственной деликатности и тонкому вкусу повествований об Иисусе, так как нам внушили, что они есть высшее проявление вкуса в изображении добра. Что бы при этом ощутил Аристотель?! А Будда?!

Немцы предаются впечатлениям без сопротивления, потому что слабы — поэтому именно они столь мало ценят религию, проповедующую сострадание, ведь она льстит всеобщей слабости, вместо того чтобы противостоять ей. Кант со своим категорическим императивом принес немцу пользу. Вышеупомянутая слабость в наши дни получила свое наиболее удивительное выражение в музыке — бесконечные скитания души в погоне за эмоциями и, как следствие, крайняя нервозность. Мы страдаем от нее, позже. Какие же пряности годятся для столь чувствительной расы? Самые грубые! Ведь это раса пьяниц! Вполне возможно, что именно пьянство и сделало ее столь слабой и сентиментальной. — Восхваление военщины, противопоставляемой падким на лесть художникам.

Стремление заставить ограничиться одним вечным идеалом — стоики, христианство, Кант, Конт — весь этот еще не сгинувший классицизм. Абсолютная мораль!

я не совершаю приятного поступка, так как его цель, его окончание дает нам приятное ощущение, которое не является средством для достижения цели поступка. Приятное столь тесно переплетено с поступком, что он приятен нам тотчас же, а не только лишь при своем завершении. Ставя перед собой цели, мы, люди, воображаем себя более разумными, чем мы есть! «Отчего мы находим это кушание вкусным? Quem in finem» Нет ответа! — Когда в нас говорят инстинкты, «цель» — всегда бахвальство!

Доводилось ли вам испытывать такое? Мы изо всех сил стараемся преодолеть самих себя и встаем из своей могилы, полумертвые, зато довольные победой, — а наши добрые друзья думают, что у нас особенно хорошее настроение, ничего не замечают и считают себя вправе посмеиваться над нами. Мне кажется, что в Гефсиманском саду апостолы вовсе не спали, а лежали на траве, играли в карты и посмеивались

Почему нам приносят радость наиболее трудные и мучительно-болезненные виды знания и художественных форм? Почему мы стыдимся всего пошлого и легкого? Тут говорит наша гордость, победа над трудностями, воля стать героем в собственных глазах!

В Ветхом Завете есть одна христианская черта — начинаешь понимать, откуда взялся бог любви!

Скепсис Сократа относительно знания о морали всё ещё остаётся великим явлением — мы это просто выбросили из головы.

В чем же заключается подлинное различие между хорошим и дурным человеком, принимая во внимание общие для того и другого инстинкты? Дурной человек чувствует, что его суждение о хорошем и плохом совпадает с суждением окружающих, и совершает зло одним тем, что стыдится суждений других и самого себя — противоречие между знанием и поступком. Или он притворяется добрым, чтобы пользоваться преимуществами добра, а потихоньку и преимуществами зла. — Все это совершенно не важно! Разве его нервная система становится другой вследствие того, что он терпит или отыскивает это противоречие?

Любовь к потомству — это не так просто, как принято думать! Потомство — это продукт, имущество, развлечение, нечто неопасное, покорное, то, над чем мы властны, что нас согревает, — сколько поводов для приятных ощущений!

Гарантии существования нашего ближнего, обеспечиваемые социальными установлениями, говорят не об усилении чувства сострадания, а о растущей предусмотрительности и холодности.

Вид этого мира кажется нам сносным, только если мы смотрим на него сквозь легкую дымку от огня счастливых страстей, то скрывающую и делающую его загадочным, то заставляющую становиться маленьким и тесным, то скрадывающую его очертания, но всегда облагораживающую. Мир, лишенный наших страстей, — это число, и линия, и закон, и полная бессмыслица всего этого, отвратительнейший и глупейший парадокс.

«Мы никогда не дойдем до сути вещей» — я говорю, мы никогда не доходим до самого донышка наших страстей и, в лучшем случае, благодаря одной страсти не различаем другую.

Для Расина благородно предаваться страстям уже было распутством; читая его, следует помнить о Пор-Рояле.

