Religion der Tapferkeit

1. Die Leidenschaft der Redlichkeit.
2. Die grösste Frage.
3. Tapferkeit und nichts mehr.

Mitleiden Grausamkeit.
Liebe Wollust
Neid Ehrgeiz Wetteifer.
Rache Gerechtigkeit.
Lächerlich original
Feigheit Demuth
Verstellung Schauspieler.
Mord Krieg
Raub Betrug Kaufmann
Sklave Soldat Beamter.
Verrückt Dichter Heiliger
Weisheit “Klugheit”

Wachsthum gegen das verwerfende Urtheil kann geleitet sein:

a) durch Furcht (deren Wirkungen bei Darwin NB.)
b) durch Stolz und Trotz (Rache und Grausamkeit)

darnach verschieden: es ist Sache des Temperaments

Aufzählung der moralischen Vorurtheile.

NB Einleitung: Alle meinen, die gegenwärtigen moralischen Gefühle seien die moralischen Gefühle überhaupt. Aber es sind die jüdischen.

NB wenn die jetzige Moralität sich fortentwickelt, geht die Menschheit daran zu Grunde. Aber das Gegentheil ist die Behauptung, ja der Anlaß, sie weiter zu entwickeln. Hier stelle ich das große Fragezeichen hin! Ist die Civilisation der Weg zum Glück, zur höchsten Leidenschaft und Fruchtbarkeit?

Wir bedürfen einer heroischen Erkenntniß! um die große praktische Frage vorzubereiten: ob noch mehr Gleichheit zu pflanzen!

Ob man nun an das Mitleid als Wunder und Quelle der Erkenntniß glaubt oder an das Blut des heiligen Januarius: ich meine dann immer noch in einem halb wahnsinnigen Zeitalter zu leben.

Aus Mitleid mit den Anderen uns religiös stellen? Pfui! Wir müssen sie zu unserer Tapferkeit erheben! Und dies ist möglich! Sei es selbst durch den Fatalism!

Allmählich wächst die Einsicht und man läßt die Hand davon, die menschliche Cultur zu fördern und zu regieren: man müßte zu viel Böses thun. NB. NB.

Das Glück wird auf entgegengesetzten Wegen erreicht, daher läßt sich keine Ethik bestimmen (gegen Spencer)

Die Empfindungen welche wir für gewisse Sitten und Sittlichkeiten haben, die Gründe dafür, welche im Umlauf sind, haben gar nichts mit dem Ursprunge, den Entstehungsgründen derselben zu thun NB.

der Klassicism und die Forderung der Gleichheit, die Lust der Unterwerfung unter eine absolute Norm: zur Zeit des Augustus: Rückkehr zu den griechischen alten Mustern. (Moralischer Klassicism: Rückkehr zu Socrates und Stoa.) Christus als absolute Norm. Der Hof. Alles auf die Ewigkeit gebaut. Vergil—Homer. Alle gleich unter Einem Herrn. Das neue ridiculum: “anders als Alle sein!” Letzter Grund: die Individuen haben sich ausgetobt und der Hochmuth wendet sich gegen sich innerlich. (Pascal) (auch Goethe)

Ich bin glücklich, keine moralische Erziehung gehabt zu haben (außer der durch Vorbilder)

Keine Erziehung, wirkliche Bedürfnisse erhalten Energie. Was soll aus der civilisirten Welt werden! Sand und Schleim!

“alle großen Interessen mit Ironie behandeln” weil man keine Zeit hat, sie tief zu nehmen—jetzt europäisch

so kindlich wie Pascal und unsere Theologen, welche bei Wissen und Glauben unwillkürlich meinen, bei Glauben handle es sich immer und allein um den christlichen Glauben

Nur zu solchen über Moral zu sprechen, welche sich mit der Lebensweise vieler Thiere vertraut gemacht haben.

Wir gehen häßlichen schmerzhaften Scenen aus dem Wege, wir wollen nicht mitleiden. Das sind die feineren Naturen. Die gröbere geht allem nach, was aufregt und die Langeweile vertreibt; um jeden Zank, jede Prügelei sammelt sich ein Kreis.— Wo der Trieb zu helfen da ist, da wird das unangenehme Gefühl des Mitleidens überwunden: und weil dabei regelmäßig das angenehme Gefühl, seinen Trieb befriedigen zu können, entsteht, meint man selber, das Mitleiden sei angenehm. Das Helfen kann auch nur ein Trösten sein. Der Glaser bei einem Hagel!

Gegen das Schreien und Hülfeflehen war man verächtlich gestimmt (Aeschylus Septem)

Aber Prometheus!

Manfred: niemandem das Recht geben ihn zu strafen, zu begnadigen, zu bemitleiden (“es nicht so schwer zu sterben, alter Mann”).

Schlau und fröhlich, wie eine Eidechse in der Sonne

Z Werner, Kleist und Brentano

der Sitte folgen und endlich sich an sie gewöhnen—das heißt doch unredlich sein! NB, feige sein! faul sein! Quelle der Moralität!!!

Natürlich-unnatürlich—ist nichts! Die Griechen haben die Liebe innerhalb desselben Geschlechtes zu dem höchsten Grade von Idealität gehoben, sie hießen die Knabenliebe eben gut.

Welche Gemeinheit! Gott will Liebe von den Menschen—und hat für die, welche sie versagen, die Hölle in Bereitschaft! Wie Tiberius und Nero! Ist es nicht achtbar, einem solchen Tyrannen sich zu weigern?

Gott als der Gerechte und der Richter ist kein Gegenstand der Liebe! Es ist undelikat! Er hätte sich des Richtens begeben müssen! Christus empfand nicht fein genug! In diesen Dingen sind wir reifer! Wenn Gott der Gegenstand der Liebe sein wollte, so

Wie kommt es, daß die Deutschen keinen Geist haben? Sie empfinden langsam, und lassen ihre Empfindungen nicht reif werden, sie kreuzen sie durch Beruf oder alltägliche Dinge: so machen sie sich mittelmäßig, sie bleiben immer wie unreife Früchte.

Die Deutschen möchten gar zu gern große Leidenschaften haben—nun, es thut nichts, wenn sie dieselben ohne Grimassen nicht darzustellen wissen, auf die Dauer werden sie sie haben! Dann werden sie auch erkennen, daß zwar Kraft das Erste ist, daß es aber Arten der Kraft giebt, welche ohne Grimassen sind.

Je weniger sie etwas durchdacht und sich selber zur Klarheit gebracht haben, um so unverschämter streichen sie die Farben des Gefühls auf, im Vertrauen, daß der Deutsche zuletzt immer an einen Gott glaubt, weil er jemanden unverständlich und erhaben sich gebärden sieht.

Pascal rieth, sich an das Christenthum zu gewöhnen, man werde spüren, daß die Leidenschaften schwinden. Dies heißt: seine Unredlichkeit sich bezahlt machen und sich ihrer freuen.

Mitleiden predigen—das wäre etwas für Künstler in einem harten streng persönlichen, vom dunklen Ernst der Leidenschaft beherrschten M! so wirkte die Musik in Neapel ehemals!— Aber auf diese allzubeweglichen Seelen! Pfui!

Mein früherer Stil: weite Perspektiven, viel Verhülltes, Geheimnißvolles Wunderbares. Die Thatsachen aufblitzend, wie scheinbare Erhellungen dieser Geheimnisse. Grundglaube: das Wesen nicht mittheilbar, eine gehobene ahnungsvolle Stimmung macht Offenbarungen. Die Nüchternheit schadet diesem Verständniß. Die contemplative Ruhe und die Erinnerung an Furchtbares und Sehnsüchtiges wechseln ab.