Мне нравится смех американцев, этой породы моряков, как Марк Твен. Ничто немецкое не заставляло меня так смеяться.

«Классицизм в морали» все еще властвует над нами. Следовать здесь его духу: так же поступали и приверженцы трех единств.

На протяжении всей истории болезней их сопровождали моральные феномены: поначалу как нечто привнесенное извне, результат воздействия сверхъестественных сил. Затем как нечто совершенно человеческое, но существующее само по себе, «моральное». Наконец, приходит понимание, что эти явления определяются столь же неточно, как и болезни (о которых у каждого есть свое мнение, но наиболее разумные стараются молчать), и что настала эпоха великого скептицизма! Не существует ничего, что «морально само по себе», а есть мнения, порожденные инстинктами и, в свою очередь, воздействующие на эти инстинкты.

«Воспитанные в лоне мнимых философских систем, представляющих собой всего лишь темную, дурно написанную поэзию, но в моральном отношении полных высшего, самого святого благородства, они унаследовали от средневековья не республиканство, недоверчивость и коварство, а склонность к фанатизму и добросовестности. Зато они нуждаются каждые 10 лет в новом великом муже, который должен вычеркивать из их памяти всех предыдущих».

Главное заблуждение Паскаля: он думает, будто доказал, что христианство истинно, потому что необходимо — это предполагает существование благого и истинного провидения, которое все необходимое делает также и истинным; но ведь могут быть и необходимые заблуждения! И наконец! Необходимость может только казаться нам таковой, так как мы настолько привыкли к заблуждению, что оно приобрело над нами власть, став как бы нашей второй натурой.

Состояние, в котором пребывает Паскаль, — это страсть: в нем обнаруживаются все признаки и последствия счастья, горя и глубокой, постоянной серьезности. Поэтому его высокомерное отношение к страстям просто вызывает смех: это некий вид любви, презирающей все другие ее виды и сочувствующей человеку, лишенному ее.

Что мне за дело до друзей, не знающих, что нам легко и что тяжело! Бывают часы, когда мы взвешиваем наши дружбы.

Мы стареем, и на нас уже трудно произвести впечатление какой-нибудь местностью, как бы знаменита она ни была. Я наблюдал неправильные очертания окрестностей Сорренто. Малокровная красота lago maggiore в дни поздней осени, придающая одухотворенность всем очертаниям и делающая все вокруг похожим на мираж, не приводит меня в восторг, но говорит со мной печально-задушевно — нечто подобное я испытывал не только в общении с природой.

Мне нужно говорить с предметами, слишком долго я был один и мне не с кем было поговорить; мне хочется польстить им, сказать им что-то хорошее.

Черты характера немцев: 1) созерцание не успокаивает их, а приводит в состояние экзальтации; 2) они сгорают от желания иметь характер. Стендаль

Людям древности надежда представлялась совсем не такой, как нам — Гесиод. То же можно сказать и о зависти. У других народов в чести была ложь (например у Наполеона). У немцев умение пить нередко считается заслуживающим уважения.

Эсхилу женщина, охваченная страстью, представлялась чем-то столь же мерзким и ужасным, как морские животные, — тем, что нельзя показывать.

Суждения о Моцарте изменяются по мере развития музыки, т.е. они затрагивают его характер и темперамент—это кажется, всё меняется в связи с новым освещением и вследствие тех противоречий, которые постоянно вызывает его личность. Вот знак для художников и мыслителей любого рода! Лучше всего могут судить о том, что дал великий творец, лишь те его современники, которые вместе с ним радовались и одерживали победы.

Платон характеризовал страсть к познанию как идеализированный афродизийский инстинкт: всегда в погоне за еще большей красотой! Высшая красота открывается мыслителю! Это психологический факт: созерцая и обдумывая универсалии, он не мог не испытывать чувственного наслаждения, напомнившего ему наслаждение афродизийское. —

Слова остаются, они дурачат нас, так что мы даем разным вещам одинаковые названия, а потом думаем, что это одно и то же (например ridiculum)

Как произошло отделение нравственных поступков от всех иных видов действия? Важно! Еда и ходьба не моральны. Где же заканчивается нейтральность?

Пренебрежение и почитание придавали вещам в глазах людей определенную форму, иногда одну, иногда другую. Первое заставляет их блекнуть, чахнуть, убивая тягу к ним, а обращенную к ним фантазию утомляет или наполняет ядом. Второе действует прямо противоположно.

Эта наивность всех моралистов! Они полагают, что чувства симпатии к другим людям моральны как таковые! Они не понимают, что это лишь степень развития той культуры, которая в своих оценках отдает предпочтение данным чувствам: другие культуры ставили на первое место другие, даже противоположные чувства! Что такое моральный «сам по себе»?! Сейчас мы хвалим жалостливых и порицаем жестокосердых! В самих словах ощущается этот неприятный привкус. Тем не менее еще стоики восхваляли непреклонного, неподвижного, не поддающегося впечатлениям человека и порицали жалостливого! И это тоже была мораль! принесшая более внушительные результаты, чем наша!

Англичане удивляются тому, какого свободомыслия можно достичь благодаря высшей степени трезвости в делах морали: Спенсер, Стюарт Милль. Но в конечном счете мы всего лишь формулируем свои моральные ощущения и ничего больше. Необходимо нечто совершенно иное: подлинная способность чувствовать по-другому, а испытав такие чувства, иметь рассудительность, чтобы их проанализировать! Итак, нужны новые внутренние переживания, мои дорогие моралисты!

Я слишком часто говорю «вы»? Но вещи беседуют со мной, я им отвечаю, и это избаловало меня.

Предпосылкам христианства не хватает великодушия: 1) Для чего нужно было приносить жертву справедливости бога? Мученическая смерть не нужна была никому, кроме бога возмездия (который ко всему прочему позволил себе иметь заместителя — без всякого великодушия!). 2) Для чего нужна вера в Христа, если его воля выражается в желании помогать людям! 3) Для чего нужен deus absconditus?!

Сервильный идеализм Геллерта, мечтательный идеализм Шиллера, жизнерадостный и деятельный идеализм молодой Германии, красочно-мистический идеализм Вагнера, идеализм теней подземного мира — мой!

Выдумать грех, а затем и избавление от него — самое беспримерное из всех достижений человечества. На фоне этой трагедии все прочие бледнеют!

Ваша жизнь отделена от проезжей дороги высокой садовой оградой, и когда из ваших садов повеет ароматом роз, пусть сердца других наполнятся тоской.

Вам не случалось краснеть, когда в вашей голове проносилась мысль, что предмет, которому вы отдали свое сердце, этого недостоин? И не устыдились ли вы тотчас же краски на вашем лице и не просили ли прощенья у любимого предмета за ваше бессовестное высокомерие?

Паскаль не видит перед собой примеров полезной жизни, лишь примеры жизни расточительной, что связано с его собственным эгоизмом. Но что из суммы этих проявлений возникает новое поколение, со своими страстями, привычками и способами (или антиспособами) их удовлетворения, — этого он не замечает. Он всегда видит лишь отдельного человека, а не то, что находится в становлении.

Многие художники видели красоту в благочестии. А поскольку людей благочестивых отличала некоторая скудость плоти и педантичность, то именно на эти формы и было перенесено представление о красоте. Очень долгая и строгая привычка такого рода могла бы в конце концов обмануть даже чувство пола, которое не имеет ничего общего с бессознательными закономерностями, преследующими цель рождения потомства.

К плану.

Почему стала столь сильной потребность в прочной опоре? Потому что нас приучили не доверять себе — т.е. всякая страсть вызывает у нас угрызения совести! Это очернение нашей сущности развило инстинкт, заставляющий искать определенности вне нас: 1) путь религии, 2) путь науки, 3) увлечение деньгами, властителями, партиями, христианскими сектами и т.д. — мы должны фанатически принимать их, т.е. должны обманываться, чтобы получить от них желаемое. Евреям всегда было свойственно это презрение к себе и к человеку вообще!