Mein Zweifel an der Civilisation: sie nimmt die Gefahren, die große Passion, die Nothwendigkeit großer Menschen—man sollte eine Schutzwehr haben und Städte an den Vesuv gebaut: so ist die Fruchtbarkeit und der Genuß am größten!

Der Werth des Altruism ist nicht das Ergebniß der Wissenschaft; sondern die Menschen der Wissenschaft lassen sich durch den jetzt vorherrschenden Trieb verleiten, zu glauben, daß die Wissenschaft den Wunsch ihres Triebes bestätige! cf. Spencer.

Gesetzt die Wissenschaft kräftigt ihr Ansehen und herrscht: ihr sollt eine Schätzung der Lüge und der Fähigkeit zu erdichten erleben, wie noch nie! Ebenso wie das Christenthum vielleicht jetzt mehr gilt, als irgendwann! selbst bei seinen Gegnern!

Vielleicht weiß das schon alle Welt: aber ich weiß es erst seit gestern, da fiel es mir ein! Und nun lebe ich so fort, jeden Tag nur meine gestrige Entdeckung auf der Seele und bereit, sie an die Wand zu schreiben, damit alle Welt sich mit mir ihrer erfreue.— Welche Narrheit!

Eines Tags fand ich die Musik arm und unverschämt, sie wollte mir meine Gedanken rauben und mir vormachen, sie sei

Die Veränderung der Bedeutung der Worte in Korkyra tritt im Großen immer ein? Der bürgerliche Frieden zieht ganz andere Geschmäcke groß, anderes ist da angenehm und nützlich und folglich gelobt.

Aber wenn wir unsere Leidenschaften wachsen lassen, so damit auch, wie wir wissen, die “Cristallisation”: ich meine, wir werden unredlich und begeben uns freiwillig in den Irrthum?

Wenn wir nicht mehr moralisch loben und tadeln wollen, so werden die Triebe nicht weiter entwickelt?

immer melancholisch—aber ein Princip der Tapferkeit von Kindheit an macht, daß ich viele kleine Siege habe und in Folge dessen heiterer bin als es meiner Mel geziemt.

Ich habe mein Ziel und meine Leidenschaft: ich will von der Kunst nichts als daß sie mir dasselbe verklärt zeige oder mich ergötze, ermuntere, zeitweilig abziehe. Das erste ist meine Art von Religion: ich sehe mein Ideal von anderen geliebt und verklärt und in die Wolken aufgetragen: ich bete mit ihnen!

Nicht soll die Kunst mich mir selber entführen, nicht mich vor dem Ekel retten.

Die Liebe bei R W vampyrisch geschildert, mit dem Trumpf, die ganze Welt im Glück auszustechen—und gleichsam arm zu machen, alles mögliche Glück für sich in Besitz zu nehmen und gleichsam sich an allem, was ist, zu rächen (wofür? dafür daß es uns nicht ebenso liebt wie diese Senta Brünnhilde usw.)

Die verfluchten Neigungen zum Behaglichen und Gemüthlichen verurtheilen die Deutschen zur Mittelmäßigkeit des Geistes und machen sie unfähig, in allen großen Dingen mitreden zu dürfen: z. B. über die Frage des Glücks. Stört man sie auf, so sind sie das verstimmteste und kleinlichste Volk, mit jener kurzathmigen Rachgier der Mittelmäßigen, jeden Augenblick wehe thun zu müssen.

Die “Liebe zum Menschengeschlecht” mit Hülfe einer vernünftigen Erziehung—Stuart Mill, zum todtlachen!

Nach der Civilisation verlangen die, welche sehr in Angst sind. In der Civilisation zufrieden sind die Schwachen, die Feigen, die Faulen, die Geachteten, die Gewöhnlichen: Gleichheit als Ziel, endlich als Zustand. Der Sand. Die Moralität (christlich-jüdisch) ist jetzt die der Civilisation. Napoleon und das französische Volk nach der Revolution. Wer war mit der Organisation zufrieden?

Wo Heroismus ist, da giebt es kein Verbrechen mehr. Denn der Glaube, daß etwas gut ist, ist beim Heroismus.

mit jener Festigkeit, welche der hat, der auf seinem Platze steht, und der Leutseligkeit, welche er gegen Alle empfindet

Die Deutschen haben Mißtrauen, daß man ihnen Leidenschaften zutraue—deshalb machen sie sofort Grimassen und Excesse, nicht aus der Stärke des Affektes, sondern um sich Glauben zu verschaffen. Derart sind selbst die Leidenschaften bei R W: so, daß man im Leben Jeden für toll halten müßte, der dergestalt seinen Empfindungen nachläuft (Ekel genügt, um jemand zu tödten) Es fehlt ganz der Genuß, den man ehedem moralisch nannte: daß einer sein Pferd zu reiten verstehe, daß es schön kühn leidenschaftlich sei wie sein Reiter, letzterer aber die Schönheit Kühnheit Leidenschaft durch seine Vernunft hindurch leuchten lasse, welche alles mäßigt und zum Ansehen erträglich macht. Bei dem wahnsinnigen Jagen jener Rosse hat man Schwindel und Erschöpfung.

Klassicism: der Genuß, so viele Andere sich unterwerfen zu sehen und den innerlichen Kampf sich dazu zu denken macht die Unterwerfung leicht, man nimmt es scheinbar frivol, um den Genuß zu haben, die Ernstesten und Hochmüthigsten zu Kreuze kriechen zu sehen! nämlich auf ihre Individualität Verzicht leisten!

Der Reiz aller Bußprediger, die große Macht öffentlich zu verachten! der Reiz aller Hochmächtigen zur tiefsten Erniedrigung und Hingebung und Abstinenz—dämonischer Zauber!

Neue Tapferkeit: zur Verachtung der Ehre! des Ruhms! des Namens!—wir bezahlen uns selber und verachten das, was Andere uns an Ruhm geben könnten!

die völlige Unfähigkeit des Gesang hat den Sinn für Melodie vernichtet—jetzt das Dramatische und der Naturlaut!

Denken macht Fehler. Es ist nämlich der umgekehrte Weg der Gewöhnung, vom Schwächsten hinauf. Die Veränderung der Moral sehr wohl möglich, wie die des Geschmacks: nur Übung!

Naivetät des Moralischen gieng durch das Christenthum (und vorher durch Socrates) verloren, wie die französische Naivetät unter L 14.—aus gleichen Gründen.

Die Grausamkeit und ihre Lust bei dem Starken, der sich selber bricht und einem Gesetz (Fürst Christenthum) unterwirft. Vorher ließ er sie an Anderen aus, indem er ihr Schicksal gestaltete (gut oder schlimm—es ist Grausamkeit, Freude den Thon zu kneten.)

Heiligkeit: man kann das Bewußtsein daran gewöhnen, das was in den Eingeweiden, im Blute vor sich geht nicht mehr zu merken oder anders (himmlisch) auszulegen.

Eine Handlung wird getadelt, weil sie uns (oder dem Ganzen, zu dem wir uns rechnen) schädlich oder ehrverletzend scheint: im umgekehrten Falle lobt man sie. Folglich ist sie nicht an sich gut oder böse.