Цель: 1) В конечном счете измерить этот все еще очень стабильный мир индивидуальной меркой; в процессе измерения мы часто можем исключать так как к тому, что мы получим в итоге, всегда будет существовать субъективное отношение! 2) Наше мнение о себе должно быть достаточно высоким, чтобы мы могли занимать субъективную позицию только к действительным вещам, а не к схемам! Лучше испытывать сомнения и страдать морской болезнью, чем стараться поскорее добиться уверенности! 3) Восстановить честь собственной души!

Если там, где прекращается ваша наука, вы призовете на помощь христианскую веру или метафизику, вы лишите себя героической силы — и вся ваша ученость будет совершенно посрамлена! Ваши высшие проявления вам отныне неподвластны! Вы стали холодны, вас ничто не волнует, вы ничем не жертвуете! Как отталкивающе выглядит «ученый»: отказавшись от своих последних величественных замыслов, он не пошел до конца, в нем что-то сломалось, и он бросился в объятия церкви, или власти, или общественного мнения, или поэзии, или музыки. Это отречение ему необходимо —

Мы учимся говорить, но разучаемся болтать, промолчав целый год.

Так ты жаждешь славы? Я в это никогда не верил. Однако я заметил, что для меня невыносимо, если я не могу отдавать всего себя, срастаясь с тем, что кажется мне самым важным на свете. — Когда я понял, что охладел к искусству, я отошел в сторону с каким-то чувством ненависти: искусство представлялось мне обманщиком, хотевшим отвлечь меня от главного.

Паскаль верил в то, что реальный голос Христа излечил малышку Перье: cette voix sainte et terrible, qui étonne la nature et qui console l’église.

«Демосфен страстной логики»

Сравнить с Паскалем: разве мы не столь же сильны в самопреодолении, как и он? Он ради бога, а мы ради честности. Правда, идея оторвать людей от мира и от самих себя вызывает неслыханные конфликты, заставляет нас в глубине души постоянно противоречить себе, дает нам счастливую возможность отдохнуть от самих себя, с презрением отвернувшись от всего, что зовется «я». Мы испытываем меньше горечи, в том числе по отношению к миру, наполненному местью, наша сила вдруг уменьшается, но зато мы не сжигаем сразу все свечи и надолго сохраняем силу.

Ее гордость была отравлена ее робостью.

Большой вопрос: не существует ли в культуре кругового вращения, малого и большого? Мы в первом?

Диалектика обладает особым очарованием для таких поэтических, пылких и стремительных душ, как душа Платона. Но понять, в чем волшебство сумеречной сущности христианства для светлой и логичной души Паскаля, — весьма трудно

Великие моральные натуры появляются во времена распада, как те, кто стремится к самоограничению. Это признак гордыни, они натуры повелевающие (Гераклит, Платон и др.), живущие в изменившемся мире, где им приходится управлять лишь собой. Мораль покорности совершенно иная.

Общество времен Мольера находило удовольствие в срывании всех покровов, когда человек уже никого не может обмануть, когда проявляется характер; одновременно презрение вызывал тот, кто не мог придерживаться своей роли: глубокое понимание комедиантства в жизни и даже вера в то, что быть комедиантом необходимо и что самое смешное происходит тогда, когда комедиант выдает себя.

Наивность — черта не немецкая, а старофранцузская!

Аристотель: «в принципе люди творят зло, когда им представляется такая возможность».

В странах, где властвовала инквизиция, человек, привычный к греху, не осмеливался отказываться от причастия из страха перед доносом, отлучением, обвинением в ереси (как в случае с Христом) и судебным преследованием — вот почему здесь выросли самые беспринципные казуисты.

Чрезмерно суровые меры убивали искренность веры и сводили на нет ее саму — великолепный способ сохранять церковь. (Самые строгие люди лгут более всего даже самим себе)

Остракизм добродетели (янсенизма)

Говорить, как Паскаль: «это бог совершает во мне», — не значит уничтожить человека и поставить на его место бога: ведь милость, к которой он взывает, есть высшее напряжение человеческой природы. Он называет богом всю ту восторженность и чистоту, что ощущает в себе.