Ich habe keinen Begriff von mir aus von einem M welcher so sein will, wie es der gute Ton verlangt: der nicht zu lieben zu hassen zu urtheilen wagt, bevor er nicht weiß, wie hier der gute Ton befiehlt. Ich habe also gewiß keinen guten Ton! Ja ich verachte jeden, der sein will wie ein Andrer! der hinblickt, um zu sehen, was die Andren zu seinem Thun sagen! der immer an die Anderen denkt, nicht um ihnen zu nützen, sondern um vor ihnen nicht lächerlich zu sein—wäre er lächerlich, so würde er ihnen Vergnügen machen! entsetzlich!— Aber warum sollten wir nicht zu lachen geben! Wir selber haben den Vortheil davon, wenn unsere Mitmenschen guter Dinge sind!— “Aber sie achten nicht mehr, wenn sie lachen!”— Aber warum sollen sie euch fürchten? Und wehe mir, wenn etwas Lächerliches an mir genügt, um mir meine eigene Achtung vor mir zu nehmen! Dies aber geschieht bei den Eiteln, die sich vernichten möchten, nach einem Etikettefehler.

NB Ein Zeitalter der Barbarei beginnt, die Wissenschaften werden ihm dienen!— Sehen wir zu, wie wir das Höhere, den Extrakt unseres jetzigen Erkennens, doch erhalten: durch eine Gemeinschaft freier Einzelner welche sagen

um sich in der Barbarei trotzdem zu erhalten, wird diese Gemeinde rauh und tapfer sein müssen—asketische Vorbereitung

“Gesundheit” nicht zu definiren als fest. Ein Ideal von dem Zustand, in dem jeder am besten thun kann, was er am liebsten thut: aber der Wilde ein Salonheld oder der Gelehrte werden einen ganz verschiedenen Zustand wünschen!— Wir leiden immer noch an den “klassischen” Begriffen, die wir kaum für die Poesie losgeworden sind. Man sagt der Apoll ist “schöner” als ein Fresko in Athen!

Der Zustand der Menschheit ist immer noch ein sehr früher, und einige der für sie wichtigsten Fragen sind noch nicht einmal aufgeworfen worden.— Unsere jetzige Wissenschaft hantiert mit einigen Vorurtheilen, wie als ob die Menschheit darüber immer einig sein werde: z. B. über den Werth der sympathischen Handlung, über irdisches Wohlergehen in Bezug auf Gesundheit usw. Aber, wenn ein anderes Ideal entsteht, ein anderer Trieb zur Herrschaft kommt, so hat die Wissenschaft wieder diesem sich unterzuordnen! Ich versuche die Grundvorurtheile der jetzigen Wissenschaft zu errathen! Es ist das Europäerthum!

Sie nennen es meinen Muth, Andere werden es meine Schamlosigkeit nennen. Das Loben und Tadeln trifft nicht die Sache, sondern ein Verhältniß des Lobenden und Tadelnden zu dieser Sache.

Mit den schönen Stimmen und deren Ausbildung und Genuß gieng der Genuß der Melodie verloren: und diese selber! Die Klaviervirtuosen kamen und führten die Harmonie ein. Jetzt ahmt das Orchester deren Leistungen nach: und daneben stellt sich die Barbarei des theatralischen Effekts auf die Leidenschaften und inspirirt die Componisten. Dies ist gröber als der Zauber des Virtuosen.

Dieselben Eigenschaften der Passionen können für oder gegen sie gewendet werden, je nach unserem allgemeinen Hang, z. B. ihr tiefer Ernst, ihre Bezauberung über die Realität, ihr absolutes Vertrauen-verlangen usw.

Ich habe oft geglaubt daß ich die Menschen belehren könne—und eine aus Stolz und Liebe gemischte Empfindung gegen sie gehabt. Jetzt, am Schlusse, sehe ich ein, daß ich nichts zu lehren habe, aber daß ich von Herzen bitte, es möchte solche geben, welche mich würdigten von ihnen zu lernen: denn die Fragen, die ich mir aufgeworfen habe, sind mächtig und

Häckel: die Disposition, die Descendenz-Theorie und die unitarische Philosophie anzunehmen bilde den besten Maaßstab für den Grad der geistigen Superiorität unter den Menschen. er nennt die Engländer und die Deutschen: er läßt die Franzosen weg (Lamarck und Comte!

Das Leben der Frauen hat eine sehr anreizende Paradoxie: es läuft auf einen Akt hinaus, der das gerade Gegentheil aller Schamhaftigkeit und ihres ganzen durch Erziehung angestrebten Denkens ist. Was Wunder, daß für sie alles Mirakel wird, und mit dieser Paradoxie zusammenhängt!

Die Sprachen als das Werk Einzelner oder von Priesterschaften—wie die Religionen.

Wie ist das außerordentliche Vergnügen zu erklären, das Comte bei altruistischen Empfindungen hatte? Amour?

Der Genuß in Ceremonien und Formalitäten groß bei jungen Civilisationen: für die Künste zu beachten!

Für Menschen gesagt, die nicht gedacht haben: man überläßt sich dem Mitleid, nicht damit es angenehme Empfindungen errege (dies wäre nicht wahr, außer bei ganz einzelnen Menschen) sondern weil es immer angenehme Empfindungen erregt hat: so wie das Thier die Brut liebt usw. man bejaht es, wenn es bereits da ist!

“Le long espoir et les vastes pensées” Lafontaine.

Was gehen mich die an, welche eine alberne Gereiztheit zeigen, wenn überhaupt das Mitleiden nicht ohne Weiteres angebetet wird!

So lange alle menschlichen socialen moralischen Bande abstreifen, bis wir tanzen und springen können wie die Kinder

Ich habe den Geist Europas in mich genommen—nun will ich den Gegenschlag thun!

Die Edlen die Wahrhaften die sich nicht zu verstellen brauchen! Als Mächtige und Individuen!

die Existenz der Kirche giebt den Freigeistern noch Freiheit vor der Wissenschaft NB jetzt noch!

In Deutschland hat man fast das Bedürfniß und daher auch den Sinn der unschuldigen Musik verloren man denkt der Zeiten, wo auch die guten Frauen sich nicht genügend für die Nacht vorbereitet zu haben glaubten, wenn nicht der Schlaftrunk, ein schwerer heißer überwürzter Wein vor ihnen stand.

Gegen Schopenhauer: er hat die Miene eines M der zufrieden mit sich ist, so gut zu reden wie die Personen Racines und Schillers (nach Stendhal) Gut, er ist voll von Leidenschaft, aber zunächst ist er zufrieden damit, schön zu sprechen.

Wie kommt man darauf, Jemanden zu ehren, weil er eines tiefen und mannichfaltigen Mitleids fähig ist und leicht dazu erregt wird? Er muß unglücklicher sein als die Anderen und immer darauf aus, die Anderen zu trösten, aufzuhelfen usw. also sein Unglücklichsein ist angenehm 1) weil es eine Wirkung unserer Leiden zeigt 2) weil es die Aussicht auf Abhülfe des Leidens, auf Milderung zeigt. Wir ehren ihn, weil er anders ist als wir erwarten?—aber warum verachten wir ihn nicht? Weil, wenn wir ihn nicht ehrenswerth empfinden, unsere Wirkung auf ihn nichts Lustvolles für uns hat. Es ekelt uns, Eindruck auf erbärmliche Seelen zu machen. Es geht also unsere geheime Neigung dahin, ihn uns als tüchtigen guten achtungswerthen Menschen zu denken. Außerdem wollen wir nicht von schlechten Gesellen bemitleidet sein: es setzt uns vor uns herab! Also: wann demüthigt das Bemitleidetwerden nicht? Wenn es erhebt! Das thut es, wenn ein hochansehnlicher Mensch (durch Herz Geist Stellung usw.) oder ein Gott mit uns empfindet—also wenn eine Gleichsetzung stattfindet, die uns zu Ehren gereicht (wodurch wir uns höher gehoben fühlen!!) Also: wir ehren gern den Mitleidenden, damit wir den Genuß an unserer eigenen Erhebung haben können! oder weil!