«Отвратить душу от мира, заставить ее убить самое себя, чтобы крепче привязать ее к одному лишь богу, — на это способна только всемогущая рука», — Паскаль.

Великий Конде, Ришелье, Паскаль
Боссюэ называет Лабрюйера

Даже в тех победах, которые мы одерживаем над собой, немалая доля принадлежит случаю, потому-то мы столь сурово критикуем торжествующую добродетель, находя, что в моральной тактике дух людей добродетельных не был столь же высок, как их счастье.

Наполеон, страстно жаждавший власти, внутренне представляет собой тип стоика; раскрыть это, NB. К отдельным сторонам своей сущности, которые он подчинил с помощью соблазнов, он проявлял впоследствии деспотическую холодность и равнодушие.

«И от всей этой свободы взгляда нет толку?» Как?

Разве нет толку от телескопа?

Огромные чудовища тщеславия, у которых хватает сил, чтобы нас привлечь, но не чтобы удержать нас.

Паскаль против иезуитов — все равно что Демосфен против Филиппа: здесь мы наблюдаем отклонение от общих интересов человечества!

Германия для меня невыносима, дух мелочности и холопства пронизывает все дерево, от крохотных газет в городах и деревнях до самых уважаемых и достойных художников и ученых — к тому же эта убогая наглость в их отношении ко всем независимым людям и народам. Немцы ведут себя нетерпеливо и трусливо в настоящем, не доверяют будущему, осыпают друг друга упреками и, с показным и помпезным наслаждением, делают вид, будто выбрасывают из головы неприятности.

Есть люди, всерьез думающие, что оказывают честь какому-нибудь предприятию, называя его немецким. Это верх национального идиотизма и наглости.

Наш недостаток согласно христианству: после того как наши мускулы и все наши силы невероятно расслабляются под давлением высшей гордости, мы обречены представлять собой людей более слабых, ослабленных — разве что нам удастся вдруг обрести невероятную мужественность, которая даст нам силы переносить это состояние человеческого унижения с еще большей гордостью, чем это делало христианство. Возможно, нам поможет в этом наука? Воздействию христианства на фантазию благородных натур мы должны противопоставить что-то более ценное — самоотречение и суровость!

Не следовать Паскалю в его ложном толковании стремления к покою! и к движению!

Счастливый век русских! Энергия воли и переход к искусствам!

Когда я больше не могу выносить зрелища чужих бедствий или чужого счастья, я делаю все, чтобы изменить такое состояние, либо отходя в сторону, либо изменяя чужую судьбу (хотя сама мысль об этом для меня мучительна); здесь имеет место процесс того же рода. Разница заключается в том, что мне чужое счастье причиняет боль, тогда как на другого его вид действует благотворно (как и вид чужой независимости). Это причиняет боль: так мы говорим, когда что-то мешает нам развиваться. Мы чувствуем свое бессилие, и это же чувство испытывают другие люди при виде чужого несчастья. Сочувствие причиняет нам боль, так же как и зависть: и то, и другое вредит нам. Радость при виде чужого горя и чужого счастья для нас полезна, она источник более сильного развития (Н стал весел, когда видел, что новый церемониал смущает его придворных). Страдающий человек испытывает злость при виде того удовольствия, которое нам доставляет его страдание, и принимается поносить нас: будучи источником суждения, порицающего и восхваляющего, он требует такого же ответного чувства, хотя сам его не проявляет, иначе он не осуждал бы того, кто радуется его страданию, но радовался бы вместе с ним (как те, кто смеется над собой вместе с другими). Всем своим опытом он признает, что другой человек имеет право быть таким, каков он есть, точно так же как сам он имеет право сердиться на этого другого. Это неприятно для других, «но само по себе не предосудительно»! Как все печальное и болезненное в природе!