Die Begeisterung, welche in Deutschland sofort zur Verdummung und zur Servilität führt

Das Ergebniß aller absoluten Moral wäre die äußerste Verkümmerung des Menschen ja Vernichtung. Sie wird nicht durch das Glück bewiesen!

Bei unseren größten Männern muß man immer noch sagen: möchten sie etwas mehr Genie haben und etwas weniger Schauspieler sein!

Wie deutsche Maler jetzt malen, deutsche Musiker componiren, deutsche Dichter dichten: man hört die Anmaaßung, die Schauspielerei der Größe heraus.

Was heißt “wollen”? die Frauen können nach Willen weinen. Die Männer können auch weinen wollen, aber der Effekt bleibt aus. Was macht den Unterschied? Es fehlt die Übung des Mechanismus.— Man kann deutlich sprechen wollen, aber niemand versteht uns.— Also der Erfolg oder Nicht-Erfolg gehört nicht zum Begriff “Wille”—restirt also: begehren d. h. Vorstellung und Werthschätzung haben.

Sehr gute Zeit für die Freigeister—und nicht benutzt!

Zeitalter der nachgemachten Originalität (als Reizmittel)

Vortheil der Einsamkeit: wir lassen unsere ganze Natur, auch ihre Verstimmungen gegen unser Hauptobjekt los und nicht an anderen Dingen und Menschen: so leben wir es durch!

Warum ich der Leidenschaft ins Wort falle?

Ich könnte volltönend und heftig und hinreißend meine Sache vorbringen, wie ich sie empfinde—aber hinterher bin ich halbtodt und leidend, auch voller Verdruß, über Übertreibungen Auslassungen usw. Andere haben in der Leidenschaft erst ihren Geist ganz: ich in der unterdrückten und bekämpften Leidenschaft. Es thut mir alles wohl, was mich an diesen meinen Zustand erinnert!!

der Glaube an die Verwerflichkeit des Egoism hat die Menschen geschwächt. Die griechischen Philosophen lehrten den Glauben an die Dummheit der Nichtphilosophen als Ursache ihres Unglücks.

Es fehlen nur noch die großen überzeugenden Menschen—sonst ist alles zu einer völligen Veränderung vorbereitet, Principien, Mißtrauen, Auflösung aller Verträge, die Gewöhnung, ja das Bedürfniß der Erschütterung, die Unzufriedenheit.

Religion nouvelle

Als ich mich analysirte nach Fundamenten religiöser Empfindung, fand ich Tapferkeit als das erhebendste Gefühl.

W dessen Fehler ist, nicht stolz genug zu sein, um die Schmeichler zu verabscheuen.

Nie hat sich der Zorn zu so düsterer Majestät und solchem Reichthum erhabener Nuancen entfaltet als bei den Juden. Was ist ein zürnender Zeus gegen einen zürnenden Jehova! Sie haben es von ihren Propheten auf ihn übertragen. Der Zorn wurde heilig und gut dadurch. Und mitunter brach durch diese Gewitterwolken ein Strahl väterlicher Güte—in einer solchen Landschaft hat Christus seinen Regenbogen, seine Himmelsleiter des Gottes zum Menschen geträumt: nirgends wo anders hätte man dies gekonnt als unter dem Volk der Propheten!

Die Wissenschaft hat viel Nutzen gebracht, jetzt möchte man, im Mißtrauen gegen die Religion und Verwandtes, ihr ganz unterwerfen. Aber Irrthum! Sie kann nicht befehlen, Weg weisen: sondern erst wenn man weiß wohin?, kann sie nützen. Im Allgemeinen ist es Mythologie zu glauben, daß die Erkenntniß immer das was der Menschheit am nützlichsten und unentbehrlichsten sei, erkennen werde—sie wird eben so sehr schaden können als nützen—die höchsten Formen der Moralität sind vielleicht unmöglich bei voller Helle.

Mitleid empfinden und nicht helfen können ist äußerst bitter. Sublimirung der Grausamkeit: Mitleid erregen. Gott leidend zu machen Bestreben des Christen

Schön: jeder nennt das schön, was entweder der sichtbare Ausdruck dessen ist, was ihm angenehm (nützlich) ist oder die Erinnerung daran erweckt oder gewöhnlich mit ihm verbunden erscheint.

Derselbe Trieb entwickelt sich als Feigheit, unter dem Eindruck des Tadels, der dieser Handlung folgt: und als Demuth unter dem Eindruck des Lobes. NB. Vielleicht sollte ich nicht von Sublimirung reden, es giebt zwei Arten der Entwicklung, eine verkümmernde mit Widersprüchen des Gefühls sich vollziehende und eine blähende, sich selber des Guten bewußte. (Das Böse als Melancholie

Feuer im Leibe, Schnee auf dem Haupte und den Mund voll schwarzer Dämpfe wie der Aetna—Savonarola

Die langen Nachschatten des Christenthums (auch die Philosophen wie Socrates haben mitgeholfen): sie haben die Menschen überzeugt vom Altruism als der Quelle des Glücks und ihre Sprungfedern matt gemacht (die persönliche Passion) indem sie das gute Zutrauen dazu genommen haben. Alle Moral ist seitdem auf Sympathie aus: das Christenthum überbieten mit allgemeiner Menschenliebe—das bringt Sand und Brei hervor! Sein Fundament zertrümmern—Aufgabe der Wissenschaft! D. h. freilich, nach jetzigem Begriff: die Menschen böse machen, egoistisch usw.

8 [104]

Erstaunt über den Trieb, der ihn zu beherrschen scheinen wollte, ärgerte er sich, brüskirte seinen Trieb so sehr als möglich, und, sofort zerstreut, wenn er ihn erlegt hatte, machte er sich frei davon, indem er das Bekenntniß seines Erfolges publizirte.

Erstaunt über den Trieb, der ihn zu beherrschen scheinen wollte, ärgerte er sich, brüskirte seinen Trieb so sehr als möglich, und, sofort zerstreut, wenn er ihn erlegt hatte, machte er sich frei davon, indem er das Bekenntniß seines Erfolges publizirte.

Eine einzige Idee bringt bei ihm 1000 andere hervor, das geringste Wort trieb seine Unterhaltung in hohe Regionen, wo die gesunde Logik ihm nicht immer folgte, aber der Geist unaufhörlich sich bemerkbar machte. Er hatte nicht das Bedürfniß des Zweiten, um sich zu erhitzen. Er gieng sofort sehr weit, aber aufmerksam, ob man ihm gefolgt wäre.

cette civilisation, die immer ein wenig “seine persönliche Feindin” war, nach Talleyrand.—

“Es giebt nichts Edles und nichts Niederes in der Welt.” Je suis lâche, moi, essentiellement lâche. Napoleon war über honneur erhaben!

“ich gebe mein Wort, es giebt in mir kein Widerstreben, etwas zu thun, was die Welt eine entehrende Handlung nennt.”

Meine geheimen Neigungen, après tout die der Natur, gewisser Affektation von Größe entgegengesetzt, mit der ich mich dekoriren muß, geben mir unendliche Hülfsquellen, um mit dem Glauben aller Welt ein Spiel zu treiben (zu täuschen die, welche prätendiren, mich zu kennen)

Die Musik hat noch keinen zürnenden Gott dargestellt.— Ws Wotan leidet an der Schwäche des deutschen Charakters, er will zu vielerlei und nichts völlig bestimmt. Sein Zorn ist gar nicht zu nennen neben dem des Michel Angelo’schen Gottes—dafür hatte dieser auch nur diesen Einen Gedanken im Kopfe.