Тот, кто чувствует себя счастливым и замечает, что другой (будучи завистником) от этого страдает, не требует, чтобы такое положение изменилось; он доволен своим счастьем, но он доволен также и тогда, когда кто-то другой радуется вместе с ним, иными словами, благодаря счастью он готов истолковывать поведение другого человека так, чтобы оно увеличивало его счастье. Несчастье заставляет его искать облегчения в поведении другого, перекладывая на него часть своего несчастья или с помощью упреков становясь выше него. Ненависть к не-сочувствующему в сущности не что иное, как месть — иными словами, тот же призыв к сочувствию, т.е. необходимым образом возникающее чувство, противоположное этой ненависти.

К происхождению сострадания.

Когда сострадание считается необходимым и похвальным, оно приобретает моральную окраску, как нечто положительное. Мы увлекаемся им, совершенно не стыдясь его обнаруживать, — в других обстоятельствах это рассматривается как слабость. Философы рассматривают сострадание и все другие виды самозабвенного увлечения губительными аффектами как слабость. Оно множит страдание в мире, и даже если «оно» косвенно способно умерить страдание, в сущности это следствие его не может оправдать! Если оно возобладает, человечество тотчас погибнет.

Способность разделять чужую радость, напротив, умножает мировую силу. Радоваться такому индивиду, который, что бы с ним ни происходило, сам получает радость от самого себя свыше, — весьма высокая идея! Мы должны помогать людям, чтобы потом иметь право радоваться вместе с ними, — но при этом нужно держать свою душу в узде и сохранять хладнокровие, чтобы не заразиться несчастьем, подобно тому, как это делает хороший врач.

Есть особое сострадание, обращенное к самым незаметным видам страдания, оно достойно уважения не само по себе, а как признак высокого интеллекта!

Какая низость утверждать, что мы добры к тому, кто проявляет к нам сострадание! Мы должны были бы сказать: мужайтесь, чтобы мое страдание не отняло у вас вашу веселость; мы должны были бы пожелать им не терять из вида то радостное, что есть вокруг нас! Но ведь мы тираны!

Разделять радость наших недругов от нашего несчастья — возможно.

Из богатого опыта люди не умеют извлечь ничего укрепляющего, это запретные блюда, например моя книга.

Нужна тонкость, чтобы выбирать примеры из истории и наук, согласуя их с всеобщим невежеством и недостаточностью знаний, — в противном случае мы ничего не докажем и вызовем ненависть тех, кого посрамили. Нужно встать на одну доску с нищими духом, но не в мыслях или целях, а в материале. В аргументации прибегать лишь к самым известным вещам; в этом есть и гордыня, ведь великие истины невозможно доказать с помощью укромных фактов и ученых рассуждений.

О, ученые мудрецы, я слышу вашу песнь сирен! Ах, ничто не волнует меня столь сильно! Но я говорю вам: вы сами заслушались собственного пения, вы были такими же, как я! Вы были помешаны на прекрасном рае «справедливости и умеренности», в действительности это лишь утопия.

Чтобы считать искусство средством власти — как нужно исказить вещи или стремиться к низвержению всего существующего! Сколько разочарования!

подобно тому как в драме видеть свои внутренние страдания есть ступень более высокая, чем просто страдание.

Компенсация поэта, его страдания и удовольствие выразить их.

Крах всех расчетов старца более достоин сочувствия, чем —

утрата смысла его жизни и трудов, например потеря детей

1) О, это чувство греховности! Как оно умножило страдания! 2) Как отвратило взор от последствий вины и, следовательно, помешало использовать здравый смысл в жизни! 3) Как эгоистично повело себя, предложив забыть о последствиях для других (в том числе и в силу наследственности)!

Вы уже не верите в свою способность испытывать страсть к чему бы то ни было, то ли из-за его мимолетности, то ли из-за его относительных достоинств! Вспомните о любви к женщине! К деньгам! К почетным должностям! Если нет ни вечного вкуса, ни вечной красоты, ни вечной добродетели, тогда краткий образ может тем более пробудить восторг, заставляющий раскрыть для него объятья и, насколько это возможно, вырвать из потока! Отныне нами владеет нежность ко всему хрупкому!

Мы легко делаемся сухими, поскольку обращаем внимание лишь на нюансы душевных движений. Великое train!

Зачем же мы хотим предписывать вещам законы, которые сами знаем лишь из вторых рук! «Вы претендуете на абсолютную универсальность? Оставьте эту странную претензию тем несчастным, которые сами ничего собой не представляют», — Стендаль.

Когда интенсивность их неприкрытых побуждений заставляет человека краснеть, искусство становится другим. Открытое проявление глубоких чувств считается пошлостью и неотесанностью. Сперва церемонные манеры. Затем веселые манеры, еще более свободные от всякого чувства (Людовик XV): исчезновение какого бы то ни было энтузиазма и энергии!

Одолжить людям средневековья нашу впечатлительность и симпатию.

Чувство власти, которое может возвысить кого-то из грязи, сделать подкидышей богатыми наследниками и пр., абсолютно идентично жестокости: «я могу делать, что пожелаю», — особенно в отношении того, кого это злит.

Немцы восхищаются всем необычным — от скуки; французы тщеславны — от скуки; итальянцы любят, ненавидят и т.д. — от скуки.

Француз высмеивает то, что необычно, воплощение смешного.

Страсть к познанию может закончиться трагически — вам не страшно? Так бывает со всякой страстью! — Однако у вас, ученых, как правило нет вовсе никаких страстей, а есть лишь привычка как средство от скуки! — Отношение к этому у разных народов! —

Наука не может доказать ни того, что все равны, ни того, что полезно длительное время следовать этому принципу.

«Наука!» Что это такое?! Все силы — на службу науке! Опыт, извлеченный человечеством из собственных инстинктов, и стремление получить знания об инстинктах.

Обычаи отражают события столетней давности — а не настоящего времени.

(Северо)германская культура обязана своим происхождением не благородному сословию, как французская, а учителям (профессорам, органистам и др.) и проповедникам. Совсем иное подчинение, в котором всегда присутствует тайная мысль, что есть нечто более высокое, чем властители (Лютер). Преклонение перед властителем, государственной властью, армией — наивно. Люди не противятся угнетению, зато в отместку позволяют себе размышлять о вещах. — Как же бесплодна аристократия! Элемент германской расы

Стремительный темп в музыке и в жизни отшлифовывает многие характеры и поступки — при условии, что это не делает их несносными из-за смены аффектов, стремительный темп требует постоянного настроя.

Немецкая аристократия: непродуктивна даже в роскоши, в помпезности, в садовом искусстве, архитектуре, манерах

И если мы и не доверяли себе в сложнейших моральных счетах и расчетах, то все же все мы полагали, что знаем моральные азы, и чувствовали себя уверенными в этом.

Мои мысли стали моими событиями; всё прочее — каждодневная история болезни.

Буря: я ощущаю ее приближение часа за 4 до начала, когда на небе нет ни облачка. Стоит ей разразиться, и мое состояние улучшается.

Нынешний политический перевес Германии не может длиться долго; этим перевесом она обязана силе воли одного человека, который к тому же был настолько убежден в свойственной всем немцам слабости характера, что не опасался ни партий, ни правителей. Как бы превосходно ни были организованы первые и какую бы покорность ни выказывали последним, все дело в том, что повелевающие рождаются в этой стране так редко, а еще того реже те, кто повелевает и обладает духом. — Поэтому превосходство представляет собой большую опасность: оно насаждает самонадеянность и чрезмерные притязания. — С партиями можно делать все, что захочется, если, конечно, хочешь этого, — но velle non discitur. Действительно, здесь более уместна даже не воля Ришелье, а воля Бисмарка, иначе говоря, гораздо большее своеволие и страстность.

Миролюбивый немец — можно рассчитывать на его подчинение власти и религии, так как ему ненавистны всякое серьезное беспокойство и опасность; тем больше он нуждается в легких, кажущихся опасными увлечениях, позволяющих воображать себя героем. Он очень часто меняет предмет своих увлечений, так как не желает совершать поступок!