“Soldaten, ganz von Siegen erregt, stellen sich in eine so stolze Region, von wo man sie mit Mühe herabsteigen lassen kann.”

Die Furcht um alle Despoten ist, einen Vorwurf zu empfangen, wenn man im Geringsten etwas versieht: man bringt weder Gefühle noch Geist mehr hervor, denn man findet nicht mehr Gelegenheit, ein Gefühl oder die geringste Reflexion auszutauschen. So werden die verschiedensten Personen gleichgestellt und endlich gleich. Der Despot mit Plänen nach außen, dedaignirt die kleinen Erfolge, die er auf seine Umgebung hätte erringen können; wenn er noch so viel Verführungskunst verwendet hat, sie sich zu unterwerfen: ist es geschehen, so denkt er nicht daran, sein Joch und sich angenehm zu machen.

die Herrschaft der Frauen habe die Könige von Frankreich geschwächt: an Napoleon’s Hofe sollten sie nur Zierath sein.

Napoleon war überzeugt, daß die Frauen in Frankreich mehr Geist hätten als die Männer—er sagte es oft. Die Erziehung, die man ihnen gebe, disponire sie zu einer gewissen Geschicklichkeit, gegen die man sich vertheidigen müsse.

Napoleon nannte dévouement: den, der seine ganze Person, alle seine Gefühle alle seine Meinungen gebe: er wiederholte, es sei nöthig, uns hinzugeben bis zu der kleinsten unserer alten Gewohnheiten, um nicht mehr als Einen Gedanken zu haben: den seines Interesses und seines Willens.

“Ich habe das Recht, auf alle Ihre Klagen durch ein unsterbliches moi zu antworten. Ich bin abseits von aller Welt, ich nehme Bedingungen von niemand an” “Sie müssen sich allen meinen Phantasien unterwerfen und es ganz einfach finden, wenn ich mir ähnliche Zerstreuungen gebe”

“das Metier des Kriegs macht eine Aufrichtigkeit der Generale, daß sie selbst ihre neidischeste Affektion zeigen: die Gewohnheit, den Feind offen zu bekämpfen, giebt ihnen die Gewohnheit nichts zu verschleiern, sie sehen in aller Opposition eine Feindschaft”

Ein gigantischer Plan: bereit ihn zu entwerfen, bereit ihn auszuführen: von Zeit zu Zeit die Basen für ihn legend. Durch diesen einzigen Gedanken bewegt: losgelöst von allen Eindrücken zweiten Ranges, die sein Projekt hätten aufhalten können. Durch die Weite seines durchdringenden Scharfsinns und die Zähigkeit seines Willens der außerordentl Mensch. Im Falle sein Ziel das Wohl der Menschheit gewesen wäre, der größte Mensch.

von Unruhe verzehrt, von Verdacht und Mißtrauen, Sklave seiner inneren Leidenschaften, alle Macht fürchtend, selbst die, welche er geschaffen hatte.

Die grosse Frage.

Религия мужества

1. Страсть к честности.
2. Величайший вопрос.
3. Мужество и ничего больше.

Сострадание жестокость.
Любовь сладострастие
Зависть тщеславие соперничество.
Месть справедливость.
Смешной оригинальный
Трусость покорность
Притворство актеры.
Убийство война
Грабеж обман коммерсант
Раб солдат чиновник.
Безумец поэт святой
Мудрость «благоразумие»

Развитие вопреки негативному суждению может происходить под воздействием:

а) страха (его последствия у Дарвина, NB)
б) гордости и упрямства (мести и жестокости)

отсюда и разница: все дело в темпераменте.

Перечень моральных предрассудков.

NB Введение: Все считают, что моральные чувства нашего времени представляют собой моральные чувства вообще. Однако это моральные чувства евреев.

NB если современная мораль будет и дальше развиваться, это приведет человечество к гибели. Но обратное утверждение есть причина его дальнейшего развития. Здесь я ставлю большой знак вопроса! Представляет ли собой цивилизация путь к счастью, к самой высокой страсти и продуктивности?

Нам нужно героическое познание! чтобы подготовить великий практический вопрос: нужно ли насаждать еще большее равенство?!

Верят ли люди в сострадание, считая его чудом и источником познания, или они верят в кровь святого Януария, — в любом случае мне кажется, что я живу в полубезумном веке.

Из сострадания к другим изображать религиозность? Фу! Мы должны поднять их до нашего мужества! И это выполнимо! Пусть даже с помощью фатализма!

Понимание постепенно возрастает, и мы отказываемся от попыток развивать и направлять человеческую культуру: нам пришлось бы совершить слишком много зла! NB. NB.

Счастье достигается прямо противоположными путями, оттого и невозможно дать определение этики (против Спенсера)

Чувства, которые мы испытываем в отношении определённых обычаев и моральных установлений, и их общепринятые основания не имеют ничего общего с их происхождением и причинами возникновения. NB.

Классицизм и поощрение равенства, стремление подчиниться абсолютной норме: в эпоху Августа — возврат к старым греческим образцам. (Классицизм в морали: возврат к Сократу и Стое.) Христос как абсолютная норма. Двор. В основе всего — вечность. Вергилий — Гомер. Все равны под властью единого хозяина. Новая ridiculum: «быть не таким, как все!» Последняя причина: индивиды перебесились, высокомерие направляется против самого себя. (Паскаль) (а также Гёте)

Я счастлив оттого, что не имел никакого морального воспитания (если не считать воспитания с помощью образцов).

Не воспитание, а реальные потребности сохраняют энергию. Чем станет цивилизованный мир?! Песком и слизью!

«Относиться ко всем великим интересам с иронией», так как ни у кого нет времени для их глубокого рассмотрения — современная манера европейцев

столь же ребяческая, как привычка Паскаля и наших теологов, которые, толкуя о науке и вере, невольно думают, что под верой всегда понимается одна лишь христианская вера

Говорить о морали только с теми, кто хорошо знаком с образом жизни многих животных.

Мы избегаем безобразных и болезненных сцен, так как не желаем сострадать. Так поступают тонкие натуры. Натуры грубые отдаются всему, что приводит их в возбуждение и прогоняет скуку; при каждой перебранке или драке собирается толпа. — Там, где приходит на помощь инстинкт, преодолевается неприятное чувство жалости, а поскольку этому постоянно сопутствует приятное чувство от возможности удовлетворить свой инстинкт, мы сами думаем, что сострадание приятно. Помощь может заключаться всего лишь в утешении. Стекольщик во время града!

Крики и мольбы о помощи всегда вызывали презрение (Эсхил, Septem)

Но Прометей!

Манфред: никому не давать право карать, миловать или жалеть нас («умереть не так уж трудно, старик»).

Увертливый и довольный, как греющаяся на солнце ящерица

Вернер, и Клейст, и Брентано

следовать обычаю и в конце концов привыкнуть к нему — это значит быть нечестным! NB, быть малодушным! ленивым! Источник морали!!!

Ничто не бывает естественным или неестественным! Греки придали однополой любви высшую степень идеальности, любовь к мальчикам они считали хорошей.

Какая низость! Бог требует от человека любви — и припасает ад для тех, кто отказывает ему в ней! Подобно Тиберию и Нерону! Разве не достоин уважения отказ служить такому тирану?

Бог как праведник и судья не может быть предметом любви! Это нетактично! Ему следовало бы отречься от должности судьи! Христу не хватало тонкости чувств! Мы в этих вещах люди более зрелые! Если бы бог хотел быть объектом любви, то

Отчего у немцев нет духа? Они неторопливы в чувствах, не дают им созреть и пресекают их развитие, всемерно отдаваясь профессии или будничным вещам, и делают себя заурядными, оставаясь вечно недозрелыми плодами.

Немцам очень хотелось бы испытывать великие страсти, и неважно, что они не могут изображать их без гримасы, — со временем они будут владеть этими страстями! Позже им станет понятно, что сила — это первое условие, однако существуют такие виды силы, которым гримаса не пристала.

Чем меньше они раздумывают и уясняют себе что-то, тем более бесстыдно накладывают они краски чувства, в полной уверенности, что в конечном счете немец всегда верит в какого-то бога, представляя себе кого-то, кто выглядит непонятно и величественно.

Паскаль советовал развить в себе привычку к христианству: тогда, говорил он, вы почувствуете, как страсти угасают. Это означает компенсировать свою нечестность и радоваться ей.

Проповедовать сострадание — это пристало бы художнику по отношению к суровому, строго хранящему индивидуальность, одержимому мрачной страстью человеку! Такое действие в прежние времена оказывала музыка в Неаполе! — Но на эти чересчур подвижные души?! Тьфу!

Мой прежний стиль: широта перспектив, много скрытого, таинственного, удивительного. Факты вспыхивают, подобно мнимым озарениям, раскрывающим эти тайны. Главное кредо: передать сущность невозможно, приподнятое, пророческое настроение приводит к откровениям. Трезвое состояние вредно для такого постижения. Созерцательное спокойствие и воспоминание о чем-то ужасном и томительном сменяют друг друга.

Мои сомнения относительно цивилизации: она принимает опасности, великие страсти, необходимость великих людей — но была бы нужна защита, нужно было бы построить города на Везувии, чтобы таким образом достигнуть наивысшей продуктивности и величайшего наслаждения!

Ценность альтруизма не является научным результатом; люди науки, движимые преобладающим в настоящее время инстинктом, готовы поверить, будто наука подтверждает то, чего желает их инстинкт (ср. Спенсер).

Допустим, наука укрепит свое влияние и будет властвовать: вы увидите, что ложь и умение выдумывать будут цениться как никогда прежде! Точно так же и христианство в наше время имеет, может быть, больший вес, чем когда-либо прежде! Даже для его противников!

Возможно, об этом знает уже весь мир, я же узнал это лишь вчера, когда оно пришло мне в голову! И с этой минуты я каждый день переживаю свое вчерашнее открытие, я готов написать его на стене, чтобы весь мир радовался ему вместе со мной. — Какая глупость!

Однажды я понял, что музыка убога и бесстыдна, она хотела отнять у меня мои мысли и внушить мне, будто она

На Коркире слова всегда меняют свое значение в большом масштабе! Гражданский мир воспитывает совсем иные вкусы, иное считается приятным и полезным, а следовательно, и похвальным.

Но когда мы даем своим страстям вырасти, вместе с ними, как нам известно, усиливается и «кристаллизация»: я хочу сказать, мы становимся нечестными и добровольно предаемся заблуждениям?

Если мы перестаем хвалить и порицать с моральной точки зрения, значит перестают развиваться наши инстинкты?

вечный меланхолик—я все же с детства следовал принципу мужества и благодаря этому одерживал множество маленьких побед, что сделало меня более радостным, чем это подобает моей меланхолии.

У меня есть своя цель и своя страсть: от искусства я требую только одного — чтобы оно изображало мою цель просветленной или чтобы оно меня радовало, ободряло, а иногда и отвлекало. Первое — это мой род религии: когда я вижу, что другие любят, и прославляют, и превозносят мой идеал до небес, я молюсь вместе с ними!

Искусство не должно похищать меня у самого себя, не должно избавлять меня от чувства отвращения.

У Вагнера любовь имеет вампирические черты, ее главный козырь в том, что она по части счастья может затмить весь мир и как бы опустошить его, она жаждет завладеть всем счастьем, какое только возможно, и тем самым как бы отомстить всему сущему (за что? за то, что оно не любит нас так же, как эту Сенту, Брунгильду и пр.).

Проклятая склонность к покою и удобству обрекает немцев на заурядность в духовной сфере и делает их неспособными сказать свое слово в том, что касается всех значительных вещей, например проблемы счастья. Стоит лишь нарушить их покой, и они оказываются самым нервным и мелочным народом, с кратковременной жаждой мести, характерной для заурядных людей, ищущих любой возможности причинить боль.

«Любовь к роду человеческому», привитая разумным воспитанием, — Стюарт Милль, умереть со смеху!

Цивилизации жаждут те, кого гложет страх. Цивилизация удовлетворяет слабых, трусливых, ленивых, отверженных, а также заурядных: равенство как цель, а в конце концов как состояние. Песок. Мораль (христианско-иудейская) в наше время стала моралью цивилизации. Наполеон и французский народ после революции. Кто был доволен устройством?

Там, где существует героизм, больше нет места преступлению. Ведь героизму присуща вера в добро.

с той твердостью, которая свойственна человеку, занимающему свое место, и доброжелательностью, которую он испытывает ко всем

Немцы с недоверием относятся к тому, что их считают народом, подверженным страстям, оттого они сразу же строят гримасы и совершают скандальные выходки, не из-за силы эмоций, а чтобы придать себе веру. Страсти у Рихарда того же свойства: в жизни мы сочли бы безумцем всякого человека, подобным образом проявляющего свои чувства (чтобы убить кого-нибудь, достаточно почувствовать к нему отвращение). Полностью отсутствует наслаждение, которое в прежние времена называли нравственным: когда вы умеете ездить на своем коне, а конь этот столь же красив, смел и полон пыла, как и его всадник, но у последнего красота, смелость и пыл озарены разумом, придающим всему умеренный и благопристойный вид. Если же эти кони принимаются скакать как безумные, мы чувствуем головокружение и изнеможение.

Классицизм: наслаждение, испытываемое при виде покорности столь многих людей и при мысли о переживаемой ими внутренней борьбе, придает подчинению легкость, с ним едва ли не легкомысленно соглашаются ради удовольствия видеть, как самые важные и высокомерные ползут к кресту! То есть отрекаются от своей индивидуальности!

Обаяние любых проповедников, открыто презирающих большую власть! Очарование глубочайшего унижения, преданности и воздержания для всех, кто обладает высшей властью, — демонические чары!

Новое мужество: презрение к почестям! к славе! к имени!—мы платим за себя и презираем ту славу, которой нас могли бы одарить другие!

полная неспособность к пению убила чувство мелодии — сейчас существуют лишь драматическое пение и звуки природы!

Размышление приводит к ошибкам. Это идущий вверх путь, противоположный привыканию, берущий начало в самом слабом. Изменить мораль вполне возможно, как и вкусы: главное — привычка!

Простодушие морали было утрачено из-за христианства (а до него — из-за Сократа), как и простодушие французов при Л 14 — по тем же причинам.

Жестокость и удовольствие от нее в человеке сильном, который ломает самого себя и подчиняется закону (правителю, христианству). Прежде он изливал ее на других, формируя их судьбу (в дурном или хорошем смысле — так или иначе это жестокость, удовольствие от возможности месить глину).

Святость: можно приучить свое сознание больше не замечать того, что происходит в твоих кишках и в твоей крови, или истолковывать это иначе (как нечто божественное).

Поступок порицают, если он кажется нам (или тому целому, частью которого мы себя считаем) позорным или оскорбительным: в противном случае мы его хвалим. Следовательно, сам по себе он не хорош и не плох.

Мне трудно понять человека, который хочет быть таким, как требует хороший тон, который не решается любить, ненавидеть, высказывать свое суждение, если не знает, что велит делать в этих случаях хороший тон. Значит, во мне нет ни капли хорошего тона! Более того, я с презрением отношусь к тем, кто хочет быть похожим на других! кто озирается, желая знать, что говорят другие о его действиях! кто постоянно думает о других, но не чтобы быть им полезным, а чтобы не показаться смешным, — ведь если бы он стал смешон, это доставило бы им удовольствие! Ужасно! — Но почему бы нам не дать другим повод посмеяться! Ведь для нас тоже полезно, когда окружающие нас люди пребывают в хорошем настроении! — «Но когда они смеются, они перестают нас уважать!» — Но почему они должны меня бояться? Горе мне, если чего-то смешного во мне хватает, чтобы лишить меня уважения к самому себе! Именно это и происходит с тщеславными людьми, которые, погрешив против этикета, готовы уничтожить себя.

NB. Наступает эпоха варварства, науки будут служить ему!— Постараемся все же сохранить самое высшее, суть наших современных знаний с помощью сообщества свободных личностей, которые говорят:

чтобы все же сохранить себя в условиях варварства, эта община должна обладать строгостью и мужеством: аскетическая подготовка

«Здоровье» нельзя определить словом «крепкий». Это идеальное состояние, в котором каждый может лучше всего делать то, что ему больше всего по душе, — однако дикарь, светский лев и ученый пожелали бы для себя совершенно разных состояний! — Мы все еще страдаем от «классических» терминов, от которых еле-еле избавились в поэзии. Мы говорим, что Аполлон «прекрасней», чем какая-нибудь афинская фреска!

Человечество все еще находится в очень примитивном состоянии, некоторые из наиболее важных для него вопросов даже не поставлены. — Наша современная наука носится с некоторыми из предрассудков, как будто человечество всегда будет единодушным в своем отношении к ним, например к ценности поступка из симпатии, к земному благополучию, связанному со здоровьем, и т.д. Но ведь стоит появиться новому идеалу или возобладать другому инстинкту, как науке придется подчиниться им! Я пытаюсь разгадать главные предрассудки современной науки! Это европейскость!

Одни называют это моим мужеством, другие назовут это бесстыдством. Похвала и порицание не относятся к самому предмету, а выражают отношение хвалящего или порицающего к этому предмету.

С появлением прекрасных голосов, введением школы пения, дарующего наслаждение, был утрачен вкус к мелодии — и она сама тоже! Появились пианисты-виртуозы и принесли с собой гармонию. В наше время оркестр копирует то, что совершили они; вместе с тем распространяются варварские театральные эффекты, воздействующие на страсти и вдохновляющие композиторов. Все это более грубо по сравнению с волшебством виртуоза.

Одни и те же свойства страстей, например их глубокая серьезность, их колдовское превосходство над реальностью, их требование абсолютного доверия и т.д., могут быть истолкованы как в их пользу, так и против них, в зависимости от наших общих предпочтений.

Я часто думал, что могу чему-то научить людей, и относился к ним со смешанным чувством гордости и любви. Сейчас, подходя к концу, я понимаю, что мне нечему их учить; я от всей души желаю, чтобы нашелся кто-нибудь, кто оказал бы мне честь, разрешив учиться у него: ведь проблемы, которые я ставил перед собой, грандиозны и —

Геккель: принятие теории о происхождении видов и унитаристской философии есть высшее мерило духовного превосходства среди людей: он называет англичан и немцев; французов он сбрасывает со счетов (Ламарк и Конт!

В жизни женщин присутствует весьма соблазнительная парадоксальность: вся она сводится к одному акту, который совершенно противоречит какой бы то ни было стыдливости и привитому им воспитанием образу мыслей. Стоит ли удивляться, что им кажется чудом все связанное с этим парадоксом!

Языки как дело отдельных личностей или священников — так же, как и религии.

Как объяснить то безмерное наслаждение, которое доставляли Конту альтруистические чувства? Amour?

Молодые цивилизации находят большое наслаждение в церемониях и формальностях; не забывать об этом, говоря об искусстве!

Говорю для тех, кто не думал об этом: мы предаемся состраданию не для того, чтобы оно вызвало в нас приятные ощущения (это вовсе не так, разве только у редких людей), но потому, что оно всегда вызывало в нас приятные ощущения; по той же причине зверь любит свое потомство и т.д. Мы говорим «да» этому чувству, когда оно уже здесь!

«Le long espoir et les vastes pensées» – Лафонтен.

Какое мне дело до людей, впадающих в идиотскую раздражительность, если они не принимаются немедленно поклоняться состраданию!

Сбрасывать с себя все человеческие, моральные и социальные узы до тех пор, пока мы не начнем плясать и резвиться, словно дети

Я вобрал в себя дух Европы — и теперь собираюсь нанести встречный удар!

Благородные, совлой, правдивые, которым нет нужды притворяться! Потому что они обладают властью и индивидуальностью!

Существование церкви оставляет свободным умам свободу даже перед наукой, даже в наше время!

В Германии почти утрачена потребность, а следовательно, и вкус к простой и безыскусной музыке; поневоле вспомнишь те времена, когда даже добропорядочные женщины не считали себя вполне готовыми ко сну, если на столике перед ними не стояло усыпляющее питье — крепкое, горячее, обильно сдобренное пряностями вино.

Против Шопенгауэра: он выглядел как довольный собой и тем, что может выражаться так же хорошо, как персонажи Расина и Шиллера (у Стендаля). Разумеется, его переполняет страсть, но прежде всего — удовольствие от своей способности говорить красиво.

Отчего люди вздумали чтить кого-то только потому, что он способен к глубокому и разнообразному состраданию и легко им проникается? Это наверняка человек более несчастный, чем другие, ему приходится постоянно думать о том, как утешить, помочь и т.д., — ему приятно чувствовать себя несчастным: 1) потому что несчастье есть следствие наших страданий, 2) потому что оно дает надежду на облегчение, смягчение страданий. Мы почитаем его за то, что оно иное, чем мы ожидали? — Но отчего же мы не презираем его? Оттого, что если мы не будем воспринимать его как нечто достойное уважения, то наше воздействие на него не даст нам приятных ощущений. Мы считаем отвратительным производить впечатление на низкие души. Тогда в нас исчезает и скрытая потребность считать такого человека дельным, добрым, достойным уважения. Кроме того нам не нужна жалость дурных людей, она унижает нас в собственных глазах! Так когда же сострадание не унижает человека? Когда оно возвышает! Это происходит, когда нам сочувствует человек уважаемый (за его душу, ум, положение в обществе и т.д.) или же бог, — то есть в тех случаях, когда уравнивание с другими делает нам честь (что позволяет нам ощущать свое более высокое положение!). Вывод: мы охотно чтим сочувствующих нам, чтобы получить удовольствие от собственного возвышения! или потому что!

Воодушевление, которое в Германии тут же приводит к оболваниванию и раболепию

Результатом абсолютной морали был бы полный упадок, а возможно, и уничтожение человека. Ее нельзя обосновать счастьем!

О наших великих мужах следует сказать: было бы неплохо, если бы в них было побольше гениальности и поменьше актерства!

В современной живописи немецких художников, в музыке немецких композиторов и сочинениях немецких писателей мы различаем самомнение и наигранное величие.

Что значит «хотеть»? Женщины могут заплакать, когда хотят. Мужчины тоже могут хотеть заплакать, но без надлежащего эффекта. В чем же разница? В отсутствии тренировки механизма. — Мы можем хотеть говорить четко, однако никто нас не понимает. — Значит, успешность или неуспешность не связаны с понятием «воля». Тогда остается: страстное желание, т.е. наличие представления и ценностной оценки.

Какое прекрасное время для свободных духом — и пропадает бесполезно!

Эпоха поддельной оригинальности (в качестве возбуждающего средства)

Преимущество одиночества: обращаем всю свою природу, в том числе ее расстройства, против своего главного объекта, а не против других вещей и людей: проживая таким образом его жизнь!

Почему я препятствую страсти?

Я мог бы изложить свое дело в полный голос, страстно и увлекательно, так, как его ощущаю, — но после этого я был бы едва жив, страдая и стыдясь за свои преувеличения, разглагольствования и пр. Другие полностью обретают свой дух лишь в страсти, я же — в страсти подавленной и побежденной. Мне приятно все, что вызывает в моей памяти это состояние!!

Вера в порочность эгоизма сделала людей слабыми. Греческие философы учили, что вера в глупость нефилософов есть причина их несчастий.

Пока еще нет великих людей, обладающих даром убеждения, — но все остальное уже созрело для полного переворота: принципы, недоверие, разрыв всех договоров, привычка и даже потребность в потрясениях, недовольство.

Religion nouvelle

Проанализировав то, на чем основывается мое религиозное чувство, я пришел к выводу, что мужество есть самое возвышенное из чувств.

Ошибка ему не хватает гордости, чтобы чувствовать отвращение к льстецам.

Никогда прежде гнев не достигал такого мрачного величия и богатства возвышенных оттенков, как у иудеев. Разве можно сравнить гнев Зевса с гневом Иеговы! Они перенесли на него гнев своих пророков. Так гнев стал священным, а потому благим. Но иногда эти грозовые облака прорезал луч отеческой доброты — на фоне такого пейзажа Христос грезил о своей радуге, о небесной лестнице бога к человеку; такое могло произойти только у народа пророков, и нигде больше!

Наука принесла много пользы; в наше время, из-за недовольства религиями и близкими к ним вещами, возникло желание подчинить<ся> ей полностью. Но это заблуждение! Она не может повелевать, определять путь! Она может быть полезной, только когда мы будем знать, куда идти. В целом можно отнести к мифологии веру в то, что познание всегда обнаруживает наиболее полезное и необходимое человечеству: оно способно как сильно навредить, так и принести пользу. — Высшие формы морали, вероятно, не смогут существовать при ярком свете.

Испытывать сострадание и не иметь возможности помочь — что может быть горше? Сублимация жестокости: вызывать сострадание. Христианин стремится заставить бога страдать.

Прекрасное: каждый называет прекрасным то, что имеет зримые черты чего-то для него приятного (или полезного), или пробуждает воспоминание об этом, или обычно кажется связанным с ним.

Один и тот же инстинкт может под воздействием порицания, которое вызывает данный поступок, проявиться как трусость или, под воздействием похвалы, как покорность. NB. Возможно, мне не стоило бы говорить о сублимации; есть два вида развития: один — ведущий к угасанию, сопровождаемый противоречивыми чувствами, другой — цветущий, уверенный в собственной полезности. (Зло как меланхолия

Огонь в теле, снег на голове и рот, полный черного дыма, подобно Этне, — Савонарола

Длинные тени, отбрасываемые христианством (такие философы, как Сократ, тоже внесли свою лепту): они убедили людей в том, что альтруизм есть источник счастья, и ослабили их пружины (индивидуальную страсть), забрав у людей доверие к ним. С этих пор всякая мораль стремится завоевать симпатии: превзойти христианство в любви к человечеству — породить песок и кашу! Разрушить основы христианства — задача науки! Однако это значит, по нынешним понятиям, сделать людей злыми, эгоистичными и т.д.

8 [103]

Удивленный проявлениями инстинкта, который, казалось, хотел завладеть им, он злился, обращался с ним настолько бесцеремонно, насколько это было возможно, но, убив его, тут же впал в рассеянность и освободился от него, публично заявив о своем успехе.

Одна единственная идея порождала в нем тысячу других, незначительное слово могло увлечь его в высшие сферы, куда здравая логика не всегда следовала за ним, зато дух непрерывно давал о себе знать. Чтобы прийти в состояние возбуждения, ему не требовался второй человек. Он тотчас же забирался очень далеко, но при этом обращал внимание на то, способен ли кто-нибудь следовать за ним.

civilisation' всегда немножко была «его личным врагом», как сказал Талейран,—

«В мире не существует ничего благородного и ничего низкого». Je suis lâche, moi, essentiellement lâche. Наполеон был выше honneurs!

«Даю слово, мне отнюдь не неприятно делать то, что мир называет бесчестным поступком».

Мои тайные наклонности, après tout суть свойства природы, противоречащие тому притворному величию, которым мне приходится себя украшать, но они являются неиссякаемым источником, помогающим мне играть с любой верой в мире (обманывать тех, кто якобы знает меня)

До сих пор музыка никогда не изображала разгневанного бога. — Вотану свойственна слабость немецкого характера, он хочет слишком многого и ничего совершенно определенного. Его гнев не стоит даже упоминания рядом с гневом бога у Микеланджело — зато у последнего присутствует только одна эта идея.

«Солдаты, возбужденные победой, преисполняются такой гордости, что их с трудом удается спустить на землю».

Страх перед любыми деспотами — это страх порицания за малейшее упущение; чувства и дух умолкают, поскольку нет возможности обменяться с кем-то своими чувствами или даже самыми незначительными мыслями. Так самые разные люди приравнивались друг к другу и, наконец, делались равны. Деспот, имеющий направленные вовне планы, пренебрегает мелкими победами, которые он мог бы одержать над своим окружением; к каким бы приемам обольщения он ни прибегал в своем стремлении подчинить их, стоит ему добиться желаемого, как он уже не думает о том, чтобы сделать свое иго и себя самого приятным.

власть женщин сделала французских королей слабыми; при дворе Наполеона они должны были служить лишь украшением.

Наполеон был убежден, что у французских женщин больше ума, чем у мужчин—он часто говорил, что воспитание, которое они получают, прививает им известную ловкость, от которой приходится защищаться.

Наполеон называл того, кто отдавал ему всего себя, все свои чувства и мнения; он часто повторял: необходимо отдавать все, вплоть до самой малой из своих старых привычек, оставляя себе не более одной мысли — той, что связана с его интересами и его волей.

«Я имею право на все ваши жалобы отвечать своим бессмертным moi. Я стою особняком от всего мира, я не принимаю ничьих условий». «Вы должны подчиняться любым моим фантазиям и находить вполне естественным, что я предаюсь подобным развлечениям».

«Военное ремесло воспитывает в генералах ту прямоту, которая не позволяет им скрыть даже свою большую склонность к зависти: привычка сражаться с врагом в открытом бою приучает их ничего не скрывать, любое сопротивление представляется им сражением».

Гигантский план: он готов его разрабатывать, готов выполнять его — периодически возводя его фундамент. Одержимый одной лишь этой мыслью — освободившись от второстепенных впечатлений, которые могли бы задержать его проект. Благодаря своему широкому и проницательному уму и упорству воли, он человек исключительный. Если бы его целью было благо человечества, он был бы величайшим из людей.

Снедаемый тревогой, подозрениями и недоверием, раб своих внутренних страстей, страшащийся любой власти, даже той, что создана им.

Большой вопрос.